Текст книги "Немцы в городе"
Автор книги: Алексей Оутерицкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Конечно. А сейчас… короче, пацаны, не в обиду. Поеду-ка я.
– А чего так? – спросил Вован.
– Да по магазинам пробежаться хочу, надо бы прикупить каких-то шмоток. Не в этом же ходить.
– Ладно, какие проблемы, – сказал Виталь. – Ты ж не в армии, иди куда хочешь.
– А на завтра планы есть? – спросил Саня.
– Не знаю пока. Вообще-то надо бы хату прибрать, скоро предки прикатят.
– А-а-а, – сказал Саня. – Может, хоть капусты тогда подкинешь? А то завтра нам совсем плохо будет.
– Точно, – поддержал его Виталь.
– Да без проблем.
Я не глядя запустил руку в карман, отщипнул пальцами от пачки пятирублевок, протянул Виталю.
– Шестьдесят, – быстро подсчитав, сказал он и победно потряс сложенными веером купюрами. – Живем, пацаны! Санчес, ты человечище!
– Ладно, – сказал я, натягивая штаны, – не скучайте.
По магазинам я, конечно, ходить не стал. По магазинам ходят те, у кого нет нормальных денег, а я зарабатывал достаточно. Я просто съездил на барахолку и купил у фарцовщиков отличную импортную майку с надписью «Marlboro» и классного покроя штаны из похожего на брезент материала, тоже импортные или хорошо кем-то сшитые.
Конечно, мне бы хватило и на настоящие джинсы, но подумалось: а вдруг завтра придется искать другой размер. Мне что же, каждый раз выкидывать неслабые деньги на тряпки, которые надену один раз? Уж лучше сводить на них Тамарку в какой-нибудь кабак.
Пройдя возле почтовых ящиков, я вдруг вспомнил, что за целую неделю не удосужился заглянуть, проверить почту. Всю эту неделю я здорово уставал на работе и думал только о жратве и как добраться до койки, поэтому мне было не до почтового ящика, хотя единственное, что я сделал за прошедшее время, это заточил около полусотни прутков.
Вернувшись, я открыл ящик и увидел скопившиеся там газеты, а перед ними пристроился небольшой, казенного вида листок, при виде которого у меня судорожно сжалось в животе. Листок вдруг выпал и плавно спланировал на пол. Еще глядя, как летит он, покачивая, словно маневрирующий планер, боками, я интуитивно понял, что листок этот предназначен для меня и ничего хорошего он мне не сулит.
Так и оказалось. Это была повестка, предписывающая явиться в военкомат, имея при себе три фотографии размером три на четыре сантиметра. Я посмотрел на дату и обнаружил, что в это нехорошее учреждение мне предписано явиться в понедельник, к восьми утра. И в восемь же мне нужно было быть на работе.
Газеты меня не интересовали. Их выписывал отец и там не было ничего для меня интересного. Я выписывал журнал «Ровесник», но очередной его номер должен был прийти недели через две.
– Здравствуй, Саша.
Я дергано обернулся и увидел пенсионера с небольшой беспородной собакой без поводка, которая подбежала и деловито обнюхала мои штаны. Точнее, батины, потому что мои покупки пребывали в целлофановом пакете, вложенном в левую подмышку.
– Здравствуйте, Иван Петрович.
– Из военкомата?
Он кивнул на бланк, который я уже внимательно изучил, но не спрятал, желая пробежаться по тексту еще разок, будто в нем помимо очевидного была зашифрована между строк какая-то важная информация.
– Ну да.
– Забирают?
– Через полгода, – сказал я, – если в институт не поступлю.
– Сейчас, сейчас, Боцман. Видишь, я разговариваю с нашим соседом, – сказал пенсионер и посмотрел на собаку, которая выбежала на крыльцо, повернулась к хозяину и смотрела на него выжидающе. Та, словно все поняв, уселась на попу и замерла, глядя на нас влажно поблескивающими глазками. – Родители скоро вернутся?
– Через неделю обещали.
– Ну ничего, я вижу, ты стал совсем самостоятельным. Я, когда гуляю утром с Боцманом, вижу, как ты отправляешься на работу. Ты ведь на работу ходишь?
– Ну да, – сказал я.
– Вот видишь. – Старик положил руку мне на плечо. – Ты вообще как-то резко возмужал. Надо же… одни мышцы.
Когда он дошел до Боцмана, тот радостно взвизгнул, словно дождался хозяина из кругосветного путешествия, и два неразлучных друга поковыляли во двор. А я достал газеты, закрыл ящик и побрел к себе, пытаясь припомнить, остались ли у меня эти чертовы фотографии. Вообще-то не так давно я их заказывал целую кучу.
Конечно, фотографий не оказалось. Я перерыл все, что можно было перерыть, и ничего не нашел. Сделанные пару месяцев назад, как мне казалось, с запасом, они разлетелись как деньги у алкоголика. Фотографии потребовались в отделе кадров «Текстиля», на медкомиссии в поликлинике, чтобы предъявить справку о здоровье на том же «Текстиле», да еще до этого я, кажется, зачем-то относил фотки в паспортный отдел и еще куда-то.
Но главное, что положение было безвыходным. По субботам фотоателье не работали, а если, возможно, и были какие-то, обслуживающие народ по выходным, я все равно не знал их адресов, да и наверняка они были закрыты. Я посмотрел на настенные часы. Уже пять, а подобные дежурные конторы обычно работали по выходным максимум до обеда. А если заказать фотографии завтра, то готовы они, скорее всего, будут только в понедельник, даже с учетом срочности.
Просто надо было вовремя проверять почтовый ящик, с раздражением подумал я и как-то вдруг успокоился. В конце концов, можно ведь просто съездить в военкомат, объяснить, что вышла такая вот история, и пообещать, что привезу фотки в любой другой день. О том, что можно вообще не ехать в военкомат, у меня и мысли не возникло. Я до сих пор помнил орущего на провинившегося в чем-то пацана капитана, у которого на лбу вздулись такие же вены, как у недавнего грузчика в магазине: «Таких борзых я отправляю служить к белым медведям! Готовь валенки!». А ходить два годы в валенках мне, честно говоря, не хотелось.
Я подошел к большому зеркалу в прихожей, чтобы посмотреть, как выгляжу в новых, только купленных штанах, и не поверил своим глазам. На меня смотрело лицо сорокалетнего мужика, причем лицо было явно знакомым. Это было странно, потому что не далее чем сегодня утром это же зеркало утверждало, что мне двадцать пять.
Я пялился на свое и одновременно не свое отражение не меньше пары минут, пытаясь припомнить, где я это лицо видел. И когда подумал, что это все же мое лицо, просто, почему-то, со сдвигом во времени, то есть примерно так я буду выглядеть лет через двадцать, меня внезапно осенило. Я видел это лицо на кладбище, на могиле деда! Ну да, точно. Все в один голос твердили, что я жутко похож на отца моего отца; меня, в общем-то, и назвали в честь него. А теперь это могло здорово мне помочь.
Теперь у меня появилась возможность решить проблему быстро и просто. Надо всего лишь съездить на могилу деда и позаимствовать у него фотографию. Ну, а потом вернуть ее на место. Точнее, не ее, а сделанную взамен. Я прекрасно помнил, что, когда дед умер, отец взял одну из его фотографий и заказал в фотоателье ее увеличенную копию в форме овала. Так что придется оставить фотку деда, то есть мою, меня нынешнего, в военкомате, и заказать новую, только и всего. Думаю, дед простит мне, что его могила простоит какую недельку без фото. Правда, мне нужно три экземпляра, но это ничего, здесь важно другое. Важно в первую очередь показать военкоматским, что я хотел выполнить их требование, но просто не смог, не успел. Это все же лучше, чем приехать без фоток или не приехать вообще, выказав таким образом неуважение к людям в погонах. По крайней мере, при таком раскладе к медведям меня точно не сошлют.
Конечно, целесообразнее было найти ту фотографию, с которой отец сделал увеличенную овальную копию, но я не знал точно, где ее искать. Подозревал только, что для этого мне пришлось бы перерыть половину огромной стенной секции, где родители хранили всевозможные квитанции, семейные архивы и прочие ценные для них бумаги, да и то без стопроцентной гарантии положительного результата.
Остановившись на придуманном варианте, я успокоился; он мне показался изящным в замысле и простым в исполнении – или, иными словами, гениальным. Теперь мне можно было расслабиться и полностью переключиться мыслями на Тамарку. Подумав о своей девчонке, я хотел немедленно ей позвонить, но усилием воли сумел удержать себя в руках. Не надо. Пусть она оценит мою выдержку. Лучше дотерпеть до понедельника, а там зайти к ней в отдел кадров уже на правах старого знакомого. Вытащить ее в ту их курилку на лестнице, посидеть, поговорить.
А на могилу я съезжу завтра, теперь все равно спешить некуда.
Я пошел на кухню и на радостях сожрал сразу килограмма три зельца. Потом стал искать телевизионную программу и только тогда вспомнил, что попросту ее не купил. Да и не особо она мне была нужна, потому что после работы телевизор я не включал, сразу отправляясь жрать, а потом спать.
Я просто включил телевизор и попал на концерт Льва Лещенко. Можно было перевести, поискать какой-нибудь фильм, но мне было лень. Я улегся на диван, заложил руки за голову и стал мечтать о Тамарке.
«Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края; прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января», – пел Лещенко, помогая моим фантазиям созданием подходящего романтического фона.
Только вот расставаться с Тамаркой я не хотел. Еще чего…
Я порадовался, что поехал на кладбище в воскресенье, потому что в какой-то момент, пожирая на кухне завтрак, состоящий из двух килограммов зельца, мне из-за лени захотелось перенести все на понедельник. Встану пораньше и съезжу перед военкоматом, подумал тогда я, и только необходимость столь раннего подъема смогла испугать меня больше, чем воскресная поездка.
Могилу деда оказалось найти не так-то просто. Бродя по кривым тропинкам между бессчетных могил, я сто раз пожалел, что всегда всеми силами отбрыкивался от подобного рода семейных мероприятий. Съездил бы с родителями, помог бы им навести порядок на могиле хотя бы полгода назад, когда мне еле удалось отбрехаться, и сейчас не пришлось бы топтаться, разыскивая место захоронения своего предка, на которого я получился таким похожим, что завтра даже понесу его фотографию в военкомат как свою.
А когда я его могилу все-таки нашел, вместо радости опять испытал чувство вины. Догадался бы захватить с собой инструменты, сейчас мог бы привести последнее пристанище деда в порядок. Прошелся бы везде граблями, взрыхлил слежавшийся песок. Полил бы кустики и специально посаженную траву. В конце концов, я уже взрослый и пора бы добровольно принимать участие в исполнении некоторых семейных обязанностей, не перекладывая их на плечи родителей.
Но из всех инструментов я захватил с собой лишь отвертку, которой, воровато оглядевшись, и стал ковырять овал в мраморном надгробье. Сначала я как можно более аккуратно вынул посеревшую от застывших на ней капель дождя прозрачную пластиковую заставку, затем, еще более осторожно, саму фотографию.
– Прости, дед, – от всего сердца сказал я, когда дело было сделано, испытывая тягостное чувство вины из-за того, что испоганил его могилу, – так надо. Был бы ты жив, ты бы меня понял… Ну, надеюсь, – подумав, добавил я. – Обещаю, что как только… – я замялся на секунду, – как только разгребусь со всеми своими чертовыми делами… ну, с военкоматом там, с работой, и… и вообще… то сам закажу дубликат фотографии, а потом непременно приеду сюда, чтобы вернуть ее на место и навести тут порядок, и больше не буду искать всякие гнилые отговорки, чтобы… Я уже стал взрослым, дед… и постараюсь, чтобы ты там… – я осторожно задрал голову и посмотрел вверх, – никогда не испытывал за меня чувство стыда.
– Ну все, дед, пока, – помолчав, в заключение сказал я и пожалел, что не захватил чего-нибудь выпить, – скоро встретимся, это я твердо тебе обещаю.
Весь путь назад, трясясь в полупустом автобусе, я рассматривал большую овальную фотографию деда и поражался, до чего он на меня похож. Или, точнее, я на него. Я был уверен, что в военкомате не возникнет подозрений, что это не моя фотография.
А когда автобус уже подъезжал к моей остановке, мне вдруг подумалось, что обещание деду насчет нашей скорой встречи прозвучало как-то двусмысленно. И что, возможно, обещание с моей стороны было слегка опрометчивым.
Возле военкомата не было оживления и у меня сразу возникло подозрение, что здесь что-то не так. Когда эти ребята организовывают массовые шоу типа медосмотров и прочих развлекательных мероприятий, у входа обычно толпится куча курящего и травящего анекдоты народа. Все всеми силами пытаются отдалить момент, когда придется оттягивать трусы и давать щупать свои причиндалы какому-нибудь развратному дядьке в белом халате, или раскрывать рот, отдавая свои зубы на откуп какой-нибудь зубоврачебной тетке, или делать еще что-то неприятное, чего никогда бы не сделал без умелого давления людей в зловещих погонах.
Внутри не оказалось веселее. Военкомат напоминал сонное царство. Большое приемное помещение было заставлено по периметру блоками кресел, какие бывают в кинотеатрах, но сейчас они пустовали. Было занято всего два кресла, в противоположных сторонах зала. На них скучало по парню, которых никак нельзя было назвать общей очередью. Кажется, они пришли по разным вопросам и просто дожидались документов наподобие каких-нибудь выписок из личных дел или чего-то вроде. Один заранее остригся на лысо, у второго были волосы до плеч. Оба без малейшего любопытства бросили на меня по беглому взгляду, затем лысый вернулся к своей газете, второй, со скрещенными на груди руками, просто откинул голову назад и прикрыл глаза. Я не стал их ни о чем спрашивать, просто прошел к коридору с дверьми кабинетов по обе стороны, и, миновав пару из них, остановился перед стеклянной сверху, как приемная в поликлинике или дежурка в милиции, конторкой с военным внутри.
«Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края… прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января», – негромко пел из-за стекла Лещенко.
Лейтенант с красной повязкой дежурного по подразделению и худым лицом хронически недоедающего человека оторвался от какого-то журнала, поднял голову, посмотрел на меня вопросительно.
– Кузин. Александр.
Лейтенант протянул руку, придвинул к себе раскрытую конторскую тетрадь, вгляделся в записи.
– На сегодня не вызывали, – наконец сказал он.
– Я фотографию принес, – сообщил я.
– Зачем?
Я достал из заднего кармана повестку, выложил ее на деревянную, с исцарапанной полировкой, поверхность.
Лейтенант неохотно протянул руку в полукруглое окошечко, подцепил повестку пальцами, вгляделся с брезгливой миной.
– Это не документ, – сквозь зубы процедил он и бросил повестку обратно.
– А что это?
– Липа.
– Не понял.
– Нужно быть более внимательным, – сказал лейтенант. – Там даже печати нет. Достал кто-то бланк, заполнил, бросил тебе в ящик.
– Кто? – тупо спросил я и лейтенант пожал плечами.
– Тебе лучше знать. Наверное, такие же дебилы, как ты. Спросишь потом у своих дружбанов.
Ну, чертов Виталь, – подумал я, а лейтенант, потеряв ко мне интерес, опять уткнулся в свой журнал. Я чуть подался вперед и рассмотрел, что там много ярких картинок, а рассматривает он большую цветную фотографию загорающих на пляже девиц.
Через какое-то время я негромко кашлянул и лейтенант поднял голову.
– Чего еще? – с легким раздражением спросил он.
– А что с фотографией? – спросил я.
– С какой фотографией?
– Ну, в повестке же было про фотографии. И хоть повестка, вы говорите, фальшивая… я ж старался, добывал, чтобы к строку поспеть.
– Ну, оставь, если хочешь, – безразлично сказал лейтенант. Наверное, в стремлении поскорее от меня отвязаться, чтобы вернуться к разглядыванию своих загорающих девиц.
Я выложил перед ним фотографию деда. Секунд десять вытянувший шею лейтенант смотрел на нее, не беря в руки, затем перевел взгляд на меня.
– Что это?
– У меня не нашлось размером три на четыре, – сказал я. – Пока такую вот принес.
– А чья это?
– Моя.
– А почему овальная?
– Ну… я ее с могилы деда на время позаимствовал.
Лейтенант прищурился, захлопнул свой журнал. Затем заложил руки за голову, откинулся на спинку вращающегося кресла и, пристально глядя на меня, слегка повернулся влево-вправо.
«Прощай и ничего не обещай, и ничего не говори; а чтоб понять мою печаль, в пустое небо па-а-асма-а-атри-и-и»…
– Чего, – не выдержав, спросил я.
– С тобой все в порядке?
– В смысле?
– Ну, ты на учете не состоишь?
– На каком еще… – До меня вдруг дошло и я, кажется, слегка покраснел. Во всяком случае, появилось характерное при этом свербящее ощущение в щеках. – Нет, я вашу медкомиссию еще весной прошел. И сейчас на «Текстиле» работаю, а для этого в поликлинике опять по кабинетам пришлось ходить, двести восемьдесят шестую справку получать… Так что у меня все нормально.
– А почему не призвали?
– Отсрочку дали. Осенью в институт поступать буду.
Лейтенант опять крутнулся со скрипом влево-вправо, опять на десяток секунд замолчал, глядя на меня изучающе.
– Значит, ты утверждаешь, что это твоя фотография, – наконец задумчиво сказал он.
– Ну… да. А чья еще.
Лейтенант хмыкнул. А в следующую секунду, словно что-то решив, резко подался вперед и снял трубку одного из телефонов. Затем набрал три цифры – по всей видимости, телефон был местным. Подождал несколько секунд и негромко сказал:
– Ситуация номер три.
Затем положил трубку и опять закинул руки за голову, опять стал смотреть на меня. Пока я думал, что все это значит, где-то в глубине коридора скрипнула дверь, и тихо приблизившийся старший прапорщик с тремя звездами на погонах словно бы невзначай встал за моей спиной. Все это мне как-то не понравилось и я занервничал.
– Товарищ лейтенант… так если все это ошибка и повестку мне не присылали, может, я тогда пойду? – Он ничего не ответил и я неуверенно добавил: – Мне на работу пора.
В доказательство я поднял руку, показывая часы, которые неожиданно вызвали у него интерес.
– Ты все время носишь часы без стекла?
– Ну, не то что бы… В последнее время только. А что.
Я покосился на дюжего прапорщика за спиной, обнаружил, что тот делает лейтенанту какие-то знаки, и занервничал еще больше. Затем опять перевел взгляд на лейтенанта, а тот посмотрел мне за спину и едва заметно кивнул. У меня появились нехорошие предчувствия.
Лейтенант опять раз снял трубку, опять набрал номер.
– Еще одного. Клиент слишком здоровый. Вдруг начнет буянить.
– Спасибо… – зачем-то сказал я, разворачиваясь к выходу. – Ну так я пошел?
– А чего ходить, – сказал лейтенант, вставая и направляясь к выходу из конторки. – Сейчас тебя отвезут.
Скрипнула еще одна дверь и прямо по моему курсу, отрезая отход, нарисовался второй дюжий прапорщик.
– Молодой человек… задержитесь-ка, пожалуйста, на минуточку.
«Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды… но лишь теперь понятно мне, что это были я и ты»…
– Простите… мне это… ну, некогда… я на работу опаздываю!
Я ринулся вперед и смел перегородившего дорогу прапорщика толчком плеча, сзади раздался топот, в меня вцепились сильные руки, затрещала моя новая майка, я, не глядя, наотмашь ударил кулаком куда-то назад, что-то негромко хрустнуло, меня отпустили, кто-то болезненно охнул, а я пробежал через приемный зал и, уже оттягивая тяжеленную дубовую створку на себя, наконец рискнул обернуться.
Двое, лысый и патлатый, испуганно вскочили и смотрели на меня во все глаза. Лысый уронил под ноги свою газету и имел бледный вид. Прапорщик, недавно стоявший у меня за спиной, переломился пополам, прижимая к носу ладонь, из-под которой бурно текла кровь, а лейтенант застрял на выходе из коридора, пытаясь переступить второго прапорщика, которого я сшиб плечом – тот пытался подняться, матерился, и только мешал дежурному. Кажется, в падении он подвернул ногу.
«Лай-ла, ла-ла-ла ла-ла-ла ла-ла-а-а, ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-а-а-а»…
Я так быстро побежал по улице, что оказался на расстоянии пары десятков метров от военкомата, прежде чем сзади тяжело бухнула притянутая мощной пружиной дверь…
Отойдя от проходной и завернув за угол, я увидел собравшуюся перед столовой толпу. Возле входа стояли несколько желто-синих «бобиков», всюду сновали милиционеры, а народ, размахивая руками, возбужденно что-то обсуждал. Два милиционера держали на поводках овчарок, которые, единственные из собравшихся, вели себя индифферентно – они просто сидели на попах и часто дышали, вывалив наружу длинные розовые языки.
Посмотрев на часы, я поколебался и пошел дальше.
– Чего там такое? – спросила идущая мне навстречу ткачиха, тетка лет сорока с двумя передними гнилыми зубами, но я только пожал плечами и прибавил шагу. Опаздывал я уже на час и для начала следовало бы отметиться в цеху.
– Привет, – сказал Викентьич, когда я ввалился в его каптерку, чтобы объяснить, почему явился позже. Он не поленился подняться, чтобы пожать мне руку, и так и остался стоять, разглядывая меня с ног до головы. – Неплохо прибарахлился, – в итоге резюмировал он.
– Так ведь зарплата нормальная, – сказал я. – Слушай, мне что сегодня делать? Продолжать точить прутки?
– А сколько ты уже наточил?
– Пятьдесят примерно.
– А сколько осталось?
– Тоже примерно пятьдесят.
– То есть ты за неделю наточил пятьдесят прутков?
Я пожал плечами.
– Ну так это… Так ведь отрывают все время. То ворота, то еще что-то. У нас же тут постоянно что-нибудь происходит.
– Это точно, – сказал Викентьич.
– Вон, перед столовой толпа работяг собралась, и ментов целая куча. Значит, и там какая-то фигня случилась.
– Ментов?
Уже собравшийся присесть Викентьич вернулся ко мне.
– Ну да.
– Перед столовой?
– Ну да.
– Выходит, столовские все же не захотели то дело замять… – пробормотал Викентьич и я только сейчас вспомнил, что произошло в столовой в пятницу, перед получением зарплаты. Казалось, это было уже давно, сто лет назад. – Ладно. Придется пойти разведать, что там и как. Начальник цеха как раз по делам отъехал, так что я за старшего, выходит, остался. Если столовские решили всех собак на нас повесить, буду хотя бы в курсе.
– А можно я с тобой? – спросил я, выйдя за Викентьичем.
– А ты почему опоздал вообще? – Он закрыл дверь и отмахнулся от подошедшего токаря: – Слушай, Семеныч, если у тебя ничего сверхважного, давай через полчасика, лады? У меня дел по горло.
– По горло… – пробурчал сутулый носатый мужичонка, – а мы, конечно, так, лясы точим… у нас, конечно, не дела, а так, делишки…
– Да в военкомат вызывали, – сказал я, пристраиваясь за быстро идущим Викентьичем и думая, стоит ли показывать ему ту дурацкую повестку без военкоматского штампа, которую я догадался на всякий случай забрать перед бегством.
– И что?
Викентьич остановился возле аппарата газводы, нажал кнопку.
– Да фигня, – сказал я, глядя, как он пьет, – они там просто напутали что-то, у меня же отсрочка… Викентьич, подожди, а?
Я тоже налил себе стакан вожделенной шипучки, а Викентьич стоял, нетерпеливо переминаясь, и тоже смотрел, как я пью.
– Ладно, тогда и я еще стакашок…
Мы выпили по пять стаканов и, чтобы не идти через ремонтников, вышли на улицу через ворота. Было непривычно видеть, что они стоят на месте, целые и невредимые, не считая многочисленных выбоин в бетонной стене и заделанных сквозных ран в самих деревянных створках.
– Надо же… – сказал, озабоченно нахмурившись, Викентьич, когда мы вышли на ведущую к столовой прямую. – Утром шел, никого еще не было. Значит, милицию совсем недавно вызвали.
– Угу… – пробормотал я, думая про этот чертов военкомат. Интересно, успел ли лейтенант запомнить мои данные. То, что я исхитрился в последний момент схватить повестку, это, конечно, здорово, но если у дежурного хорошая память…
Мы с Викентьичем подошли к толпе и остановились, оценивая обстановку. Народ образовал неровный полукруг, такой огромный серп, охвативший пространство перед крыльцом столовой, а дальше не пускали вставшие в оцепление милиционеры.
«Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края; прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января», – доносился из открытого окна столовой голос Лещенко.
– Ладно… – Викентьич тяжко вздохнул и я понял, до какой степени ему не хотелось связываться с ментами, – чего так стоять… – Он пробрался сквозь толпу и вышел на невысокого, с рябым лицом рыжего сержанта. Я хвостом протиснулся за ним. – Можно узнать, что здесь происходит?
Сержант уставился на него бесцветными прозрачными глазами, поморщился и секунд десять молчал, давая понять, как он относится к таким любопытствующим.
– А можно сначала узнать, какое вам до этого дело, – наконец процедил он. – Вы кто вообще такой?
– Мастер ремонтно-механического. – Викентьич через плечо ткнул большим пальцем за спину. – Викентьев Александр.
– Рад знакомству, – опять процедил мент. – И что?
– Ну как… – Викентьич набрал в грудь воздуха. – В отсутствие начальника цеха я старший. – И замолчал, кажется, не зная, что еще сказать.
– И?
– Просто хочу знать, что тут происходит. Не касается ли это каким-то боком моего цеха.
Рябой молчал секунд двадцать, потом неохотно сказал:
– Кассу вашу обчистили, вот что происходит. Так что, лучше, чтобы твоего цеха это никаким боком не коснулось.
– А… когда это произошло?
Рябой опять секунд десять молчал с недовольным видом, наверное, решая, стоит ли отвечать.
– В пятницу, – наконец сказал он.
– А почему ваших вызвали только сегодня?
Рябой пожал было плечами, но, спохватившись, насупил брови и пронзил Викентьича суровым взглядом, наверное, считая, что выглядит очень грозно.
– Это закрытая информация, – бросил он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
– Во дела, – сказал Викентьич уже мне, а я вдруг рассмотрел на противоположном конце людского серпа Тамарку. Из-за толкучки видна была только половина ее загорелого организма, одна рука и одна нога, но и этого оказалось достаточно, чтобы мое сердце забилось чаще, а внизу живота прокатилась приятная волна. Она смеялась и разговаривала с кем-то, кого загораживал высокий мужик в малярной спецовке. Похоже, там стояла Наташка. Виднелся только краешек ее светлой юбки или платья, а моя была в темном платье выше колен. – Ну, а ты чего притих?
– А чего говорить… – Я приподнялся на цыпочки и вытянул шею. Затем помахал рукой, но Тамарка была слишком увлечена разговором и не смотрела по сторонам. – Слушай, ты еще хочешь познакомиться с Наташкой?
– С какой Наташкой?
Викентьич покосился на меня, уловил, куда я смотрю, и тоже вытянул шею.
– Ну, той блондинкой, подругой Тамарки.
– Конечно, – сказал после паузы Викентьич, когда до него дошло, о чем и о ком идет речь. – Только почему ты спрашиваешь, словно и впрямь можешь организовать…
– Давай тогда за мной, – не дослушав, сказал я и принялся выбираться из толпы.
Потом обернулся и обнаружил, что Викентьич стоит на месте и смотрит мне вслед. Наверное, не поверил.
Я обошел полукольцо, опять втиснулся в толпу, пробрался ближе к Тамаре, которая действительно была со своей неразлучной подругой. У обеих через плечо висели сумочки, наверное, девчонки из любопытства примчались сразу сюда, не заходя в свой отдел кадров. Я уже хотел тронуть Тамару за плечо, но передумал. Она была совсем близко, стояла спиной ко мне, и я, наконец, получил возможность беспрепятственно ее разглядеть. Я и разглядывал, пока Наташа не обернулась и не заметила меня. Разумеется, я в этот момент как раз пялился на Тамаркины ноги. Она опять была на высоких каблуках, в своих черных лодочках.
Не сводя с меня глаз, Наташа коснулась подруги локтем.
– Томка, осторожно, тут сексуальные маньяки объявились.
Тамара резко обернулась, увидела меня и едва сумела сдержать улыбку. Ну а я, видя это, не стал сдерживаться и, конечно, расплылся в дебильной, от уха до уха.
– Привет, – сказал я.
– А почему маньяки? – с любопытством спросила Тамара.
– А знаешь, что наш культурист у тебя за спиной делал?
Тамара, глядя на меня, прищурилась.
– Х-м. Интересно.
Наташа приблизила к ней голову и прошептала что-то на ухо. Тамара хихикнула, а ее щеки едва заметно порозовели.
– Э, э! – запротестовал я. – Ты ее меньше слушай!
– Хорошо, изложи свою версию, – великодушно разрешила Тамара.
– Я это… ну, смотрел просто.
– Куда?
– Ну… на туфли твои.
– И как, понравились?
– Еще бы!
– А, так он модельер, – сказала Наташа, а Тамара на сей раз не стала сдерживать улыбку, – я просто не поняла сразу. Ну да, видишь, как человек приоделся… Фасон сам разработал?
– А че, – сказал я. Потом обратил внимание, куда смотрит Наташа, опустил голову и обнаружил, что под левым рукавом майка разошлась по шву.
– Ч-черт… – пробормотал я. – Это в военкомате.
– Поняла, Тамарка? В военкомате, оказывается, призывникам первым делом майки рвут. Наверное, чтобы, прибыв на фронт, они сразу вписались в антураж.
Тамара опять улыбнулась.
Они смотрели на меня выжидающе, а я не знал, что сказать.
– Ага, – сказала Наташа, – ну то есть так и будем молчать. Для того и подошли. Я поняла.
– Нет, почему, – сказал я.
Они продолжали на меня смотреть.
– Итак… – подбодрила меня Наташа, – ты хотел сказать девушкам, что…
– Вон там Викентьич, – сказал я.
– А, точно! Как я могла забыть про своего жениха. И где он?
Бойкая на язык Наташа продолжала беззаботно щебетать, но чувствовалось, что девица слегка напряглась. Она полезла в сумочку, достала зеркальце и бросила в него быстрый проверочный взгляд. Я поискал Викентьича глазами, обнаружил, что он с отвисшей челюстью пялится на нас, и помахал ему рукой, подзывая. Викентьич не пошевелился.
– Вон он, плечистый такой, в темной спецовке.
– Испугался тебя жених-то, а, Наташка… – со смехом прокомментировала Тамара. Потом перевела взгляд на меня и опять прищурилась. – Или ты все насочинял?
– Нет, что ты, – сказал я. И посмотрел на Наташу. – Может, сама попробуешь?
– Л-ладно…
Наташа спрятала зеркальце, подняла руку и поманила Викентьича наманикюренным пальчиком. Он неуверенно огляделся, потом опять посмотрел на нас.
– Ты, ты, кто ж еще, – тихо сказала Наташа и опять поманила его к себе.
Викентьич приосанился, выбрался из толпы и порысил в нашу сторону, поправляя на ходу рабочую куртку.
– Ну, здрасьте, – сказала Наташа. Пару секунд они с Тамарой разглядывали застывшего перед нами Викентьича, потом переглянулись. – Кажется, немой, – сказала Наташа и кивнула на меня. – Точь-в-точь как твой.
– А чего мой, – сказала Тамара и у меня в животе опять пробежала теплая волна от ее тона и в особенности от этого ее «мой».
– Нет, ну твой-то, оказывается, просто прикидывался, потом вроде удалось его слегка разговорить. А этот… Эй, мужчина! – Наташа подняла руку и дважды щелкнула пальцами перед носом пялящегося на нее Викентьича. – Вы как, в порядке? Не хотите представиться?
Викентьич сглотнул.
– Конечно, – сказал он. – Саша. Ну, Александр, то есть.
