Текст книги "Рокот полуяви / Великое делание"

Автор книги: Алексей Теплухин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Мир

Возвратившись из невероятного странствия, Глеб свыкся с данностью, что вокруг него слепцы, не различающие полуявь. Мириться с таким оказалось сложно. С домовым, дворовым, барабашками и прочими существами, недоступными большинству, но постоянно крутящимися рядом, Глебу не хотелось общаться – во-первых, он их дичился и говорить было не о чем, во-вторых, окружающие примут же за ненормального. Поэтому юноша научился «отключать» своё уникальное зрение. Правда, полного возврата к прежнему видению реальности не произошло. Всё равно мутными тенями мелькали снующие меж людей обитатели полуяви, а внутри каждого человека, в области сердца, прорисовывалась либо тёмная воронка, либо золотистая точка.

Однако чаще всего – не показывалось ничего. Таких Глеб мысленно окрестил «пустышками» и не забывал пользоваться данным термином, погружаясь в пучину долгих раздумий. Только лишь пару раз ему удалось заприметить людей с золотистой точкой, по цвету которой он называл их «золотыми людьми». На самом же деле, как довелось узнать несколько позже, этой точкой себя обозначала – божья искра. При рождении каждый человек несёт в себе божественную искорку, с помощью которой может раскрыть все тайны и загадки Вселенной. Искра – дар великой богини Макоши, проявленной во многих женских образах. Отсюда проистекает понятие «искренность», то есть «нести искру», «не утратить божью искру». Искренние люди – те, что слушают свою душу, ведь именно посредством души с ними общается их истинная бессмертная и безгранично мудрая сущность, условно называемая духом. Люди, не перечащие духу, побеждают оковы материального мира, Яви, побеждают зверя внутри себя, и потому издревле их обозначают словом «духовные». Они знают, как нужно жить, и не ищут ответов во внешних проявлениях, ибо понимают, что всё изначально сокрыто в них самих. Такие люди редко совершают поступки, способные перечеркнуть весь их жизненный путь, они знают цель и смысл своего существования и всеми силами стремятся постичь урок, ради которого боги даровали им это воплощение. Но, тем не менее, искренние и духовные – не являются синонимами: первые могут до конца не осознавать себя и своей роли, повинуясь внутренним порывам, в то время, как вторые более осознано проникаются благостью бытия.

Те люди, у которых зияла тёмная воронка, отталкивали Глеба – сколь ласковым и угодливым ни было бы их поведение по отношению к другим, он во всём сохранял с ними дистанцию. К огорчению, воронки встречались чаще, чем искры, – их носителей Глеб наградил кличкой «паразиты». Человек с темнотой в сердце мог легко заслужить доверие, найти общий язык практически с кем угодно, воронка на его груди будто затягивала, особенно «пустышек». Искренние, напротив, не всегда шли на контакт, порой могли и «обжечь». «Паразиты» же подобно тому, как присасываются к телу пиявки, находили себе шумные компании лжедрузей, с которыми чувствовали себя уютно, заставляли тратить на себя время, эмоции, проще говоря, жизненную силу и жизненный потенциал. Причём это был самый безобидный вид паразитизма. Глеб понял, что внимание – это один из главнейших ресурсов, и многие носители воронки предпочитают его добывать не экстравагантным поведением, а тем, что изображают из себя утончённых философов. Говоря, казалось бы, нечто разумное, глубокомысленное, они делали совершенно искажённые выводы, полные абсурда и противоестественности, словно просили им возразить. Но возражать было нельзя, ибо тут таилась скрытая ловушка – стоило только противопоставить что-то в ответ, как звучало якобы дельное предложение: «А почему? Докажи!». Оппонент, ощутив на несколько минут прилив уверенности, начинал сыпать неопровержимыми фактами, однако в конечном итоге твердолобость паразитов выворачивала всё наизнанку и засасывала, точно трясина… кружилась тёмная воронка в области сердца…

Третий же тип – «пустышки», обыватели, редко задумывающиеся о чём-либо, кроме нужд и потребностей собственной плоти. Они напоминали Глебу шофёра, который просто управляет транспортным средством и заботится только о том, чтобы не закончилось топливо, – этот шофёр не знает ни маршрута, ни пункта назначения, ни цели поездки, все его мысли заняты поиском новой автозаправочной станции, так что даже при всём усердии он движется в никуда, в небытие. Они либо поленились раскрывать имеющиеся таланты, либо засунули их в самые далёкие уголки души, что равносильно самоуничтожению. О таких раньше принято было говорить «бестолочь», то есть существующий без толка, или «бездарь», то есть не обладающий никаким даром. Вспоминая речи Алхимика, Глеб понимал, что страсти являются бездонной ямой, где бесследно пропадают жизненные ресурсы и всяческие усилия, из-за чего отмеренный срок проходит бесследно и бездарно. Поначалу Глеб пробовал им растолковать такое положение вещей, изъясняясь простым и понятным языком, однако вскоре осознал тщетность собственных попыток – тот, кто не хочет плыть самостоятельно, обречён утонуть.

Рассуждая в очередной раз обо всём этом, Глеб тяжело вздохнул. Сейчас он ехал на лекции в институт в маршрутке, полной шумных пассажиров. Бессодержательные пустые разговоры расположившихся рядом людей удручали его и вызывали раздражение. Спасением в данном случае являлись наушники и песни хороших исполнителей, пытавшихся сказать о чём-то важном и существенном. В голове зазвучала знакомая музыка, и знакомый текст исполнял уже полюбившийся голос:

 
Я очнулся рано утром,
Я увидел небо в открытую дверь,
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно,
Я буду жить…
 

Он усмехнулся про себя – такую реакцию вызвала фраза «…увидел небо в открытую дверь…». Да, увидел, и не одно, а все девять, все доступные и запретные небеса. И, действительно, это почти ничего, увы, не значит, это ничего не меняет. Возможно, он будет жить, а вполне возможно, только играть в жизнь. Теперь, после прозрения, после увиденной полуяви, нельзя сказать, кто же живёт по-настоящему – он, глядящий на мир открытыми глазами, или неисчислимые «пустышки»…

 
Но я в лазарете стерильный и белый
И не выйду отсюда, пока не придёт,
Не выйду отсюда, пока не придёт
Доктор твоего тела…
 

После возвращения из путешествия обо всём случившемся знал только сосед Игнат, побывавший вместе с ним в дальних измерениях. Глеб не хотел рассказывать родителям о случившемся – сочтут за фантазию, выдумки, даже при всём желании вряд ли поймут именно в тех образах и смыслах, которые он придаёт. Проще промолчать, чем быть непонятым, хотя неимоверно хотелось скинуть этот груз, поделиться с кем-нибудь – вместо этого замкнутость и усугубившееся чувство одиночества, которое и раньше бередило душу. Кстати, как ни странно, разглядеть собственную предрасположенность у Глеба не получалось, он не мог распознать в себе ни искреннего, ни носителя воронки, ни «пустышку». Закутавшись в одеяло воспоминаний о Веденее, он постарался оградиться от несовершенного мира, дожидаясь, пока придёт тот, кто излечит покалеченное сознание, покалеченное от собственного бессилья, от невозможности повлиять на сложившийся в мире порядок. Порой хотелось отхлестать по щекам каждого встречного, чтобы в нём пробудилось то чудесное зрение, которым был наделён древний предок и которое ныне унаследовали лишь единицы. Тяжело быть избранником, тяжело нести то, что другим и не снилось. Как их всех встряхнуть, как перевернуть сытый мещанский рай? Как заставить работать головы, как разлепить склеенные вежды? Песня в плеере давала немудрёный и чёткий ответ:

 
Мы должны быть
Внимательней в выборе слов,
Оставь безнадёжных больных,
Ты не вылечишь мир – и в этом всё дело,
Пусть спасёт лишь того, кого можно спасти,
Спасёт лишь того, кого можно спасти,
Доктор твоего тела…
 

Беда заключалась в том, что Глеб был твёрдо убеждён в том, что он сам для себя и пациент, и доктор. Однако, пребывая ныне в первом состоянии, он никак не мог перейти ко второму, дабы сдвинуться с мёртвой точки. Ему казалось, что он стоит на месте и не может сдвинуться; не покидало пылкое желание вновь ступить на лунную тропу, вновь почувствовать небывалый восторг при виде неземных красот и чертогов, вновь дышать полной грудью среди космических просторов…

По колену кто-то намеренно хлопнул широкой ладонью, заставив вытащить наушники. Это был школьный приятель, Глеб уже полгода с ним не встречался и не созванивался после того, как забрал в качестве памятной реликвии перламутровый плащ, используемый когда-то для постановки в театральном кружке.

– Салют! Куда пропал?

– Привет… дела были… закружился, позабыл обо всём…

– Плохо выглядишь. Чего смурной?

– Да просто… задумался.

– Как со статьями-то? Пишешь ещё?

– Пишу, а толку? В редакциях всё равно принимают с неохотой. А если принимают, то просят переписать больше половины.

– Забей! Ты классно пишешь, поверь мне.

– Угу.

– Давай заходи ко мне в субботу, пообщаемся!

– А что будет в субботу?

– Да просто, решили с ребятами собраться, отдохнуть! Давай и ты подкатывай! Хватит уже хмуриться! Пообещай, что приедешь!

– Не буду обещать, – Глеб изобразил на глинистом лице подобие улыбки.

– Не, так не делается! Приезжай, и точка! Хоть нормально поговорим, как бывало.

– Ладно.

– Ну, вот и славно! О! Моя остановка. Созвонимся ещё!

Глеб попрощался с приятелем. Продолжать слушать музыку он не стал – вскоре выходить. Повседневная деятельность постепенно вытеснила из головы раздумья о вечном, а вечером опять неподъёмной ношей навалились и грусть, и необъяснимое чувство вины, и гнетущее одиночество. Он молился, вернее, вёл монолог с мирозданием, после чего с трудом засыпал.

Вечер

Сидя за письменным столом перед монитором шумящего вентилятором компьютера, Глеб погрузился в воспоминания, требовательно стараясь выудить нечто важное, способное положительно повлиять на выход из затянувшейся депрессии. На клавиатуру прямо перед ним взобрались два малюсеньких создания, одно из которых было покрыто бурой шерстью, а другое серой. Сами себя они величали барабашками и утверждали то, что обитают у человека в ушах, питаются его волосами с головы и слушают мысли. Также они говорили, что сами рождаются из мысли, живут не более трёх лет, а потом перевоплощаются в каких-то других существ, меняя оболочку, но сохраняя прежнюю суть. Барабашки являлись обитателями полуявного уровня бытия наряду с кикиморами, коргорушами и прочими. По этой причине Глеб нередко их игнорировал. Однако, как выяснилось, напрасно.

Братья-барабашки, кроме цвета шерсти ничем не отличались друг от друга внешне. По какой-то неизвестной человеку причине, они носили сумочки и косы, невесть из чего сделанные. Круглые их глазёнки были абсолютно жёлтыми, походя на крохотные солнышки. Однажды братья заявили, что они уже подросли и называть их надо не барабашками, а барабашами.

– Но ведь Барабаш – это фамилия такая, – улыбнулся Глеб, услышав критичное требование.

– Нет-нет-нет! – покачал головушкой серый барабашка. – Мы разговаривали с книжонком…

– С кем?

– Полуявным воплощением твоей книжной полки, – быстро объяснил барабашка и продолжил:

– Вот, значит, разговаривали с книжонком, и он сказал – мол, в книгах написано, что фамилия вторична к тому слову, которое её породило.

– И от какого же слова происходит фамилия?

– От слова «барабошить»! Понял? Барабошить означает пугать, ерошить, наводить шум, будоражить! То бишь смысл слова «барабошить» полностью отражает смысл существования барабашки!

– Странно, – хмыкнул Глеб, – мне ещё не доводилось слышать вашего шуму.

– Бу-бу-бу! – бурый барабашка замахал лапками, подпрыгивая на месте и корча рожицы.

– Вот и буду звать тебя Будораж, если мне что-то понадобится! – хохотнул Глеб.

– А меня как назовёшь? – тут же поинтересовался второй.

– А тебя – Серым.

– Фу-фу, никакой фантазии! – возмутился барабашка, недовольный полученным прозвищем.

– Ну-ну, как видишь, мне хватило фантазии, чтобы на свет появились вы оба, – улыбнулся Глеб.

С тех пор так и повелось.

Сейчас активными жестами барабашки привлекли к себе внимание и сообщили крайне недовольным тоном:

– Мы больше не можем соседствовать с тобой!

– Это ещё почему? – Самоуверенность малявок заставляла Глеба каждый раз только умиляться.

– У тебя в голове пасмурно, – сказал Будораж. – Нам не нравится промозглость, оставим тебя, так и знай!

– Что же прикажете делать?

– Уныние грешно! – поучительно промолвил Серый, разведя ручонками.

– Не хватало мне вдобавок ко всему ваших нравоучений! – отмахнулся Глеб.

– Постой! Мы с тобой не прекращали разговора! – притопнул Будораж. – Ты что себе возомнил? Вершина эволюции, что ли? Так вот знай – ты так же, как и мы, всего лишь переходное состояние, только мы в начале пути, а ты в середине! Вот и вся разница.

– И что с того?

– А то, что нечего грустить по недоступной Вселенной – придут времена, и ты сделаешься больше, чем эта планета, будешь смотреть на неё свысока и считать всех людей муравьями! А пока – ты мохнатая зелёная гусеница, которой нужно лишь жрать и спать! Обожди – вырастут крылья, и будешь порхать, не торопи события!

– Я тебя когда-нибудь точно прихлопну! – пригрозил Глеб.

– Ага-ага, себя прихлопни! – огрызнулся Будораж. – Давай, возвращайся в нормальное состояние, выходи из транса! Явь тебя заждалась!

– Ладно, завтра развеюсь, – сказал Глеб, памятуя о субботнем приглашении, лишь бы отвязаться от назойливых барабашек.

– Знаешь, тебе не нужно искать зрячих людей с искрами внутри, – сказал Серый, смиренно опуская взор. – Ты ведь жаждешь обрести единомышленников, но сам ещё не определился, каковым являешься. Прекрати поиски, найди себя!

– Когда мне понадобится разрешить внутриличностный конфликт, я обязательно вас позову, – сдерживаясь, проговорил Глеб. – А пока что – скройтесь, чтобы я вас не видел!

Будораж, встав вполоборота, сощурил один глаз и презрительно хмыкнул, первым спрыгнул с клавиатуры и взмахом руки позвал брата.

– Тоже мне психологи, блин! – цокнул Глеб, откинувшись в кресле.

В субботу он чуть не опоздал к приятелю к обговорённому часу из-за того, что возле калитки столкнулся с Игнатом. Не выдержав, Глеб поделился с ним своими соображениями в надежде найти понимание.

– Ты же прозрел, как и я…

– Нет, не так, – покачал головой Игнат. – Я никогда в полной мере не видел всей этой – как ты её назвал? – полуяви, да. Мне постоянно видятся размытые силуэты, чьи-то тени преследуют меня. Я слышу голоса.

Глеб почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– Но… насколько же тяжело жить с этим!

– Непросто, – согласился Игнат.

Они помолчали, топчась на месте.

– А его… каким ты видел его? – неловко задал вопрос Глеб.

– Кого? – казалось, сосед уже понял, о ком речь, и весь внутренне сжался в комок.

– Гасителя звёзд.

Игнат помрачнел, опустил голову, упершись подбородком в воротник куртки, стиснул челюсти, потом, втянув носом холодный осенний воздух, ответил:

– Он всегда более чем реален…

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что слышал. Гаситель гнёт людей, как силач подковы.

– Ты общался с ним после… ну, после того, как мы спустились по Млечному Пути?

– Оставь ты. Идём на остановку.

– Куда ты собираешься? – спросил Глеб.

– По делам, – неохотно буркнул Игнат.

– Так что с Гасителем?

– Нет его больше в моей жизни. Доволен?

– Послушай…

– Что ещё? – вспыльчиво отреагировал Игнат.

– Когда ты смотришь на людей, ты видишь искры или воронки у них возле сердца? Или там пустота? Или ничего не видишь?

– Вижу-вижу, – более доброжелательно проговорил Игнат. – Меня это раздражает, но ничего не могу поделать с этим.

– А когда смотришь на себя, видишь что-нибудь?

– Не-а.

– Я тоже. Правда, странно?

– Оставь! – отмахнулся Игнат. – Вон мой автобус. До встречи!

Через полчаса Глеб уже звонил по домофону и поднимался в квартиру, где царила беззаботная лёгкая атмосфера дружеского общения и мирного веселья. Среди собравшихся за столом Глеб всех знал – с кем-то периодически общался по телефону и интернету, с кем-то виделся от встречи к встрече, однако с двумя парнями и девушкой он не был знаком – должно быть, чьи-то приятели, которых позвали «за компанию». Всё это время Глеб старался смотреть на мир глазами обывателя и не придавать никакого значения тому, что там у человека возле сердца. Без подобного усилия у него не получилось бы отвлечься от тех раздумий, что не давали покоя последние три-четыре месяца.

Очень скоро все разбились на небольшие группки по два-три человека и разбрелись по квартире – кто-то покурить на балконе, кто-то обсудить последние новости на кухне, кто-то пошептаться на диване. Глеб немного поболтал со старыми друзьями, потом вернулся за стол и вновь оказался один. Налил себе вина из недопитой бутылки и стал потихоньку потягивать, наблюдая сквозь стеклянную дверь, как приятель, позвавший его сюда, на балконе общался с двумя красивыми девушками. Одна из них была их одноклассницей и нравилась Глебову приятелю с тех самых школьных пор, вторую девушку Глеб не знал по имени, но знал, что она является подругой его одноклассницы и пришла вместе с ней.

То ли под воздействием алкоголя, потеряв контроль, то ли по другой неизвестной причине Глеб перестал управлять зрячестью и тут же погрузил свой взор в полуявь. Заскакали повсюду какие-то суетливые маленькие существа, в ушах зазвенели их тоненькие голоса. Сдавив виски, Глеб приказал себе унять разыгравшееся воображение, чтобы не видеть творившуюся рядом свистопляску. Зрячесть до конца не исчезла, хотя притухла – полуявные создания превратились в размытые кляксы, словно помехи на ненастроенном старом телевизоре, издаваемые ими звуки вовсе пропали, но в глаза стали бросаться воронки и пустота… «Паразитов» среди знакомцев Глеб насчитал двоих, а вот остальные – «пустышки». «Я тоже пуст, – с досадой подумал он. – Иначе бы что-то горело или вертелось у меня в груди…».

– Эй! – словно сквозь какую-то пелену к нему прорвался приятный женский голос. – С тобой всё в порядке?

– А? – Глеб повернулся и увидел на соседнем стуле улыбающуюся подругу своей одноклассницы.

– Перебрал, что ли? – девушка широко улыбнулась ему.

– Да нет, всё хорошо, – он улыбнулся в ответ. – Просто задумался…

– А я там явно была лишней, – всё с тем же живым позитивом сказала она, взглядом указывая на балкон.

Глеб усмехнулся:

– У них там пошли разговоры на личные темы?

– Ну да. Будь добр, налей чего-нибудь, если осталось.

Он взял бутылку, повернулся удобнее, чтобы налить вина, и вдруг застыл, не двигаясь. У собеседницы возле сердца сверкала искорка, недоступная взгляду обычного человека. Причём сверкала столь ярко, что он удивился, как не заметил этого света с первого раза. Тут невольно сразу вспомнишь о ясносветлой звезде, о недосягаемой Веденее…

Тихий смешок девушки вернул Глеба в настоящее – он неуклюже встрепенулся, быстро довершил действие, наполнив бокал, подумал, что она решила, будто он пялился на её грудь.

– Меня Глебом зовут, – вымолвил он первое, что пришло в голову.

Подружка одноклассницы продолжала ещё улыбаться, самыми краешками губ, веселясь от нахлынувшего на него стеснения.

– Арина, – представилась она. – Очень приятно.

– Какое… красивое имя, – Глеб говорил медленно, даже заторможено, а в голове табуном проносились мысли о том, что он не может её потерять, потому что всегда хотел иметь среди своего круга «искреннего» человека, потому что она ярче, чем «искренний» человек, потому что она почти, что звёздочка… вот такая вот земная звёздочка.

– А Вам… тебе не хотелось бы прогуляться?

– По-моему, на улице будет холодно, – поморщилась Арина.

– Зато осенью звёзды кажутся ярче и крупнее, как большие блестящие бриллианты!

Она на секунду задумалась, а потом снова улыбнулась:

– Пойдём!

Утро

Холодное ноябрьское солнце втекало в город тягучими потоками мёда, разбавленного осеннею прохладой и ветрами. Казалось, воздух в этот час настолько прозрачен, что резкий звук заставит его звенеть, как изумительно тонкий хрусталь, прельщающий своею хрупкостью. Деревья, воздевая вверх нагие ветви, земле из листьев соткали покрывало, как будто в благодарность, что ранее она питала их. Глеб наблюдал с балкона, с девятого этажа, пустые детские площадки, пустые скверы и дворы. Сейчас, конечно, выходные, и в этакую слякоть никто без надобности не покинет уют отапливаемых квартир, но всё же… Ему подумалось, что будущее наступило – вот прямо здесь и теперь, все живут в эпохе будущего, а потому машины шумят на кухнях и в ванных комнатах, а автомобили, что припаркованы по правилам и с нарушениями, сейчас всего лишь служат обозначением того, что люди не успели выродиться. Когда же эти металлические коробки на колёсах внешне превратятся в ржавые ненужные громады, то это будет означать одно из двух: либо человечество опомнилось, либо же ему настал конец.

«Но ведь они уже сейчас мне напоминают всего лишь горы барахла», – помыслил Глеб, и книжка едва не выскользнула из его рук.

– Опять замечтался? – беззаботно полюбопытствовала Арина, встав рядом с ним. Она закуталась в мохнатый тёплый халат, но всё равно мёрзла. – Куда ты смотришь?

– Просто… в небо…

– И что там?

– Хорс.

– То есть?

– Так называется облик солнца.

– Расскажи? – попросила она, а на лице возникла та самая улыбка, которая выражала всю суть её очарования.

– Солнце каждое утро выходит из своего терема и движется по небосводу. Впереди него мчится День на коне, сотканном из языков пламени, и возглашает о приближении своего господина. Вначале Солнце – маленький мальчик, но с каждым шагом оно стареет, становится вначале юношей, затем мужчиной, а возвращается в терем дряхлым стариком. Но в тереме его всегда ждёт Мать, готовит угощенье, накрывает на стол. Когда Солнце наестся, то ложится спать, а Мать ему расчёсывает кудри гребешком – и от этого ритуала её сын вновь молодеет и становится мальчиком, которым отправлялся в поход.

– Ты начал про Хорса, – напомнила Арина.

– День – малый цикл, а есть большой цикл – год. Точно так же, с каждым временем года Солнце старится и вновь преображается. Вначале оно – пылкий юноша Ярило, бог любви, силы, ярости, способный взбудоражить природу, растревожить её, пробудить после зимы. Потом, в летний и осенний период – это энергичный мужчина, крепкий хозяин, Даждьбог, который сеет урожаи и собирает их, создавая и запасаясь на зиму. Затем же Солнце превращается в старца, оно уже не греет, как Даждьбог, и уж тем более не пышет жаром, как Ярило, оно только лишь светит и потому называется Хорс.

– Как интересно! – Арина о чём-то задумалась, наморщила лобик, а после задала вопрос: – А постоянное имя у него есть?

– Есть. Световит. Но это не столько относится к тому светилу, что мы видим отсюда. Наше солнышко лишь отражение того, великого Солнца.

– Где же то великое Солнце?

– За шестью небесами отсюда.

Зябко поёжившись, они вернулись в комнату. Через полминуты раздался привычный щелчок – стали пить сладкий чай с бутербродами. Почти два месяца молодые люди снимали эту однокомнатную квартиру. На оплату уходила большая часть заработанных денег, но это ничуть не волновало их – материальные блага казались пустыми и несущественными по сравнению с тем сладостным покоем, который обретал каждый из них, находясь вместе. Глеб постоянно смотрел на Арину каким-то заворожённым взглядом – на деле же не мог оторваться от света искры, который отражался в каждой клеточке её тела, в каждом волосе. И такая же искра теперь сияла в его груди и насыщала душу какой-то новой силой. Когда они впервые поцеловались, Глеб понял сокрытый смысл слова «поцелуй» – единение, слияние, становление двух одним целым… наверное, в тот самый миг в нём зажглась искорка, выгнавшая вящую пустоту. «Благословление Лады», – прошептал он, удалившись сознанием в тот миг, когда отправлялся за седьмое небо.

– Что? – спросила Арина.

– Ничего… это я просто.

– Какую книгу ты сейчас читаешь?

– Про значение древних символов, про украшения, в общем.

– Тебя затягивает эта тема, правда? Про всякие древности и про первобытные культуры…

– Я тебе уже рассказывал о том, как мне порой видится Вселенная.

– Это весьма необычно, – кивнула Арина. – Откуда только подобное берётся в твоей голове?

– Жаль, я не могу тебе показать.

– О чём ты?

Глеб вдруг подумал, что стоит попробовать пробудить её сознание, как это удалось Веденее проделать с ним. Неземной блеск ясносветлой звезды заставил его мозг встрепенуться и изменить вибрации, из-за чего истинная зрячесть стала доступной и открылась полуявь. У него, конечно, нет звёздного сияния, и негде добыть его, но есть сверкание искр, что само по себе уже немало.

Он взял её ладонь в свою. Так они и сидели, глядя друг другу глаза в глаза.

– Тебе когда-нибудь случалось чувствовать, что ты не одна в пустом помещении, что рядом обитает кто-то невидимый? – спросил Глеб.

Арина коротко кивнула.

– Ночью чувства особенно обостряются, а безликие силуэты чаще мерещатся в неосвещённых лампой углах… с наступлением темноты всё больше неопределённых звуков: кто-то стукнет в окно, и ты списываешь это на случайную птицу, шорох у плиты – на шуршание целлофановых пакетов, едва прорывающиеся откуда-то голоса – на шум в вентиляционном отверстии или стук в батареях. Но это не так… это рокочет полуявь.

Глеб говорил лишь для того, чтобы отвлечь, рассеять внимание Арины, а сам превращал сиянье двух искорок в единый световой поток, который захлёстывал их обоих. В ладонях зарождалось ярое пламя, распускающееся лепестками лотоса. Ни юноша, ни девушка не могли шелохнуться в тот момент, не могли даже повернуть головы или отвести взгляд в сторону. Благодаря универсальной зрячести, Глеб недвижимым взором наблюдал за тем, как золотистый поток, который вначале соединился в центре их сомкнутых дланей, теперь разбегался в обратные стороны и всецело заполнял телесные оболочки.

Ослепительный блеск не исчезал ещё две-три минуты, а в какое-то мгновение разросся настолько, что затопил кухню, из-за чего домовой, вначале просто прикрывавшийся рукой, не вытерпел натиска золотого свечения и спрятался за плитой, растворившись в стене. Потом всё успокоилось и пришло в привычное состояние. Арина встрепенулась, удивлённо посмотрела Глебу в лицо – тот разжал крепкую ладонь. Девушка поднялась, мир казался теперь каким-то другим, более пёстрым, насыщенным неведомыми доселе красками…

– Ух ты! – промолвила Арина, не в силах понять произошедшие с ней перемены. Плоть, никогда не знавшая столь мощных потоков энергии, пылала огнём, череп как будто перестраивался, как будто разломился, высвобождая мозг из заточения.

– Всё хорошо? – обеспокоился Глеб.

– Да, – еле слышно ответила она. – Пойду, прилягу…

Арина медленно, шатаясь, прошла в комнату, легла на диван, свернулась калачиком и провалилась в чёрную бездну без сновидений.