332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Леснянский » Дежурные по стране » Текст книги (страница 8)
Дежурные по стране
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:54

Текст книги "Дежурные по стране"


Автор книги: Алексей Леснянский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Андрей, я здесь ни с кем не сплю. Я людям пытаюсь помочь.

Но Вася скорее бы дал себя растерзать, чем дать, как ему казалось, слабину, потому что даже первоклассник знал, что бескорыстно делать добро глупо, смешно, немодно и невыгодно. Так двадцать процентов, опираясь на шквальную поддержку Средств Массовой Информации, возобладали над восьмьюдесятью. В общем, диалог приятелей продолжался в привычном русле.

– Зачем тебе столько бабок? – спросил Лимон.

– Развлечься хочу по-крупному.

– Не понял.

– Деревню с потрохами куплю.

– За сто пятьдесят косарей?

– Это я ещё завысил цену… Бары, девки – всё надоело. Экстрима хочу.

– Понимаю.

– Ни фига ты не понимаешь.

– А тачку не жалко? Тебе же её родоки на восемнадцать лет подарили. Между прочим, на их деньги иномара куплена, – куснул Лимон.

– Типа, ты на кровно заработанные гуляешь, – огрызнулся Вася в ответ.

– Ладно, не кипятись, – Лимон открыл спортивную сумку. – Здесь всё до копейки. Пересчитывать будешь?

– Верю… Короче, Андрюха, просьба у меня к тебе есть.

– Говори.

– У тебя же вроде батя на госзаказе сидит.

– Но.

– Не в курсе, по какой цене мясо скупает?

– Говядина – девяносто четыре рубля за килограмм. Слышал, как он с поставщиками по телефону базарил.

– Это же на двадцать четыре рубля больше, чем предлагают деревенским перекупщики, – подумал Вася, а вслух сказал: «Мне нужно сдать двадцать тонн».

– Где столько возьмёшь?

– С этой деревни соберу.

– Зачем тебе это?

– Финансовый интерес имею. Если поможешь, скину цену с тачки. Не за сто пятьдесят, а за сто двадцать отдам. Тридцать кусков уступлю… Подумай.

– Заманчивое предложение, – вяло произнёс Лимон. – Только сначала объясни, чё у тебя на рукаве. Я такую же повязку видел у Левандовского. Фишка что ли новая?

– Вроде того… Что думаешь насчёт моего предложения?

– Замётано… Только вот что. Иномару куплю за сто пятьдесят, как договаривались.

У Васи поднялись брови:

– А скидка за услугу? Рождественская, Лимон. Я же от чистого сердца.

– Пошёл ты со своей скидкой, Молотобоец. Ты меня, как вижу, за продажную тварь принимаешь. А почему не пятьдесят сбросил? Почему не двадцать, а именно тридцать? Иудушку во мне увидел, – да? Думаешь, что я уже просто так помочь не могу? Думаешь, у меня язык отсохнет, если я два словечка за тебя перед батей замолвлю?

– Прости, Андрюха. Я ведь думал…

– Плевать мне, что ты думал, – резко произнёс Лимон. – Иван в отличие от тебя – здравый мужик. Считай, что я у твоего брательника за тридцать кусков пирожки с молоком купил. С ним есть, о чём потолковать. С тобой же мне базарить не о чем. – Лимон поднялся и пошёл к двери.

– Андрюха, тормози. Мне ведь твой отец нужен, чтобы…

– Содрать с деревенских три шкуры, – так? – развернувшись в дверях на сто восемьдесят градусов, бросил Лимон. – Эх, ты… Ладно, помогу. Может, когда наваришься на них, совесть в тебе проснётся, хотя…

– За базаром следи! – вспылил Вася.

– За своим паси! – ответил Лимон в пику Молотобойцеву и вышел.

Вася заметался по времянке как тигр в клетке. Он был вне себя от ярости. Два противоречивых чувства боролись в нём. С одной стороны – ненависть к Лимону за то, что этот человек не захотел его выслушать, с другой – глубокое уважение к приятелю, который на поверку оказался не таким уж плохим парнем, каким его все привыкли считать.

– Докатился, блин, – сев на табуретку, подумал Молотобойцев. – Вроде как всегда отличал правду от лжи, добро от зла. А теперь негодяи под нормальных работают, нормальные – под негодяев косят, чтобы выжить, запутать всех, сохранить душу в неприкосновенности. Маскарад. Карнавал почище бразильского; как хочешь, так и разбирайся, кто перед тобой. Наверху черти в ангелов наряжаются, а внизу это видят, догадываются о подлоге, поэтому сами низы уже в отместку чертей играют. Только ведь верхи со своей маской не сольются, а низы… низы могут и доиграться… Лимон, Лимон… Думаешь, я забыл, как однажды, напившись в умат, ты декламировал нам свои стихи? В них было столько искреннего чувства и понимания жизни во всех её тонкостях, что мы опешили. Зачем же ты, закончив чтение, сказал нам, что это творчество наивного поэта Эрнеста Окаянного из Пензы? Зачем? Зачем ты высмеивал самого себя, с пеной у рта доказывая нам, что это – не ты, что такую доблестную чепуху в наше время могут нацарапать только выжившие из ума идиоты? Почему ты начал доказывать нам, что сейчас надо писать о силе денег, красивом времяпровождении в Куршавеле, диких оргиях в клубах и барах?.. Тогда твои аргументы были очень убедительны, Лимон, и мы соглашались с тобой. Ненавидели тебя и себя, но со всем соглашались, а потом клялись, что заработаем миллионы и купим всех с потрохами, потому что только с набитыми карманами нас будут любить женщины и уважать мужчины. Самое страшное, что твои аргументы и сейчас не потеряли своей чёртовой силы. Только любить и уважать нас никто не будет; нам станут лишь завидовать, – вот и всё. Мы согласно кивали головами, когда ты сказал, что добра больше нет, а есть только два зла, из которых нужно выбрать наименьшее, то есть разбогатеть любой ценой и смотреть на всех сверху. А ведь тогда в «Айсберге» собрались отличные пацаны, лучшие из лучших, но, несмотря на это, мы выходили на танцпол и лапали обнажённые тела бесстыдно красивых девчонок, грубили барменам и творили чёрт знает что. Я никогда не забуду, как Бочкарёв вернулся из туалета и сказал тебе: «Лимон, ты прав во всём. Видишь вон ту пышногрудую блондинку? Так вот я поимел её во все щели, и мы с ней сейчас ненавидим друг друга. Ей действительно не нужны герои, рыцари и поэты навроде твоего Окаянного, а только деньги, дома и машины. За такой подход я её и наказал. Стоило пообещать ей золотые горы, как она тут же отдалась мне в клозете. После того, как всё кончилось, я сказал ей, что она – шлюха, и я знать её не желаю. Вместо того чтобы быть одухотворённым посмешищем, в которое плюются, я сам посмеялся и в какой-то степени наказал большое зло, выступив в роли зла малого. Раз она не хочет жить по принципу «рыцарь-принцесса», значит, мне ничего другого не остаётся, кроме варианта «толстосум – шлюха». Только не думай, что я доволен своей победой и её поражением. У неё – обида, у меня – опустошение. Мы оба расплачиваемся за то, что она перестала быть настоящей женщиной, а я – мужчиной. Подавляющее большинство из них расстаются с невинностью, как с ненужной вещью. За это они будут шлюхами, а мы – подонками».

Вася вышел на улицу и погрузил голову в сугроб. Под надзором Ивана деревенские парни заканчивали обтирание.

– Пацаны, будете работать у меня? – спросил Вася.

– Это смотря, сколько забашляешь. Если две тыщи заплатишь, я готов, – сказал Максим Кичеев, парень двадцати двух лет с копной соломенных волос на бедовой голове.

– Что-то ты свою работу ни во что не ставишь, Кичей. Два косаря предел мечтаний что ли?.. По пять тысяч на рыло даю. Если согласны, представьтесь кратко, а то я некоторых не очень хорошо знаю. Имя, фамилия, год рождения, навыки, умения и так далее.

Парни переглянулись и стали представляться.

– Кичеев Серёга, 80-ого года рождения. На тракторе могу и по хозяйству… Давай, Дрон.

– Ильюха Дронов. С 83-его я. И украсть могу, и покараулить. Своих пацанов не сдаю. Также батя плотничать научил, но это, я думаю, не пригодится. Следующий.

– Лёха Гаршин. Семнадцать с гаком мне. В машинах шарю, в мотоциклах. Движки, короче, за пять секунд перебираю и всё такое. Если не веришь, у всех спроси. Давай теперь ты, Колян.

– Николай, для своих – Колян. А фамилию тебе знать не обязательно. Чё скажешь – сделаю. Всё могу, а по железу ваще всё.

– А меня ты децл знаешь. По лету пару раз бухали с тобой. Миха, если забыл. Удар у тебя здравый. Уважаю.

– Чё нам тоже представляться? – в голос сказали пять оставшихся парней, один из которых продолжил: «Глупо. С детства друг друга знаем. Помнишь, как подсолнухи у деда Зырянова ночью воровали? А как на речке с теми же Антохой и Булыгой»?

– Не помню, – произнёс Вася и продолжил: «Мы с вами, может, и зажигали по детству, но никогда не работали вместе. Вместе гулять и вместе работать – не одно и то же, так что прошу представиться всех».

– Ха, всех – так всех, шеф… Теперь, наверно, так придётся тебя называть. Ладно, от меня точно не убудет. Вовка Остапенко. Я с 81-ого, как и ты. За пять кусков в ад за тобой пойду, если потребуется. Грешники нападут – прикрою. Надо будет – там и останусь. Чутьё у меня, что неспроста ты нас вербуешь. Глаза у тебя ненормально блестят, башка у тебя какая-то ненормальная стала. Вон – хоть песни твои вчерашние взять.

– Антон Варфоломеев. Фронт работы обозначь. Грабить, как я понял, никого не будем. Говори, что за работа, а то я уже нервничаю.

– Петруха Булыгин. Десантура. Разведвзвод. Достаточно.

– Васёк, ну мне ли тебе представляться. Две недели вместе на «Сорокозёрках» жили. Я тебя ещё сети ставить учил. – Молотобойцев строго посмотрел на приятеля. – Понял. Всё понял, Васёк. Забыл – так забыл. Федя я. Фёдор Гуснетдинов. Спец в охоте и рыбалке. Все места знаю.

Иван Молотобойцев терялся в догадках, чего же хочет добиться от парней его брат. Он уже понял, что после завершения работы Вася заплатит ребятам деньги, полученные от продажи автомобиля, но какой будет эта работа – вот вопрос. Иван ещё вчера заметил, что Вася очень изменился после того, как они с ним расстались четыре месяца назад.

– Что-то не то с тобой, брат, – думал Молотобойцев-старший, пока Молотобойцев-младший занимался наймом на работу. – Ты стал более сдержанным и спокойным. Взбрыкиваешь точно меньше, да и как-то рационально. Скоро остепенишься. Корневой мужик в тебе зарождается, который с землёй и людьми «на ты» говорить будет, просто и ясно говорить. Вот-вот своим умом и себе на уме заживёшь, а в этом сила русской земли. Мужик ведь всегда только делал вид, что под кем-то ходит, потому что, как бы не менялся политический строй, а ему надо было любой ценой при земле остаться. Поэтому, забывая о себе, терпел, всякой власти покорялся, чтобы только пахать, себя и всех кормить. С пренебрежением произносится поговорка: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». А ведь в этой поговорке совсем другой смысл, в ней мудрость крестьянина заложена. Пусть вокруг творится всё, что угодно, а земля не должна пустовать, до последнего обязана обрабатываться. Если уж до невозможности прижали, – только тогда бунт и бунт страшный, чтобы на годы и десятилетия спокойствие для земли выбить. – Иван вздохнул полной грудью. – Да, пустует сейчас пашня, но это только потому, что сама так хочет. Это мысль невыносима моему сердцу, требующему немедленного дела; только земле отдохнуть надо; истощили мы её, засевая по указке сверху не тем и не так. Проверка идёт, многолетняя проверка на вшивость. Первый раз за всю историю земля встала, она нас проверяет. Кто не опустится и пронесёт любовь к ней сквозь чёрное время – всю её возьмёт, всю до последнего клочка. Однажды. Задаром. Раз и навсегда. Заводчиков, фабрикантов и прочих элементов, – которые в эпоху запустения захотят воспользоваться ей не по прямому назначению, не для хлеба, – она отторгнет. Это даже не обсуждается. Как срок придёт, шепнёт нам пашня, что пора, а пока подождём, ничего. И знаю, что государство для восстановления сельского хозяйства одновременно с землёй созреет. Это будет древний зов, вечный зов, которому нет равных. Пахать! Обо всём забыть и пахать, пахать, только пахать. Как ребятишки станем, которым любимую игрушку вернули. Для многих это в первый раз будет. Впервые, к примеру, золотые поля мой сын увидит, и это будет для него таким потрясением, после которого он сможет быть только хорошим и счастливым человеком.

– Иван! Иван! Ваня! Брат, ё, пэ, рэ, сэ, тэ! – сложив ладони лодочкой, кричал Вася в ухо брату. – Где витаешь?! Очнись! Сколько уже можно орать?! Красная материя есть или нет?

– Оставайся у меня, Вася, – невпопад ответил Иван и глупо улыбнулся. – Построиться помогу. Заживём.

– Нет, я не смогу здесь жить, – серьёзно сказал Вася. – Я ведь у тебя в гостях просто энергией подзаряжаюсь, потому что все мы родом из деревни. Тут наши корни, Иван. После того, как у тебя побываю, город больше люблю. Если с концами в деревне поселюсь, затоскую. Оставшись, привыкну. Привыкнув, захрясну. Мне ведь деревня для сверки необходима. Пульс вырабатываю. У города – учащённый, у вас – слабый пока, а мне нормальный нужен, чтобы хорошо себя чувствовать. Нигде мне в полном объёме не нравится, поэтому и мечусь туда-сюда. Полугородской или недодеревенский – вот весь я… Короче, это всё философия, а мне красная материя требуется. Пацанам на повязки. Найдёшь?

– У Люды спросить надо, однако. Думаю, что найдётся для тебя кумач. Горн, случаем, не требуется? А то прямо пионерия какая-то.

– С горном – тоже тема. И барабан бы. Я учился в музыкальной школе, немного умею играть на этих инструментах, – ответил Вася. – А частичку знамени – галстук – на рукав переместим, чтоб не душил. Кто начнёт задавать глупые вопросы, зачем мне всё это надо, будет сразу уволен без объяснения причин. Ваша задача – выполнять то, что я скажу… Говоришь, в ад за мной пойдёшь, Вовка?

– Угу.

– Так вот в ад не надо. Достань горн и барабан. Хоть всю деревню перетряси, а сегодня же принеси мне инструменты.

– Хорошо, Васёк. Считай, что они уже у тебя.

– Вот и славно, – потянувшись, произнёс Вася. – Вижу, что ребята вы толковые. Сработаемся. Значит, с Остапенко – горн и барабан, остальным – точить ножи, готовить паяльные лампы, забыть на месяц о спиртном, найти ещё десять нормальных пацанов, которые согласятся на меня работать. Как протрублю «Зорьку», считайте сезон массового забоя крупного рогатого скота открытым. Это может произойти в любой момент, так что вымойте сегодня уши. И скажите родителям, что цена за кило – девяносто четыре рубля, за базар отвечаю. Как свою скотину заколете, начинаете помогать односельчанам. В деревне много стариков, которые по немощности вынуждены нанимать забойщиков; вы же будете колоть их бычков и тёлок бесплатно. Если узнаю, что кто-то из вас взял с пенсионера деньги, выбью зубы, не цацкаясь. Миха вчера опробовал мой удар. Напомню, что моя фамилия – Молотобойцев. Она происходит от словосочетания «молотом бью». Если вопросов нет – свободны. Ждите сигнала.

Вечером братья совершили конную прогулку по деревенским окрестностям. Вася ехал на спокойной рыжей кобыле, Иван – на холёном сером жеребце. Остановившись в лесопосадке, от которой в обе стороны тянулись запорошенные снегом поля, помолчали. Застывшие в сёдлах, с устремлёнными вперёд взорами, братья напоминали былинных богатырей на пограничье.

– Так и жизнь наша, Вася, – заметил Иван. – Полоса белая, лесополоса, полоса белая, лесополоса. Солнце закатывается. Тронули, пока не стемнело.

– Ага.

– Ничего мне напоследок сказать не хочешь?

– Нет, вроде.

– Ладно, пытать не стану. Только послушай меня. Видишь, как вокруг нас деревья плотно посажены. Сосны копейным частоколом стоят, древко к древку. Ширина лесопосадки – всего шесть метров, а с маху пройти – не пройдёшь. Один, конечно, продерёшься, протиснешься, но с тобой ведь конь; тебе о нём тоже думать надо. Выйдешь в чисто поле один – конец и тебе, и коню. При всём желании ума земле не дашь, так как один управляет плугом, другой его тащит. Так испокон веку поставлено. В тебе – ум, в коне – сила. Ум без силы – ничто, как и сила без ума. В общем, напрямки у тебя вряд ли получится. Тысячу метров, может быть, надо будет вдоль лесополосы двигаться, пока нормальный проход не найдёшь. Понимаешь, о чём я?

– Нет.

– Врёшь. Всё ты понял, насквозь тебя вижу. Смотри теперь. Предупреждён – значит, вооружён. Распустишь сопли – грош тебе цена тогда.

Прошло два дня. Лимон не подвёл. В обед третьего января в деревню приехал представитель его отца; он разыскал Васю и сказал ему, что завтра в шесть часов вечера из города придут рефрижераторы. Иван, присутствовавший при разговоре, уточнил закупочную цену и пошёл оповещать односельчан, но Вася остановил брата:

– Не вмешивайся. Тебе лишь бы мясо сдать, а мне сказка нужна, чудо, если хочешь. Сам знаю «когда», «что» и «как».

Представитель, с недоверием посмотрев на Васю, произнёс:

– Из говядины что ли сказку сделать хочешь? Что-то мне всё это не нравится. Завтра будут задействованы люди, машины, деньги. Ты уверен, что выдашь мне двадцать тонн? Это приблизительно сто голов. Это тебе не шутки шутить, Шарль Перро. Это серьёзное дело. Это госзаказ, парень.

– Да не волнуйтесь Вы так, Александр Семёнович, – сказал Вася. – Я прекрасно понимаю, что такое госзаказ. Может быть, даже лучше понимаю, чем Вам кажется. Я его выполню, чего бы мне это не стоило. Точно и в срок. У меня двадцать парней с руками и мозгами. Двадцать тонн для двадцати парней – не проблема. Завтра к 18-00 ждём рефы.

– Хорошо, – сказал Александр Семёнович. – Знай, что за тебя поручился своей головой сын шефа. У него с отцом был обстоятельный разговор, после которого мне приказали ехать к тебе. Не буду скрывать, что лично я был против сотрудничества с тобой. Ветреная и безответственная сейчас молодёжь, не то, что в наше время. Если сорвёшь предприятие, многим не поздоровится: твоему другу, его отцу, мне и многим другим… И как Андрюха убедил отца – ума не приложу. Кстати, тебе просили передать кое-что. – Александр Семёнович вытащил из внутреннего кармана пиджака красную повязку и вручил её Васе. – Держи, парень. С ума все посходили что ли?! Ничего не понимаю. Может, объяснишь?

Вася поднялся со стула и снял кофту.

На левом рукаве голубой рубашки краснела повязка, ничем не отличающаяся от той, которую передал студенту Александр Семёнович.

– Пожалуйста, скажите Лимону, то есть Андрею, что Молотобойцев не подведёт, – произнёс Вася. – Пусть скажет всем нашим, что на деревню можно положиться. Пускай за город переживают, а за моих не надо… Хотите чайку?

– Нет, спасибо. Мне пора.

– Я Вас провожу, – засуетился Иван. – Не волнуйтесь, всё будет по плану, ведь не только мой брат, но и вся наша деревня заинтересована в том, чтобы сдать вам скотину по такой высокой цене.

В ночь с третьего на четвёртое января Вася спал спокойно. Его не мучили кошмары. И та самая Россия, – о которой Молотобойцев и его друзья с недавнего времени думали и говорили не иначе, как о живой женщине, – стояла у изголовья своего сына и охраняла его сон. Она нисколько не обижалась на то, что молодые ребята представляют её по-разному.

– Главное, что вы любите меня, – думала Россия. – Остальное не так важно. Я подстроюсь под ваше восприятие, мальчишки. Пожалуй, это единственное, что я могу для вас сделать… Видишь меня матерью, Васятка, – буду тебе матерью… Представляешь меня злой тёщей, от которой тебе житья нет, Лёня? Хорошо. Тёщей тебе стану, смирюсь с твоими справедливыми нападками… А для тебя, Вовка, я, конечно младшая сестрёнка, которой ты сопливый нос вытираешь, с которой играешь, которую от всех защищаешь. Что ж – буду для тебя несмышленой и капризной малышкой, братишка… А ты, Лёша? Самая красивая я для тебя. Мои недостатки от себя самого и от всех скрываешь, ни с кем даже в мыслях мне не изменяешь. Постараюсь соответствовать статусу настоящей жены, муж мой… Поздно спохватился, папка Артём. Дочурка, на которую ты не обращал никакого внимания, стала взрослой девушкой. Ты – налево, и я – налево. Вся в тебя пошла. Теперь давай, вытаскивай меня из дурной компании, ведь у твоей России – ветер в голове, одни мальчишки и побрякушки на уме. К воспитанию готова. Лучше поздно, чем никогда. Торопись… А вот кем я прихожусь тебе, Яша, – до сих пор определить не могу. Даже меня запутал, плутишка. То я тебе, значит, мать, то тёща, то жена, то сестрёнка, то бабушка, а то и вообще – седьмая вода на киселе…»

Утро для Васи Молотобойцева началось затемно. Иван сорвал с брата одеяло, терпеливо подождал, пока младший брат расклеит глаза, и сказал:

– Завтрак на столе, лежебока. Кто рано встаёт, тому Бог даёт.

Добрую минуту студент хлопал глазами, силясь понять, где он находится и почему его подняли так рано.

– Одно слово – город. Всё не как у людей. Днём спят, ночью шарятся… Природный уклад нарушаете, поэтому ничего не успеваете. Вечером у вас бессонница, а утро почему-то в обед начинается, – сказал Иван.

– Сова – я, – буркнул Вася. – Особенности организма знать надо, биологические ритмы. Совы и жаворонки. Наука.

– Соня ты, а не сова, – улыбнулся Иван. – Хочешь, всю вашу науку одним ведром колодезной воды под хвост пущу? Мигом жаворонком станешь.

Угроза подействовала эффективно. Вася вскочил с постели и начал лихорадочно одеваться. Иван с ехидством наблюдал за братом, который никак не мог попасть ногой в штанину.

– Кому суетишься? – спросил Иван. – Мысли у тебя рваные. Думай о том, что в данный момент делаешь. Суета – помеха для дела. Всему тебя учить надо, студент.

Умывшись и позавтракав, Вася взял музыкальные инструменты, которые ему принёс Вовка Остапенко, и вышел во двор.

– Как жить-то хорошо, – с восторгом произнёс студент. – Петухи, песню запевай!

И тут произошло маленькое чудо, о котором Вася будет вспоминать всю жизнь. Началась перекличка деревенских часовых. Выпучив глазные мячики, вытянув горло, первым заголосил пёстрый забияка брата Ивана. Сдвинув алую пилотку-гребень набок, подхватил знакомый мотив чёрный соседский петух. Потом вступили задиристые горлопаны деда Кузьмы.

– Пятый – на месте, шестой – не дремлет, седьмой – в карауле, восьмой – на посту, девятый, десятый, одиннадцатый, – считал Вася. – Благодарю за службу, ребятушки. Двенадцатый – молотком! Топчи кур на пару с унынием, хлопцы. Снова соседский. Молодец. Завтра на плаху, под хозяйский топор пойдёшь, а сегодня – пой, дери глотку, буди деревню, а я от тебя не отстану. Надо весело делать добро. Чтобы и мне, и всем было весело. Под музыку и с размахом надо, а не через силу, как большинство.

Вася снял фуфайку, зашвырнул в огород шапку, перекинул через плечо барабан, приладил к горну насадку, чтобы к духовому инструменту на морозе не прилипали губы, и полез на крышу.

– Стой! Куда попёр!? – крикнул снизу вышедший на крыльцо Иван. – А-а-а-а, давай, пропади всё пропадом!.. С Богом, брат.

А потом произошло событие, о котором уже никогда не забудет деревня. В тишине морозного утра, раздирая завесу ночи, выплеснулись на зарю призывные звуки пионерского горна. Разбрызгав ноты на четыре стороны света, выкрасив округу в радужные цвета, духовой инструмент замолчал, уступая место товарищу из ударной когорты. Прошло три секунды, и разговелся после длительного поста в пыльной школьной каморке Его Величество – барабан. Разогрев затяжной дробью закоченевшие на холоде руки, студент обернулся назад и отдал приказ невидимым полкам:

– Развернуть знамёна! Первая колонна вперёд – марш! Сомкнуть ряды, держать строй, чётче шаг, рядовые переходного периода! Трусам – позор, павшим – слава, победителям – почёт!.. Эх, Левандовский, видел бы ты это.

– Бравый барабанщик, бравый барабанщик, бравый барабанщик по-ги-бал! Бравый барабанщик, бравый барабанщик, бравый барабанщик по-ги-бал! Бал-погибал, бал-погибал, бравый барабанщик по-ги-бал! – выбивал ударный инструмент, салютуя зорьке, уведомляя деревню о начале массового забоя крупного рогатого скота.

Затем снова горн. И ещё раз барабан. Горн, барабан, горн, барабан, горн, барабан. Целый час Вася трубил и барабанил, не переставая наблюдать за тем, что происходит вокруг. Заспанные сельчане выходили за ворота; они ёжились от холода, переминались с ноги на ногу и с недоумением пожимали плечами, стараясь понять, какая нелёгкая занесла молодого человека на крышу. Одни с удовольствием слушали музыкальные марши, другие крутили у виска, третьи, озадачившись, несли свои вопросы к соседям, которые тоже разводили руками. А Вася ждал только своих ребят. Его бросало то в жар, то в холод. Он никогда и никого так не ждал. И они показались. Разом. На всех улицах и переулках замелькали люди с красными повязками на рукавах; они перебегали от дома к дому и что-то объясняли односельчанам.

– Через два часа буду, баб Мань, – выпалил соседке Лёха Гаршин. – Жди. Как своего Борьку заколю, так сразу за твоего Мишку возьмусь. Час твоего быка пробил, бабуля.

– С чего это, касатик?

– Долго объяснять. Сдашь мясо по девяносто четыре рубля за кило. Слово.

– Не может быть, родненький.

– Точно тебе говорю. Посмотри на мою руку. У нас у всех такие повязки. На госзаказ работаем.

– Тимуровцы чё ль?

– Кто такие?

– Так это, сынок, таки пионеры, каки…

– Некогда мне про твоих тимуровцев слушать, других предупредить надо. В общем, жди, – перебил старушку Гаршин и выбежал из дома.

Забой прошёл без срывов, потому что в успешном завершении дела были заинтересованы все участвовавшие стороны: деревня, государство и Молотобойцев. За день Вася многому научился. Он с интересом и восхищением наблюдал за тем, как быстро и качественно сельчане разделывают туши, как преображаются лица людей, когда дело доходит до работы, и думал о том, что интеллигенция при всей своей начитанности и образованности всегда будет отставать от крестьянства.

– Литература, искусство, живопись, наука, – думал Вася, – всего лишь производные от человека, идущего за плугом. Если у мужика всё идёт хорошо, то начинается культурный ренессанс. Если плохо, то сразу упадок или непропорциональное развитие, отсутствие гармонии, расцвет науки в ущерб искусству, например.

Он понял, что не имеет морального права быть для ребят командиром, учителем или хозяином, и решил взять на себя скромную роль катализатора, ускоряющего химические процессы. Вася вспомнил утро и донельзя обрадовался, что свой первый рабочий день он, слава Богу, начал не вождём, а рядовым горнистом и барабанщиком, третьим человеком справа в первой шеренге авангардной колонны.

– Что-то в тебе есть, Василий, – сказал Александр Семёнович, когда рефрижераторы были заполнены мясом. – Прощай что ли.

– Если что-то есть, тогда не прощайте, а до свидания. В 2004-ом выпускаюсь, а в стране такая безработица, такая безработица.

– Намёк понял. Хочешь, чтобы я тебя без стажа на работу взял?

– Нет, я уж как-нибудь сам. Лучше кого-нибудь другого возьмите. Сразу и без лишних вопросов. Так и скажите парню или девчонке: «О твоём трудоустройстве позаботился один студент четыре года назад. Ты его не знаешь, он тебя тоже». Пообещайте, пожалуйста, что выполните мою просьбу.

– Добро… Только мне кажется, что страна должна знать своих героев. Я назову твоё имя.

– А вот этого не надо. Пусть Ваш будущий молодой специалист думает, что ему помог кто-то из города; в каждом встречном тогда хорошего человека видеть будет.

– Да, недооценил я тебя. Держи пять, студент… Интересно, много вас таких?

– Какова вероятность, что Вы встретите слона в Сибири? – вопросом на вопрос ответил Вася.

– Не знаю. Мизерная, наверное.

– Не угадали. Пятьдесят на пятьдесят, так как или встретите, или не встретите. В общем, как Вы поняли, нас таких ровно половина.

– Хэ, – хмыкнул Александр Семёнович, – это радует. Спасибо. Если всё-таки будешь нуждаться в работе – обращайся. За такие слова и тебе, и неизвестному студенту помогу.

– Не благодарите меня. Я сейчас с Вами говорил в стиле своего друга Яши. Шесть человек во мне сидит. Время такое. Один – во всех, и все – в одном.

Вася ликовал. Сегодня был его день; всё задуманное удалось осуществить. Он поблагодарил парней и отправил их по домам, сказав, чтобы завтра они подошли к Ивану к восьми часам утра.

– Будем без опозданий, – ответил за всех Илья Дронов. – Мы же не слепые. Видим, что для всей деревни стараешься, а нам ещё и деньги платишь. Ты запретил спрашивать тебя о чём-либо, но нам всё-таки интересно, какую цель преследуешь.

– Ты уволен, – бросил Вася.

– Я пошутил. Чё так сразу-то?

– Снова принят. Все свободны.

Парни стали расходиться. Они изредка оборачивались назад; при этом их лица с наморщенными лбами хранили вопросительно-озабоченное выражение.

– Загадал я вам загадку, – подумал студент. – Теперь до смерти разгадывать будете. Катализатор ничего не станет вам разжёвывать и объяснять. Думайте, терзайтесь и делайте выводы сами, пацаны. Я несу убытки в материальном плане, зато распаковываю ваши души. Вы и не догадываетесь, какую ценность представляют для меня ваши души. Для недалёких людей деревенские обыватели – чёрные ящики с гнилыми досками, но я-то чую, что внутри ящиков – сапфиры, алмазы и бриллианты. С гвоздодёром или без, но я вскрою крышки, достану изнутри драгоценности и разбогатею… Знаете, кто мы с вами, пацаны? Я – терпеливый старатель. Деревня – прииск. Вы – золотой песок, который надо намыть. Задача нелёгкая, но выполнимая. – Вася закурил сигарету. – Я не могу вместо вас засеять поля, потому что в сельском хозяйстве ничего не смыслю. Поэтому буду сеять в сердцах. Завтра же начнёте работать у своих односельчан, парни. Все нуждающиеся получат от нас необходимую помощь. Бабушек, малообеспеченных, многодетных – всех за этот месяц обойдём.

В девять часов вечера Вася спросил у брата, где проживает директор совхоза, и отправился по указанному адресу. У ворот усадьбы, обнесённой двухметровым кирпичным забором с бойницами, студента переполнило чувство негодования; он долго топтался на одном месте, пока не потушил ярость и не привёл мысли в порядок. Успокоившись, он засунул два пальца в рот и свистнул. Залаяли собаки. Через минуту из ворот вышел человек, похожий на откормленного хряка.

– Чё рассвистелся, молокосос?.. Кто такой?

– А представляться уже не надо, – ответил Вася. – Я действительно – молокосос. Молокосос Молокососович Молокососов. Короче, теперь с этой деревни молоко буду сосать я, и других молокососов-конкурентов рядом с собой не потерплю. До настоящего момента меня звали Мясоедом, но, признаться, это имя мне не по нраву. Вам не кажется, что оно отдаёт чем-то хищным?

– А-а-а, узнаю, узнаю, – сказал директор, сцепив пухлые руки в замок. – С госзаказом связан. Вася Молотобойцев. Наслышан. Неплохо ты дельце провернул.

– Знаете что, – мечтательно перебил Вася. – Такие же хоромы, как у Вас, хочу. Такой же дворец, такие же кремлёвские стены, чтобы от всякой дряни отгородиться и жить себе припеваючи… Кстати, собаки какой породы?

– Волкодавы.

– Понимаю. Волков, значит, позорных давят. Это хорошо. Таких же хочу. Главное, чтобы на хозяина не бросались, а то не ровён час – загрызут.

– Чего тебе надо, парень? – зло спросил директор.

– С завтрашнего дня будете закупать молоко по семь рублей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю