Текст книги "Подвал"

Автор книги: Алексей Шолохов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Не хнычь, тряпка.

Он узнал ее по сарафану. Голос и уж тем более лицо были неузнаваемы. Несмотря на то что весь салон был в крови, на сарафане Лены не было ни пятнышка.

– Я же ребенок, – сказал Дима, и если еще минуту назад он сдерживал слезы, то сейчас они хлынули из глаз.

– Ты все время им и был.

Волосы Лены закрывали лицо, поэтому ему оставалось только догадываться, кто с ним говорит. Голос он так и не узнал. Что-то было… Что-то едва уловимое. Интонации? Он не знал. Диме стало страшно. Не мальчику Диме, а взрослому мужчине. Он еще раз посмотрел на бывшую жену и едва не закричал. Перед ним сидела тварь с вывалившимся глазом и окровавленным лицом. Из щеки был вырван кусок, и в дыру были видны десны и зубы. На золотом верхнем мосту плясали блики от первых всполохов загоревшейся приборной панели. Волосы она закинула назад, наверняка для того, чтобы мальчик рассмотрел все ее прелести во всей красе.

Дима вытащил ногу из-за папиного сиденья. Она онемела, поэтому даже если она была и сломана, то боли он не почувствовал. Он знал, что эта привилегия временная и уже через несколько минут он даже потеряет сознание в «Скорой» от невыносимой боли. Дима начал медленно, волоча за собой бесчувственную ногу, двигаться к правой дверце, к выходу, подальше от твари, способной, как ему казалось, сожрать его. Его ждал еще один неприятный сюрприз. Вторую дверцу кто-то тоже охранял. Дима двигался к дверце, не отрывая взгляда от супруги. Она так к нему и не повернулась. Один ее глаз смотрел в вырез сарафана, а второй на пылающую панель. Дима наткнулся на чье-то тело. Мальчик медленно повернул голову. Там сидел Аслан с распухшей шеей, будто ему в глотку запихали покрышки старой «девятки».

Дима закричал и ринулся все-таки на правую дверцу. Уж очень он боялся своей жены. Он пробежал на четвереньках по коленям Аслана (тот хрюкнул), навалился на дверцы и выпал на землю. Не оборачиваясь и не поднимаясь с колен, Дима пополз к выходу. Он вскарабкался по какой-то лестнице, ударился головой о дверь и выполз из подвала в сарае. Такой поворот событий Дима ждал меньше всего. Он был готов к чему угодно, кроме попадания из магазина краснолицего Семена в сарай таким странным способом. Он даже подумал, что между участком и магазином – подземный ход. И еще одна мысль мелькнула в его голове: можно пройти этим же путем назад. Но он тут же откинул ее.

Вообще все, что происходило сейчас с ним, с трудом укладывалось у него в голове. Что это было? Возвращение в детство? Тогда чего там делала Лена? Да и Аслан тоже. Откуда он взялся?! Если жену хоть за уши, но можно было притянуть к любой истории, связанной с ним (она ведь все-таки была его семьей), то этого охранника ну никак. Кто впустил эту рожу в его голову? В его долбаные мысли?!

Он посмотрел на дверь в полу, потом перевел взгляд на кочергу у стола. Зажмурился. Необдуманные поступки никогда до хорошего не доводили, но и на обдумывание у него времени не было. Дима открыл глаза, схватил кочергу и, не сбавляя оборотов, ринулся на дверь.

Глава 6

Он проснулся у себя в комнате с зажатой в больной руке кочергой. Дима не знал, проснулся ли он окончательно. Подобные трехэтажные сны начали сниться ему только здесь. Он бродил из кошмара в кошмар, словно по комнатам заброшенного особняка. Он не был уверен в том, что побывал во всех, но выхода из этого особняка кошмаров он не видел. Хотя почему же не видел? Выход был под носом. Надо просто бросить пить. Выбросить свои «соски».

Дима встал с кровати и с досады бросил кочергу к двери. Тягостное ощущение не то от кошмара, не то с похмелья сковывало все тело. Он потянулся за бутылкой и тут увидел слишком яркий белый свет в окно. Дима встал, в голове кольнуло. Он сморщился и подошел к окну. Весь сад был в снегу, и он все еще продолжал валить. Дима зажмурился. Ведь он хорошо помнил, что вчера еще было лето. Вчера был июль! Он понял, что все-таки выбит из седла и, пока есть возможность запрыгнуть вновь, надо бросать пить. Снег в середине июля стал последней каплей. Сысоев медленно открыл глаза. Снег никуда не делся. Теперь он даже слышал хруст шагов. Он выглянул в окно, но никого не увидел. Дима побежал к двери. Схватил на ходу кочергу и вышел на крыльцо. Теперь он увидел эту суку, хрустящую снегом в июле. Спортсмен тащил к сараю какой-то мешок.

– Эй! Положи мешок! – крикнул Дима.

Но человек был слишком занят ношей, или выпавший снег так повлиял на слух. Он продолжил подтягивать мешок к сараю.

– Эй, неандерталец!

Реакция ноль. И тогда Дима побежал. У самого порога сарая он поскользнулся, завалился на спину, больно ударившись обо что-то головой. Сознание начало затухать, но, прежде чем свет померк совсем, Дима увидел, что мужчина скинул мешок (тело?) в подвал.

Очнулся он от звона бутылок и бьющегося стекла. Дима медленно открыл глаза. Голова все еще болела, но скорее от выпитого, чем от травмы. Пелена перед глазами начала рассеиваться, будто внезапно налетевший ветер разогнал ее. По комнате ходила Вера в желтых резиновых перчатках и запихивала в мусорные пакеты пустые банки и бутылки. Судя по уже полным мешкам, он собрал неплохую коллекцию. Неплохую? Такую коллекцию люди собирают годами, а ты за… Вот она, еще одна ласточка (ни черта не первая – их уже был полон дом) залетела в его сознание. Он не помнил, сколько дней находится в деревне и сколько из них пьет. Единственное, что он мог вспомнить, так это то, что между двумя этими значениями можно с легкостью поставить знак равенства.

– Привет. Проснулся? – Вера увидела, что он не спит, и подошла к дивану, на котором он лежал. Улыбнулась и села на край. – Я нашла тебя у сарая. Ты упал и ударился о чистилку для обуви.

Дима потрогал лоб. Голова была забинтована.

– Пить ты больше не будешь, – сказала девушка, все еще улыбаясь.

Она не спрашивала и не советовала. Она знала, что он не будет. Он еще не знал, но как только посмотрел в ее голубые глаза, понял: она права. Возможно, ей что-то передалось от тетки, но взгляд был прожигающий. Дима не был легко внушаемым, но почувствовал, что ее желание передается ему. Может, еще и потому, что у них желания совпадали? Но в тот момент он понял, что больше не притронется к спиртному. Никогда.

* * *

Есть не хотелось, но Вера усадила его за стол. Поставила сковороду с пожаренной картошкой, наложила в тарелку и подала Диме.

– Кушай, – сказала она и села напротив.

– А ты? – робко, словно подросток, выпрашивающий первое свидание, спросил он.

– Я сыта.

Каждая ее короткая фраза была тверда, как камень, и не терпела никаких возражений. Дима повозил вилкой по краю тарелки. Он нервничал. И дело даже было не в том, что он не хочет, а его заставляют. Вера буквально прожигала его взглядом. Он испытывал чувство, подобное проснувшейся совести, будто он что-то натворил и ему за это стыдно, но хоть убей, он не помнил, что именно.

– Я поставлю чайник, – сказала Вера и пошла на кухню.

Дима будто этого и ждал. Его совесть, воплотившаяся в девушку, ушла, и он налег на еду с каким-то остервенением, будто не ел дня три. Когда Вера пришла, Дима уже доедал.

– Вкусно? – теперь девушка спрашивала, но тем не менее, несмотря на улыбку, все ее слова звучали строго и обвинительно.

Дима кивнул. Подцепил на вилку последний ломтик картошки, закинул в рот, положил вилку на тарелку и откинулся на стуле. Он почувствовал себя лучше. Дима вспомнил, что действительно ничего не ел (пара огурчиков не в счет) в последние дни.

Вера налила чаю. Опять же только ему. Он больше не спрашивал, почему она не наливает себе. Ему было интересно, но он боялся нарваться на фразу-камень. Он сидел молча, шумно потягивая чай. Вера смотрела на него. Он не видел, он знал. Когда она заговорила, Дима едва не опрокинул кружку.

– Помнишь, я вчера у тебя спрашивала о местных алкашах? – Это был снова вопрос, на который требовался ответ. Судя по интонации, только положительный.

Он ни черта не помнил. Не только об алкашах, но и о том, где провел вторую половину дня. Дима кивнул и отпил чаю. А если она сейчас спросит, о чем они вчера говорили? Неужели об алкашах? Наверняка не только. Дима понял, что влип, поэтому самым лучшим вариантом будет просто пить чай, ставший вдруг горче водки.

– Эти твари изнасиловали меня, – как-то буднично произнесла девушка. Эти слова не имели ничего общего со сказанными до этого. Не было той жесткости и строгости в голосе. Она сказала это так, будто ждала поддержки, искала утешения.

Дима продолжал втягивать, словно пылесос, в себя чай. Слова медленно, по буквам влетали в его уши. Его мозг будто специально растягивал осознание их. Ему нужно было время, чтобы дать конечностям, а самое главное, языку правильные команды, чтобы тело повело себя правильно. Ну не знал Дима, как вести себя в подобных ситуациях. Подскочить, размахивая руками? Не вариант. В принципе в этом деле не так уж важны жесты. Тут особое значение имеют слова. А их у него как раз и не было. Ни правильных, ни неправильных, никаких.

Вера спасла его. Она заговорила:

– Это все случилось зимой.

Дима замер. В его голове сегодня тоже случилась зима, и теперь он не исключал связь между снами и изнасилованием Веры. Только не совсем понятно, зачем ему вдалбливать это через сны, когда можно вот так, по-дружески, за кружкой чая…

– Они ворвались поздно ночью, когда я уже спала…

Она говорила, говорила. Дима не был уверен, что хочет это слушать. Когда она закончила, он даже облегченно вздохнул. Потом подумал и спросил:

– А Семен?

– Что Семен?

– Он тоже тебя… ну, насиловал?

– Нет. Он просто мой дядька.

Если бы она сказала, что краснолицый ее насиловал кочергой, это бы не произвело такого эффекта, как то, что он состоит с ней в родстве.

– Он знал об этом? – Дима понимал, что вопрос может ранить девушку, но не задать его он не мог.

– Ему принадлежит большая часть этой деревни. Он очень влиятельный человек…

– Ты не слышишь меня. Я спросил: Семен знал об этом? – Дима кивнул на ее живот.

– Без его разрешения здесь даже собаки не лают… – продолжила Вера, будто и не слышала его.

– Да черт тебя побери! – заорал Дмитрий, но тут же осекся.

Стоп! Да твою ж маманю! Это же и был ответ на твой вопрос. Без его разрешения здесь даже собаки не лают.Он знал.

– Он знал, – теперь уже вслух произнес Дима.

Она просто промолчала.

* * *

Это был самый лучший секс в его жизни. Самый лучший и единственный за последние года два. Когда Вера обняла его и увлекла за собой к дивану, Дима почувствовал себя слегка сконфуженно. Услышать только что об изнасиловании девушки и тут же залезть на нее. Как-то неправильно, по меньшей мере. Как бы кто ни говорил, мол, насилие и добровольный секс разные вещи, Дима считал, что насилие – извращенный, но все-таки секс. И если девушка рассказала это для того, чтобы ее пожалели, то, скорее всего, секс в качестве акта добродетели она имела в виду в самую последнюю очередь. Он так думал. До тех пор, пока она не сняла с него штаны. Он пожалел ее. Хотя, вспомнив свое отражение в зеркале, Дима подумал, что это Вера пожалела его.

Вера положила голову ему на грудь. Он почувствовал, как она улыбнулась.

– Чего ты? – спросил он.

– Мне с тобой хорошо, – прошептала она.

– Мне с тобой тоже.

Дима не лгал. Это не была фраза, сказанная в благодарность за секс. Это была чистая правда. Он был слишком одинок. Где-то глубоко в душе он не исключал, что, если бы его пожалела престарелая девочка из восьмидесятых, он сказал бы ей то же самое. Но это было уж очень глубоко, поэтому он отмахнулся от этой мысли без особого сожаления. Вере он не лгал. Он влюбился в нее в тот момент, когда увидел ее впервые, в мокрой майке в сарае. Ее светлое лицо… Хотя кого он хочет обмануть? Первое, на что он обратил внимание, было далеко не лицо. Грудь со смотрящими сквозь мокрую ткань сосками – вот что было центром притяжения в тот вечер. Потом был вечер, проведенный с парой бутылочек пива. Следующий вечер с бутылкой вина. А между этими вечерами было: мама, мамочка, еще, глубже…Дмитрий едва не подскочил, но взял себя в руки. Слишком поздно. Он, наверное, все-таки дернулся. Вера подняла голову и посмотрела ему в глаза. Ох, как он не любил, когда она смотрела внутрь него.

– Что-то не так?

– Все нормально, – ответил Дима и попытался улыбнуться.

– Точно?

Он подумал и решился:

– А кто были те парни? Ну… До меня.

– Просто знакомые. – Она выжидающе смотрела Диме в глаза.

Мама, мамочка, еще, еще…

Судя по этому, не такие уж они и простые.

– Это была моя большая ошибка, – сказала Вера и снова положила голову ему на грудь.

И он ей поверил.

Они полежали еще какое-то время. Говорили обо всем, кроме личной трагедии, теперь ставшей каким-то образом и его. Негласное табу, так сказать. Даже коснулись романа, над которым он сейчас работает. И эта тема тягостно подействовала на него. Он продвигался очень медленно. Черт бы побрал этот роман и язык, который что-то где-то сболтнул.

– Ну, будем вставать? – спросила Вера.

Он нежно провел по голой спине. Остановился на ложбинках на пояснице.

– Я бы продлил абонемент, – шутливо произнес Дима.

– Тебе нужно роман дописывать. – Она сложила руки у него на груди, уперлась в них подбородком и посмотрела на него. Дима с ума сходил от ее взгляда. Причем он уже не боялся его пронзительности.

– И то верно, – согласился он. – А может, все-таки? – Он попытался дотянуться до ягодиц, но она ударила его по руке и, улыбнувшись, встала.

– Вечером. Все вечером.

– Все-все? – Дима приподнялся на локтях и осмотрел ее красивое тело.

– Ну, я думаю, в пределах дозволенности, – улыбнулась Вера и накинула халат на плечи. – Я пойду душ приму, а ты пока можешь убраться здесь.

Дима откинулся на подушку, когда девушка вышла из комнаты. Пришло время нарушить табу. Он вернулся к рассказу об изнасиловании. Дима одного не мог понять. Почему Семен позволил? Сысоев даже мог понять насильников. С трудом, но мог. Перепили парни, всплыли бывшие обиды. Не дала она им или в школе обзывалась. В общем, водка вымыла из глубин сознания давно забытые обиды, и растревоженная душа потребовала возмездия. На что были готовы эти твари, Дима догадывался еще до того, как услышал этот рассказ. Если действия этих ублюдков можно было оправдать их ничтожностью, то родной дядя, не предотвративший насилие, выглядит просто монстром. Дима вспомнил красное лицо Семена, добродушный взгляд, ровный, тихий голос. Нет, не подходила ему роль чудовища. Возможно, он ничего не знал об этом. А возможно… Может быть, собаки и заходили к нему спросить разрешения полаять, но алкаши просто забыли спроситься. Без спроса взяли и изнасиловали его племянницу. Это больше похоже на правду. А Вера злилась на него. Вот и все. Но Дима не собирался останавливаться на собственном умозаключении. Он должен все выяснить, и он это сделает.

* * *

Вера ушла к своей сумасшедшей тетке. Дима сел за роман. Теперь пришло время вспомнить жутчайший по своей сути сон. Все время, что он описывал в самых кровавых подробностях детали сна, Дима поглядывал на возможное место двери в полу. Вдруг ему в голову пришла довольно-таки странная мысль.

«Если, – думал он, – мне кошмары показали изнасилование Веры, то, возможно, здесь когда-то и была дверь. Тьфу ты! Ну, необязательно дверь. Люк или просто дыра с лестницей, ведущей вниз».

Все может быть. Дима сохранил текст и закрыл ноутбук. Положил его на стол и встал из кресла. Он уже видел очертания двери. Дима осмотрел все углы со всевозможным садовым инвентарем. Лом и кувалду он нашел у противоположной двери. Лопата и ледоруб – труба, приваренная к обуху топора, – стояли у его любимого кресла. Он был во всеоружии и готов искать то, что его ждало уже несколько дней.

Дима взял лом, замахнулся и воткнул в землю. Сплющенное жало вошло, но с трудом, будто в промерзлую землю. Он поднял его еще раз и опустил, потом еще и еще. Земля стала совсем мягкой. Дима отложил лом и взял лопату. Рука нещадно ныла, но он продолжил копать. Ломом он разрыхлил только корку толщиной сантиметров десять. Дальше штык лопаты входил с таким трудом, что уже через пять минут работы у Димы тряслись руки. Он отложил лопату и взял ледоруб-топор. Теперь у него не было особого желания искать эту дверь. Но трясущиеся руки на автомате подняли ледоруб и опустили. И тут же Дима услышал звук, очень похожий на удар по деревянному полотну. Он отбросил топор и, упав на колени, начал копать руками. Через пять минут он откопал часть двери. Его переполняли чувства: страх, восторг, любопытство и снова страх.

Дима откопал ее полностью, откинул ненужный теперь инструмент и сел на землю. Чувство страха сейчас было самым сильным, и оно не подпускало его к двери. Он сидел и смотрел, будто ждал, что вот-вот ее кто-нибудь откроет и позовет его или затащит туда, под землю. Он встал, поднял кувалду и сделал шаг к двери. Если бы сейчас из-под земли донесся смех или какой-нибудь звук, подтверждающий чье-либо присутствие, то Дима выбежал бы из сарая. Но там было тихо. Дима подошел, нагнулся, держа наготове кувалду, и дернул за ручку. Дверь с жутким скрипом открылась, но ни демоны ада, ни мертвецы на него не напали.

Дима спустился вниз. Выключатель был почти тут же, у двери. Сысоев включил свет и продолжил спускаться. Страх сменился непониманием. Для чего нужно было прятать вход в подвал? Ответ был очевиден. Для того, чтобы укрыть что-то здесь. Что-то, чего не должны были увидеть. Теперь Дима был уверен, что он обязательно увидит.

* * *

Комната была небольшой. Стены выложены из шпал, балки-рельсы удерживали металлические проржавевшие листы, на которых был насыпан земляной пол сарая. Комната как комната. Скорее, это даже кабинет. У дальней стены стоял диван, рядом небольшой стеллаж с книгами. Письменный стол стоял слева от лестницы. Все. Никаких проходов в магазин Семена Макаровича здесь не было. И опять он ничего не понимал. С проходом понятно, его и не должно было быть. А вот с кабинетом в подвале не совсем. Зачем? Почему не в том же сарае, наверху? Может, хозяин кабинета уже тогда замышлял что-то плохое. То есть он позволял себе делать такое, что потом (в случае чего) легко можно было спрятать под слоем земли. Может, да, а может, нет. В любом случае, пока он не узнает, кто хозяин дома, а следовательно, и кабинета, говорить что-либо трудно. Если, конечно, подвал не вырыли кроты, а хозяин просто сверху построил сарай, даже и не догадываясь о чертовой двери в долбаном полу.

Что-то ему подсказывало, что дом принадлежит дяде. Я к дяде приехала, вспомнил он. А высокое звание дяди принадлежит… Ему принадлежит большая часть деревни.Дядя и есть Семен Макарович.

Дима собирался спросить у него лично. Не сегодня, даже, может быть, не завтра. Дима не мог себе представить Семена в роли местного дона Карлеоне, эдакого подмосковного Цапка. Не мог.

Он подошел к стеллажу, осмотрел полки. Здесь были книги, хорошо знакомые Дмитрию. Все, как одна, по работе со словом. Дело становилось еще более запутанным. Теперь Дима скорее поверил бы в криминальные таланты Семена, чем в то, что он писатель. Нет, все может быть, и краснолицый графоманит помаленьку. Полстраны творит «в стол», и не только. Кто-то радует свою родню на кухне, а кто-то прямиком к редактору. Редактор! Черт бы его побрал!

Поживешь какое-то время у моего знакомого…

Вот кто Андрюшин знакомый! А интересно, знает ли Куликов о всемогуществе своего знакомого? Вряд ли. Да даже если и знает, что в этом такого? Наверняка же при знакомстве Семен не сказал: Привет, я здесь что-то типа Цапка. Сейчас книжку за жизнь пишу, а по выходным мои парни насилуют и грабят. Я вон даже свою племяшку не пожалел.Единственное, о чем Андрей мог знать, так это о бизнесе Семена, ну и о хобби, если, конечно, оно ограничивалось написанием книжек за жизнь. Ладно, в конце концов, и с этим можно разобраться. Только не сейчас, потом. Андрей обещал приехать. Черт, приехать! А в романе еще и трех авторских нет.

Дима поставил «Как писать» Кинга на место и пошел к лестнице. У подножия остановился и посмотрел на стол, потом обернулся на диван. Вдруг ему в голову пришла неплохая мысль. Как ему тогда показалось. А что, если перебраться сюда? Стол есть, диван есть. Розетка располагалась прямо у лестницы. Порядок. Но пока с переездом надо подождать. Не сегодня. И даже не завтра.

* * *

Дима закрыл дверь. Достал черную пленку и постелил ее на пол. Отошел к выходу, посмотрел. Не идеально, но, по крайней мере, дверь в глаза не бросается. Дима кивнул, потянулся и вышел в сад. Настроение было превосходным. До тех пор, пока он не увидел красную рожу Никитки над забором.

«Он что, здесь живет?»

Сысоев почувствовал, что его обуревает злость. Дима пожалел, что у него в руке нет кочерги, ну или совка, на худой конец. Злость ушла так же внезапно, как и появилась.

– Чего тебе?

– Вот, – парнишка поднял пакет над забором, – батька передал.

– Зачем? – спросил Дима, но руку протянул. Рефлекс, сука!

– Просто так, – пожал плечами Никита.

«Знаю я ваше просто так. Похоже, ждет меня недетский счетец».

– Спасибо, – поблагодарил он и принял пакет.

Парень не уходил. Он смотрел вниз, будто там, в его ногах, располагалась суфлерская будка, а он забыл слова. Сцена немного затянулась. Суфлер уснул, а вместе с ним краснолицый молодой актер.

– Что-то еще? – нарушил сонное царство Дима.

– Да, – поднял голову Никита. – Батька просил, чтобы вы пришли завтра к нам. У него юбилей. Все будут.

«Кто бы сомневался! Дон Карлеоне гульнет с размахом».

– Передай батьке, я буду.

Парень кивнул, развернулся и пошел в сторону моста.

– Ах да, Никита! – позвал Дима.

Краснолицый обернулся.

– Передай ему, что я приду не один. Со мной будет девушка.

Лицо Никиты побагровело, будто Дима ему сказал, что завтра устроит оргию. Он кивнул и поспешил удалиться.

«Нецелованный, немилованный», – подумал Дима, улыбнулся и заглянул в пакет. Улыбку как рукой сняло. На мгновение, на какую-то долю секунды ему показалось, что там лежит отрезанная голова его отца. Но он быстро взял себя в руки, закрыл пакет и снова открыл. Кроме двух бутылок пива и кваса, там ничего не было.

Дима сел на скамейку, поставил пакет рядом и еще раз посмотрел внутрь. Головы там появиться не могло, но все-таки он был осторожен. Две бутылки «Жигули» и две баночки «Очаковского». Немного странноватый набор от местного мафиози, будто чует, что Сысоев завязал. Без его ведома здесь даже собаки не лают.Очень похоже на то.

Дима достал бутылку пива. Открыл и понюхал. Запах солода сводил с ума. Эх, не вовремя ты бросил пить! Но немножко ведь можно. Он сделал глоток, потом еще один. Когда допил первую бутылку, он уже с сожалением смотрел на баночки с квасом. Зачем они здесь? Уж лучше б пиво. Или вообще водка.

Стоп! А то понесло его. Пить ты больше не будешь, – произнес Верин голос в голове. Дима, ты завязывай, – вторил ей Семен. Или дядя Семен? Держи соски свои, – пренебрежение в голосе друга чувствовалось все отчетливее и отчетливее. Поэтому стоп! Ведь есть же и другие занятия. Например, твой роман ужасов «Дверь в полу». Или реальная дверь в полу. Можно, например, устроить переезд в кабинет прямо сейчас.

Подумал.

Нет, лучше сегодня роман. Но вторую бутылку пива он все-таки допил. Он смаковал каждый глоток, каждую капельку. Это пиво было самым вкусным из всего, что он выпил в своей жизни, потому что та бутылка, которую он так нежно сжимал в руке, была последней.

Дима в последний раз посмотрел на уже пустую бутылку и положил ее рядом с первой, под скамейку. Встал, взял пакет и пошел к сараю. К своей двери в полу.

* * *

Сегодня, особенно сейчас, после пива, ему писалось легко. Слова долго не задерживались в голове. Они складывались в предложения и лились на вордовские страницы. Пока все шло как по маслу.

Он отвлекся один раз. Ему показалось, что вернулась Вера. Никого не обнаружив, он попил кваса и снова принялся за работу. Когда дошел до главы, в которой главный герой обнаруживает в реальности дверь под земляной насыпью, он остановился. Глотнул кваса. Что? Что он должен там обнаружить? Чтобы понять это, нужно пожить там. Ну, раз сегодня он переезжать не собирается, значит, нужно сделать перерыв. Как минимум до завтра.

Дима закрыл ноутбук, положил его на угол стола и встал. Посмотрел на пленку. Он был почему-то уверен, что накрывал дверь полностью. Теперь же пленка сбилась к одному краю. Такое возможно, если открывать дверь. Он не открывал. Значит, либо кто-то вошел туда, либо… От второго «либо» ему стало не по себе. Сама мысль о том, что из подвала кто-то вышел, бросала в дрожь. Мурашки побежали по спине. Значит, там кто-то был, кто-то все время, пока Дима строил планы о перемещении рабочего кабинета туда, следил за ним.

«Да ну. Чушь! – успокоил себя Сысоев. – Я же откопал дверь не далее чем пару часов назад. И чтобы следить за мной, человеку нужно было как-то попасть туда».

Только вот человек ли это? Новый приступ паники нахлынул, будто его из ведра ледяной водой окатили. Мурашки уже вытоптали всю спину. Дима глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Ну почему надо всегда думать о плохом? Почему, например, не подумать о цветочнике, пришедшем тайком, чтобы украсить новый кабинет? А потому что тайком ничего хорошего не делается. Взять хотя бы его шлюху жену. Уж какую тайну она создала вокруг себя, а потом в одночасье вылила ее на Диму.

Нет, ну бывают тайны, связанные с юбилеями. Когда дарят подарки, которых юбиляр не ожидал. Причем зачастую виновник торжества неприятно удивлен, но продолжает себя вести, словно об этом и мечтал всю свою жизнь. В общем, Дима никогда ничего хорошего не ждал от сюрпризов. И этот не стал исключением.

Дима подхватил кочергу из-под стола, подошел к двери и дернул за ручку. Дверь не поддалась сразу. Не хватало еще, чтобы «цветочник» закрылся внутри. Дима дернул сильнее и, когда дверь с грохотом ударилась о пол, просунул в проем кочергу. Никакого сюрприза не было ни на лестнице, ни под ней, ни вообще в помещении. Дима еще раз осмотрел комнату три на три, заглянул под стол, потом под диван. Отодвинул от стены стеллаж. Вероятность прохода в другие измерения или хотя бы в магазин Семена «Карлеоне» все-таки была. Книги попадали с полок. И в этот самый момент, когда «Теория литературы» Томашевского ударилась о пол, дверь над головой закрылась.

* * *

Дима замер, будто не заперли его, а убили. Судя по всему, так оно и было. Его похоронили заживо. Он даже слышал скрежет лопаты о дверь. Единственный выход кто-то усердно засыпал землей. Хотел переехать? Ну, с переездом, что ли?

Сысоев сорвался с места. Наступил на «Психологию писателя» Грифцова (когда-то, в начале пути, он тоже «прошелся» по этой книге) и побежал по лестнице вверх. Дверь действительно была заперта. Причем намертво. Так не держат обычные замки. Дверь слилась в монолит с потолком. Дима уперся спиной в полотно и попытался выпрямиться. Нет, бесполезно. Вот сюрприз так сюрприз. Как знал, что из этого ничего хорошего не выйдет.

Дима сел на лестницу. Мозг отказывался воспринимать происходящее как смертельную угрозу. Шутка. Это вполне могло быть шуткой. Веры, Цветочника или отпрыска местного Крестного отца. Да кого угодно. Скучно стало, вот и решили посмеяться. Лишь бы эта шутка не зашла слишком далеко. Может, в этих краях самая веселая из них – это мертвый писатель-алкоголик.

– Эй! Пошутили, и хватит! – крикнул Дима, встал и начал колотить в дверь. – Откройте, вашу мать!

– Синяк, ты что-то сказал?

Дима оцепенел. В комнате был кто-то, кроме него. Сюрприз за сюрпризом. Сысоев крепче сжал кочергу и повернулся лицом к говорившему. Их было четверо. Он их хорошо помнил, особенно размер обуви. Паскуды, при первой их встрече метили исключительно в голову и исключительно ногами. Они подходили к лестнице, разминая руки и шею. Дима понял, что им все равно, что он сказал. Скажи он что-нибудь типа: лютики – ромашки, они все равно нашли бы повод для его избиения.

– Он что-то про маму сказал.

Вот он и повод. Дима не стал дожидаться, когда его скинут с лестницы и начнут методично убивать. Он ударил первый. Кочерга со свистом рассекла воздух и врезалась в голову самого ближнего с пельменями вместо ушей. Он завизжал и упал на колени, закрывая лицо руками. Дима с удовольствием заметил, что между пальцев «плаксивой девочки» сочилась кровь. Но еще большее удовольствие доставили лица подельников поверженного заводилы. Они туго соображали, что им делать дальше. Такой расклад им был в новинку. Дима подсказал им.

– Прячьтесь, суки! – закричал он и, замахнувшись кочергой, прыгнул на опешивших парней.

Он пролетел достаточно далеко, но вместо того, чтобы встать на ноги, упал. Упал, черт бы побрал этот вечер сюрпризов. Теперь первый же удар в голову ногой в кроссовке не даст ему подняться даже на колени. Дима интуитивно свернулся калачиком и закрыл руками голову. Но ничего не происходило. Может, они ждут, когда он откроется? Дима почему-то сомневался. Хороший удар ногой мог навредить даже через защиту.

Дима посмотрел сначала между рук, потом убрал их вовсе. Он лежал в сарае у кресла. Дверь в подвал была не только закрыта, но еще и скрывалась под черной пленкой. Что это значило, догадаться было нетрудно. Он уже привык к подобному волшебству. Дима каждое утро просыпался в неожиданных для себя местах. Нет, все верно. Он просыпался точно на том же месте, где и засыпал. Но он настолько втягивался в сон (он буквально жил им), что, проснувшись, не мог отличить явь от бреда. Теперь, судя по всему, он уснул в кресле и во сне вывалился, как малое дитя. Вывалился? Наверняка выпрыгнул, потому что все тело ныло.

Дима встал, отряхнулся и посмотрел на ноутбук. Он лежал закрытый на краю стола. Это значило только одно: Дима уснул после того, как закончил писать. Сколько он проспал, оставалось догадываться. Может, час, а может, минут десять. Он мысленно отмахнулся от сна и пошел к выходу. Обошел стороной клеенку, расстеленную на двери. Чертова дверь оказалась не так проста. Он шел спиной, не хотел выпускать из виду выход из подвала. Появление кого-нибудь оттуда сводилось к нулю, но все же Дима хотел встретить опасность лицом, если что.

Он вышел, облегченно вздохнул и посмотрел на пристройку. Дверь была приоткрыта, и ветер трепал штору, повешенную в проеме, чтобы скрыться от любопытных взглядов соседей. Вера была дома. Дима улыбнулся и пошел к крыльцу. Ему не терпелось сообщить ей, что они приглашены на юбилей «дона Карлеоне».

* * *

Вера согласилась сразу. Возможно, она не хочет верить в то, что дядька знал об ее изнасиловании и не помешал этому. А может, просто решила простить. Хотя такое прощать нельзя. Он очень ждал завтрашнего дня, чтобы выяснить для себя, так ли коварен местный Цапок, и по возможности наказать его. Его? Их! Наказание нужно всем, и тем, кто совершил преступление, и тем, кто стал жертвой, и тем, черт возьми, кто только что узнал о творящемся здесь беспределе.