Текст книги "Декабристы в Забайкалье"
Автор книги: Алексей Тиваненко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Известно, что, живя на поселении, Николай Александрович несколько раз принимался рисовать виды Селенгинска, Посадской долины и своей усадьбы. Однако хозяйственные заботы все время отвлекали от окончания начатых работ. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев сетовал, что «брат, нарисовавший акварелью так много прелестных видов Читы и Петровска, не оставил ни одного Селенгинского, хотя имел твердое намерение сделать их несколько и даже часто приготовляя все необходимое для выполнения. Уверенность, что это всегда можно сделать, была причиною, что ничего не было сделано». Тем не менее художник-декабрист все же сумел занести в свой походный (темно-коричневый тонкий кожаный переплет) альбом зарисовки забайкальских пейзажей, виды бурятских юрт, сцены хозяйственных занятий, отдельные предметы этнографии. Известно и несколько глазомерных планов окружающей местности, выполненных по просьбе родных.
Любопытно, что на создание живописной картины Н. А. Бестужева не подтолкнул даже приезд известного польского художника и революционера Леопольда Немировского, некоторое время жившего вместе с хозяином и коллегой по искусству в одной избе. Николай Александрович лично выбрал удобное место под скалой, сам устроил ему складной столик и укрепил зонтик от палящих лучей солнца. А когда польский художник обосновался здесь на целый день, Бестужев носил ему из дома чай и обед.
Созданная картина имела «па первом плане справа» отвесную гранитную скалу, «из-за которой виден наш дом, Селенга, острова и старый город с древнею церковью». Леопольд Немировский попросил Бестужева принять в дар копию только что сделанной работы, но декабрист вежливо отклонил предложение, ответив, «что найдет еще лучшую точку для пейзажа». «И точно, нашел, и начал, и почти кончил, – вспоминал М. А. Бестужев, – но работа опять затянулась. Куда девался, или куда дел этот пейзаж, я по могу сказать, но его не нашел я в его портфеле с другими видами Читы и Петровского завода». Что касается вида Посадской долины кисти Л. Немировского, то он будто бы был выгравирован в Лондоне и издан в альбоме вместе с другими работами художника.
Из иностранных профессиональных художников, гостивших подолгу в доме «государственного преступника» на берегах Селенги, назовем еще шведа Карла Петера Мазера (1849 год) и англичанина Томаса Уитмена Аткинсона (1848 и 1854 годы). Нет сомнений, что такие встречи были особенно приятны Николаю Александровичу. Он находил время, чтобы нарисовать и оставить на память их портреты, а также сопровождал их в поездках по Селенгинскому краю.
И все же Селенгинск сыграл важную роль в художественном творчестве Николая Бестужева. Здесь он начал осваивать совершенно новую для себя живопись масляными красками. Тому были две причины: резко ухудшившееся зрение в результате семнадцатилетнего напряженного труда над акварельными портретами и просьба горожан Селенгинска принять участие в украшении нового собора, построенного в 1846 году на собранные средства. Уже к началу весны следующего года он выполнил несколько образов, а в иконостас – большую икону «Благовещение господне». М. К. Юш-невская в 1847 году уведомляла И. И. Пущина: «Николай Александрович рисует образа». А А. Е. Розен сообщал Нарышкиным: «Николай расписал алтарь и написал образа для новой церкви в своем городе». Нужно полагать, что в этот период своей деятельности художник-декабрист создал и иконостас в часовне Св. Креста, сохранившийся до наших дней. Известно, что Н. А. Бестужев нарисовал, кроме того, две иконы в часовне близ Селенгинска «на месте битвы русских с монголами». Выполнил он заказ и для Кяхты, о чем его брат Михаил писал М. И. Семевскому: «Когда вам случай доведет быть в Кяхте, то при выезде из Троицкосавска в Кяхту на шоссе направо вы увидите кладбищенскую церковь, в восточной стене которой вставлен образ этого святителя (Иннокентия Иркутского. – А. Т.)» писаный масляными красками во весь рост. Это работа брата Николая». В Кяхте же был исполнен еще один заказ – образ «Спасителя».
Освоению нового приема живописи во многом помогал, надо думать, церковный художник Г. С. Баташев, «выписанный» из Иркутска зажиточными селенгинцами для выполнения работ по украшению новопостроенного собора. Поселившись на усадьбе Бестужевых, он превратил их дом в живописную мастерскую, заполнив все углы мольбертами, картонами эскизов, ящиками с красками, полотнами с начатыми и оконченными образами. Даже столы и скамейки – и те были завалены красками, палитрами и кистями. Любовно прозванный ввиду отсутствия одного глаза «Кривым Апеллесом», Баташев был хотя и посредственным художником, но, по словам М. А. Бестужева, «зато он обладал механическими приемами в живописи, приобретенными им долговременным навыком», а поэтому общение Николая Александровича с ним было весьма полезным.
Из числа всех икон, составлявших иконостас этого великолепно украшенного нового собора, «Благовещение господне», икона над левой выходной из алтаря двери, и два «символических» изображения над алтарем были лично написаны художником-декабристом. Все остальное выполнялось Баташевым либо при помощи Бестужева, либо по его эскизам и советам. К несчастью, этот замечательный, судя по отзывам современников, памятник монументального декоративного искусства «сгорел в какие-нибудь два часа по неосторожности сторожа, оставившего огарок непотушенной свечки». Не сохранилось икон и в Кяхтинской кладбищенской церкви, и в часовне на месте давней битвы селенгинских казаков с войсками монгольских феодалов.
Однако большинство (и преимущественно акварельных) работ селенгинского поселенца дошло до наших дней: быстро разойдясь по всему миру, они постепенно оседали в музеях, архивах и частных собраниях.
Бестужевы-литераторы
В один из долгих зимних вспоров Николай Александрович Бестужев отложил перо и задумался. На столе лежала рукопись довольно объемистого, но неоконченного романа «Русский в Париже 1815 года». Тишина. Колеблется пламя свечи. За окном воет забайкальская пурга. Подобные вечера, иногда случавшиеся в годы селенгинского поселения, были истинным наслаждением для декабриста. Освобождаясь от хозяйственных забот, он садился за письменный стол и пододвигал к себе стопку чистой бумаги.
Не писать Николай Александрович не мог. Даже на сибирской каторге давал о себе знать долг профессионального литератора и ученого. Бестужев задумался: а право же, сколько произведений было создано за его жизнь? Опубликованных или оставшихся в рукописи? Обмакнув перо в чернильницу, декабрист приступил к составлению списка по памяти. После двадцать пятой работы Бестужев бросил затею. Подводит память, а созданного за прожитые годы было ох как много. Некоторая часть (главным образом рукописи) хранится здесь же, на книжной полке в его отдельном жилище. А другая? Разбросана по разным журналам, сборникам, альманахам, кое-что выходило в свет и отдельными изданиями. Найти их в библиотеках Забайкалья, тем более при ограничении передвижения, практически невозможно. Что поделаешь – такова судьба «государственного преступника».
Николай Александрович сжал голову руками. Боже мой, как удачно складывалась литературная (и не только) карьера, и как она разом оборвалась после декабрьского вооруженного восстания 1825 года! Он рано занялся писательским трудом: может быть, в подражание отцу Александру Федосеевичу, который был издателем «Санкт-Петербургского журнала» и автором интересного трактата «О военном воспитании». Или стремительно восходящему к литературному Олимпу брату Александру Александровичу (Марлинскому) – общепризнанному основоположнику и теоретику романтизма на русской почве.
Что касается Николая, то его имя как литератора впервые появилось в печати в 1818 году. В журнале «Благонамеренный» юноша выступал с переводами стихов Т. Мура, Д. Байрона, В. Скотта, В. Ирвина. Публиковались и кое-какие научные статьи по истории, физике, математике. (Например, статья «О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям» напечатана в журнале «Сын Отечества» за 1818 год.) Публикации не прошли незамеченными. В 1821 году Бестужева принимают в члены Вольного общества любителей российской словесности, где он сразу же занял заметное место. Как-никак, а уже через год становится членом цензурного комитета (редакционной коллегии), а еще через два года оп – цензор прозы, или главный редактор всех прозаических произведений. Более того, Николая Александровича выбирают даже кандидатом в помощники президента общества.
Счастливые были годы. Небывалый взлет творческой активности. Что ни заседание общества – то чтение новых литературных и исторических работ Бестужева. А сколько было мыслей и проектов по оживлению российской словесности! Программа, опубликованная в 1818 году, составлена при его непосредственном участии: «Описание земель и народов. Исторические отрывки и биографии знаменитых людей. Ученые записки. Все любопытное по части наук и художеств». (Замечаете, «и художеств»! Даже здесь дар живописца находит применение.)
Первые серьезные литературные произведения Николая Бестужева прямо вписывались в намеченную программу. Однако его «путевые очерки» (например, «Толбухинский маяк») резко отличались от распространенных тогда сентиментальных описаний путешествий. Вместо праздного собирателя впечатлений в литературу вошел человек думающий, внимательный исследователь социально-политической жизни и быта западноевропейских стран. Не зря его «Записки о Голландии 1815 года» помимо журнала «Соревнователь просвещения и благотворения» сразу же вышли отдельным изданием (в 1821 году). А сколько шума наделал очерк «Об удовольствиях на море», опубликованный в «Полярной звезде» за 1823 год! П. А. Муханов говорил, что «ясная» проза Бестужева (Н.)» является «венцом прозаической части альманаха». Это что – значит, по стилю изложения очерк превосходит даже две повести А. А. Бестужева [Марлинского I – «Замок Нейгаузен» и «Роман в письмах», напечатанные, в том же номере? Выходит, что да. Это подтверждает и такой известный французский критик, как Д’Арленкур: Николай Бестужев «гораздо умнее и дельнее брата своего, Марлинского, и писал лучше его».
В 1825 году в столичных изданиях вышло сразу четыре литературных произведения морского офицера: в «Полярной звезде» – «Гибралтар», в «Северных цветах»– «Трактирная лестница», в «Сыне Отечества» – «О новейшей истории и нынешнем состоянии Южной Америки», а в «Записках, издаваемых Государственным адмиралтейским департаментом, относящихся к мореплаванию, наукам и словесности» (ч. VIII) и отдельной книжкой – «Выписки из журнала плавания фрегата «Проворного» в 1824 году». Одновременно Бестужев по повелению Адмиралтейского департамента плодотворно работает над «Опытом истории Русского флота».
И вот трагедия 14 декабря 1825 года. Кого-то она сломила, кто-то упал духом, но многие, напротив, обрели новые силы в борьбе с царизмом. И среди последних – Николай Бестужев. На сибирской каторге начался новый, «революционный», этап его литературной деятельности. В темных казематах тюрьмы были задуманы и частично написаны подробные воспоминания о тайном обществе, о событиях на Сенатской площади, о лидерах вооруженного восстания. Мемуарная проза Николая Александровича, имевшего острый и точный глаз живописца, особенно примечательна. Одни только «Воспоминания о Рылееве» и статья «14 декабря 1825 года» чего стоят: по единодушному мнению исследователей, это самое лучшее, что имеется в декабристской мемуарной литературе.
«Дневной свет не много баловал нас, – вспоминал о своем брате М. А. Бестужев, – наступали в каземате сумерки, при тусклом свете сальной свечи он читал новые журналы, пробегал газеты, а ночью дописывал свои обширные статьи о свободе торговли, об электричестве, о внутренней теплоте земного шара и набрасывал заметки для большого сочинения – о часах».
В числе значительных литературных произведений, созданных декабристом на каторге, были также повести «Русский в Париже 1815 года», «Путешествие на катере», «Известие о разбившемся российском бриге «Фальке» в Финском заливе у Толбухина маяка, 1818 года октября 20 дня», рассказы «Похороны», «Отчего я не женат» («Шлиссельбургская станция»), статья «О свободе торговли и вообще промышленности» и другие. Причем отдельные рукописи знаменовали какие-то новые направления в русской литературе. Например, рассказ «Похороны» (1829) стал одним из первых произведений, в которых обличались фальшь и духовная пустота аристократических кругов. В сибирских тюрьмах родился писатель, имя которого ныне стоит в ряду зачинателей психологического метода.
Выйдя на поселение и получив кое-как возможность совершать из Селенгинска кратковременные поездки по Забайкалью, писатель-декабрист вернулся к своей прежней и любимой теме – путевым очеркам. Один из них – «Гусиное озеро»– стал первым естественнонаучным и этнографическим описанием Бурятии, ее хозяйства и экономики, фауны и флоры, народных обычаев и обрядов. В этом очерке вновь ярко сказалась многосторонняя одаренность Бестужева – беллетриста, этнографа и экономиста. Не зря «Гусиное озеро» по своим литературно-художественным и научным достоинствам признано сегодня одним из лучших образцов русской журналистики и этнографии того времени. Не уступают ему по значению и крупные статьи – «Бурятское хозяйство», «Очерки Забайкальского хозяйства», «Новоизобретенный в Сибири экипаж». Из опубликованных работ можно назвать также заметку «Об аэролитах, выпавших близ Селенгинска», которая до сих пор является единственным научным сообщением на данную тему. Селенгинские произведения декабриста, увидевшие свет при жизни автора, были напечатаны нелегально, лишь под псевдонимами, при активном содействии влиятельных друзей.
Однако далеко не все, что Бестужев пытался опубликовать, находило дорогу к издателям. В 1840 году он писал брату Павлу: «Я <…> начал кое-что, которое кончив и переписав, пришлю вам для опыта, делайте, что хотите». В 1851 году декабрист пытался нелегальным путем опубликовать свою повесть «Русский в Париже 1815 года». Через кяхтинскую контору Д. Д. Старцева сочинение было послано иркутскому купцу В. Н. Баснину для передачи И. С. Персину – врачу и другу селенгинских поселенцев. Тот увез рукопись в Петербург, но не нашел издателей. «Твой Русский в Париже оказался к переделке неудобным, – писал Персии Н. А. Бестужеву после возвращения в Иркутск. – Много нужно уничтожить, иначе не напечатать. Перешлю его тебе обратно по мореставу».
В Селенгинске же, будучи задавленный заботами о хозяйстве, Бестужев по смог или не успел осуществить многого, а некоторые его художественные и научные работы были навсегда утрачены во время ожидавшихся полицейских обысков. Среди незавершенных были крупные, по воспоминаниям М. А. Бестужева, работы – «Система мира» и «Упрощение устройства хронометров»; среди утерянных – статьи «О необходимости, создания улучшенного овцеводства в Селенгинске», «О найденных ирригационных сооружениях в Забайкалье», «О наскальных изображениях вблизи Селенгинска», «Несколько надписей на Селенге» и другие. В числе последних крупных литературных произведений, которые Николай Александрович завершил незадолго до своей кончины, была повесть «Русский в Париже 1815 года», впервые напечатанная при содействии сестры Елены в 1860 году вместе с другими рукописями, созданными в Сибири отдельным сборником «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева» (М., 1860).
Михаил Александрович Бестужев почти до конца жизни находился как бы в тени своих знаменитых братьев. Однако талант его как литератора (в частности) медленно пробивал себе дорогу. В молодости– он, как и Николай, занимался переводом западноевропейских классиков, писал не дошедшие до нас повести о морской жизни, занимался фольклором и этнографией. Однако в его творчестве наметился уклон в поэзию. О своих ранних стихах Михаил отзывался скептически: «…Тут были и замки, и ливонские рыцари, и девы, и новгородцы». В то же время он написал знаменитую в будущем сибирскую песню декабристов «То не ветер шумит…»– о подвиге Сергея Муравьева-Апостола и его полка в Отечественной войне 1812 года. Свою приверженность патриотической теме он сохранил и в годы сибирской каторги. Так, в 1829 году он посвятил М. И. Муравьеву-Апостолу стихотворение «Еще ко гробу шаг…», а через год создал «Песню», в которой преобладала тема «борьбы с судьбою в Сибири дикой», полночной, «одичалой» и прозвучала мысль, что страдания узников были не напрасными – они принесут народам счастье и «луч улыбки». Тогда же М. А. Бестужев начал серию статей по краеведению Бурятии. Большой интерес представляет, в частности, его «Дневник нашего путешествия из Читы в Петровский завод», где помещены краткие сведения о бурятах и «семейских» крестьянах.
Однажды в казематах Петровской тюрьмы Михаил Александрович вызвал сенсацию среди соузников. Можно понять удивление товарищей, когда в один из вечеров ничем не выделявшийся Бестужев прочел повесть на морскую тему – «Случай – великое дело». Отзывы о ней оказались самыми восторженными, а жены декабристов даже установили очередность чтения ее в своих домах, приглашая в роли чтеца брата Николая, превосходного рассказчика в духе «театра одного актера». За удачным дебютом последовал целый ряд других произведений – повести «Черный день», «Наводнение в Кронштадте 1824 года» и другие.
В Селенгинске Михаил Бестужев на время оставил литературное творчество: заботы по устройству усадьбы, организации школы и мастерской, выполнение многочисленных заказов на «сидейки» и тарантасы собственной конструкции отнимали все свободное время. Тем не менее он живо интересовался местным фольклором и хорошо его знал. Это видно из его статей, по которым «пригоршнями» рассыпаны этнографические и фольклорные материалы – о ламах, о тибетской медицине, об амурском сплаве и так далее. Дарования М. А. Бестужева как публициста проявились в 1862 году с публикацией в шестом номере газеты «Кяхтинский листок» восторженного очерка в виде письма к сестре Елене о поездке в Кяхту.
Подлинный талант Михаила Александровича как писателя раскрылся лишь после смерти брата Николая. Этому во многом способствовал московский историк М. И. Семевский, настойчиво советовавший декабристу написать воспоминания о жизни Бестужевых на каторге и в ссылке. Он сумел убедить Михаила, что лучшим памятником и его талантливому брату, и всем товарищам по борьбе и каторге станет публикация малоизвестных соотечественникам сведений об их героической жизни.
Оставшись последним членом Селенгинской колонии декабристов, Михаил Бестужев приступил к выполнению настоятельной просьбы и понемногу втянулся в работу, создав три варианта рукописи. В «Записках» есть все: от дня вооруженного восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года до времени селенгинского поселения. Михаил подробно рассказал о жизни своей и брата Николая, о приезде сестер, о гостях их усадьбы в Нижней деревне, о переписке, об истории заштатного городка и его обывателях. Редактор первого издания «Воспоминаний братьев Бестужевых» (Петроград: Огни, 1917) П. Е. Щеглов так оценивал труд Михаила Александровича: «Читая их («Записки». – А. Т.), просто не веришь тому, что их писал человек за 60 лет, человек, отбывший заключение в крепости, и каторгу, и ссылку. Кажется, наоборот, что все это записывалось на другой день после свершения. Жар юности Михаил Бестужев донес до своей могилы нерастраченным».
Литературной деятельностью последний селенгинский поселенец продолжал заниматься и в Москве, куда переехал в 1867 году больным стариком. Здесь он написал не менее интересные очерки «Мои тюрьмы», Жизнь декабриста заканчивалась в большой нужде и бедности, но он не просил помощи со стороны. И не мог отказаться, когда его московские друзья добились от Литературного фонда единовременного пособия. Председателя фонда Е. П. Ковалевского растроганный вниманием Бестужев благодарил за присланную тысячу рублей и сообщал, что принял их «как лестный знак признания литературных достоинств в двух его покойных братьях образованнейшей частью молодого поколения и вместе с тем как изъявление горячего сочувствия к положению его семейства в Сибири». В 1869 году М. А. Бестужеву была назначена ежегодная пенсия Литературного фонда, но пользоваться ею долго не пришлось: через два года бывший «государственный преступник» скончался.
Однако слава Бестужевых-литераторов не умерла с Михаилом Александровичем. Она продолжала жить и еще более разгораться благодаря усилиям их престарелой сестры Елены. М. И. Семевский помог раскрыть на закате жизни и ее природные литературные способности. Став обладательницей большого личного архива братьев, Елена Александровна стала признанным историографом декабристского древа Бестужевых. Уже в 1860 году при ее содействии был издан сборник «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева» (М., 1860), в который вошли как ранее опубликованные произведения Николая Александровича, так и рукописи, написанные им в Сибири. Она же автор интересной статьи «К биографии Николая Александровича Бестужева» (Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина. – М., 1902. – Ч. 10).
«Почему не выдумать другого движителя»
В период заключения в казематах Петровского Завода у Михаила Александровича проявился талант не только литературный, но и сугубо технический. Он считался хорошим мастеровым, учителем, изобретателем, переплетчиком… Если у брата Николая заветной мечтой было создание самых точных астрономических часов, у Константина Торсона – строительство молотильной машины, то Михаил Бестужев был поглощен идеей сконструировать принципиально новый корабельный двигатель (тогда это слово звучало как «движитель»). Окончив в 1817 году Морской корпус, новоиспеченный офицер «поступил под опеку» Константина Петровича Торсона. В 1823–1825 годах М. А. Бестужев даже помогал К. П. Торсону в разработке его корабелостроительных проектов, и в частности участвовал в оснащении вооружением образцового парусного корабля «Эмгейтен».
Оказавшись на сибирской каторге, учитель и ученик продолжили работу над своими проектами преобразования Российского флота. В Читинском остроге, закованные в цепях, Торсон и Бестужев закончили проект «составления корабельных мачт», разработали новые конструкции набортных шлюпок, катеров и баркасов, изобрели «пильную машину, чтобы экономически выпиливать корабельные шпангоуты и прочие кривые деревья».
Но моряки-декабристы смотрели вперед своей эпохи. Их очень беспокоило то обстоятельство, что пароходный флот развивался чрезвычайно медленно. По рекам и озерам не только России, но и других стран уже плавали корабли с паровыми двигателями. Однако большие гребные колеса сообщали судну ограниченную скорость. Такие пароходы были хороши для буксировки барж со строительными материалами и коммерческими грузами, однако они не годились при военных действиях, когда скорость судна и защита лопастей колесных двигателей от вражеских ядер выступали на первый план.
Как-то в Читинском остроге Константин Петрович Торсон предложил Михаилу Александровичу продумать вопрос об улучшении коэффициента полезного действия пароходных колес. Подумав немного, Бестужев возразил: «Для чего изобретатели привязались к одной идее колес, как будто механика но может ничего выдумать лучше? Почему не выдумать другого движителя, который мог бы быть скрыт в подводной части корабля и таким образом, естественно, будет предохранен от действия ядер?»
Даже такой общепризнанный авторитет в корабелостроении, как К. П. Торсон, изумился смелой мысли своего ученика. «Критиковать легко, творить трудно», – произнес в задумчивости Константин Петрович, и на этом дискуссия оборвалась.
Но Михаил Александрович не спал всю ночь, захваченный своей идеей кардинального изменения корабельного двигателя. А утром, уставший от бессонницы и творческих дум, он показал Торсону черновые наброски изобретения. Так родилась идея принципиально нового двигателя, который завоевал мир лишь спустя 15 лет после смерти автора.
С нескрываемым удивлением рассматривал Константин Торсон гениальный проект своего ученика. Профессиональный моряк-конструктор, он сразу же понял, что перед ним корабль будущего. У него нет традиционных гребных колес. Движение осуществлялось при помощи двух закрытых цилиндров, вставленных в подводную кормовую часть корабля. Двигающиеся по ним глухие поршни попеременно всасывали и выталкивали упругие столбы воды, создавая тем самым постоянное движение судну.
Выйдя на поселение, Михаил Бестужев среди полупустынных селенгинских степей мысленно бороздил моря и океаны на своем корабле будущего. Он прорабатывал в голове всевозможные ситуации, в которых мог оказаться и новый двигатель, и сам корабль. Лишь спустя много лет декабрист отправил вице-адмиралу М. Ф. Рейнеке – известному гидрорографу и своему старому другу – чертежи и подробное описание своего изобретения. «Этот механизм, – подчеркивал Михаил Александрович, – очень прост: глухие поршни в глухих цилиндрах не требуют тщательного надзора, а попеременное их действие имеет совокупное действие, доставляющее поступательный ход судна вперед; и вместе с сим дает возможность усилить действие руля, когда потребуется быстро уклонить судне в сторону. Тогда <…> только стоит удержать один пистон, чтобы другой помогал рулю».
Нам не известно, как поступил М. Ф. Рейнеке с изобретением селенгинского узника. Но совершенно точно, что царское правительство по-прежнему не спешило совершать техническую революцию в Российском флоте. И поэтому неудивительно, что первые пароходы с водометными двигателями появились на родине Рейнеке – на реке Рейн в Германии. Узнал об этом Михаил Александрович с большой радостью: он был уверен, что двигатели на этих кораблях смонтированы по его проекту. Одно только угнетало бывшего моряка – судно будущего построено не на российских верфях, а за границей.
Тем не менее факт появления пароходов с водометными двигателями в Германии дошел до Сибири и значительно прибавил авторитета к имени М. А. Бестужева. Люди, знавшие о корабелостроительных увлечениях селенгинского узника, расценили это как воплощение его мечты, к которой тот шел многие годы. Михаил Александрович быстро завоевал популярность, как признанный теоретик и конструктор Российского флота. По крайней мере, когда в середине прошлого века компания иркутских купцов предприняла сплав каравана из 60 барж с переселенцами вниз по Амуру, иной кандидатуры капитана, как М. А. Бестужев, не нашлось. Тем более, что бывший моряк после сдачи грузов в Николаевске должен был отправиться далее в Америку и купить там речной пароход для судоходного сообщения по Амуру. Естественно, ему же доверялось самостоятельно решить, какой тип парохода выбрать – колесный, винтовой или гидравлический.
Как конструктор последнего типа двигателей, Михаил Бестужев не сомневался в выборе. Вице-адмиралу М. Ф. Рейнеке в этой связи он писал: «Касательно же выбора из трех родов пароходов я бы отдал гидравлическому, и если этот род уже вошел в употребление, по примеру рейнских пароходов, и в Америке, то я непременно куплю гидравлический, как самый удобный для плавания по реке, где при крутых поворотах между гранитных скал быстрота течения увеличивается. Этот род пароходов еще и потому близок моему сердцу, что основная идея движителя пришла мне на ум тридцать лет тому назад в Чите».
Поездка в Америку и покупка там парохода не состоялась, но плавание по Амуру М. А. Бестужев все же совершил в 1857 году, еще находясь на положении селенгинского поселенца. За эту навигацию по ходатайству купечества декабристу разрешили переехать в Москву на жительство, где он и скончался в 1871 году.
Первые пароходы с гидравлическими двигателями («Колывань» и «Новинка») были построены в России лишь в 1886 году, через 15 лет после того, как перестало биться сердце их изобретателя.
«Новоизобретенный в Сибири экипаж»
Как Зуевская падь являлась для Николая Александровича своего рода творческой лабораторией на природе, так и обширная мастерская в Посадской долине была желанным местом, где Михаил Александрович проводил значительную часть времени. Нанятые 30 человек работников из среды местных бурят под надзором декабриста пилили, строгали, ковали, точили, красили, лакировали, изготовляя домашнюю мебель и таранта-сы-«сидейки» оригинальной конструкции. Мастерская эта хотя и не приносила больших доходов, однако давала заработать десяткам бедняков-крестьян. А для местной детворы заведение являлось, скорее всего, школой, в которой они познавали премудрости слесарно-столярного мастерства.
Оригинальные «сидейки», в большом количестве изготовлявшиеся под авторским надзором Михаила Александровича Бестужева, быстро расходились в ближние и дальние уголки Сибири и вскоре стали называться «бестужевками». Слава о них даже превзошла известность водометного двигателя «государственного преступника».
История эта началась еще в казематах Петровского Завода. Собираясь выйти на поселение, братья-декабристы приступили к строительству двух больших грузовых телег и небольшой «сидейки»-одноколки. Решив применить вместо железных рессор упругие, из дерева, Бестужевы вряд ли тогда предполагали, что их очередному техническому новшеству предстоит большая жизнь. Однако по-настоящему они оценили свое изобретение лишь в Селенгинске, когда поиск удобного земельного надела потребовал от новых поселенцев частых поездок по окрестным урочищам. «Ты не можешь представить, – писал Николай Александрович в октябре 1839 года сестре Марии, – какое наслаждение кататься на такой ровной земле, на нашем кабриолете, совершенно особенной конструкции, и столь покойном, что самые лучшие рессорные экипажи ничто в сравнении с ним».
Деревенские и улусные мужики всегда подходили к «сидейке» Бестужева, внимательно осматривали ее и удивленно качали головами. Надо же, как просто! Обыкновенные деревянные жерди: нижние концы их скреплены с оглоблями, а на верхних приделано сиденье для возницы. Не надо никаких железных рессор и сложной конструкции для их удержания. А здесь длина жердей и упругость дерева превращали езду по горным дорогам Забайкалья в мягкое и медленное покачивание. Кроме того, легкость и небольшие размеры «сидейки» позволяли въезжать даже туда, куда могла пройти лишь вьючная лошадь.
Справедливости ради надо сказать, что к приезду Бестужевых селепгинцы почти не пользовались тяжелыми четырехколесными телегами по причине песчаной местности и крутизны холмов. Здесь в ходу были довольно простые и легкие одноосные «сидейки», почти такие же, на какой прибыли братья-декабристы. Однако селенгинцы никак не могли избавить свои тележки от изнуряющей тряски при езде по степным каменистым россыпям. Главное достоинство их заключалось лишь в том, что «сидейки» не переворачивались на быстром ходу. Впрочем, сами декабристы считали, что они видят перед собою не традиционные для селенгинцев повозки, а неудачное подражание накануне посланному Старцевым экипажу собственной конструкции, надо полагать, одному из первых прототипов знаменитой «бестужевки». Николай Александрович как-то даже написал, что «крайне удивился, когда по приезде в Селенгинск нашел через год бесконечное число подражаний».
