Текст книги "Смоленское направление. Кн. 3"

Автор книги: Алексей Борисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

(если быть точнее, то вес монеты соответствовал 0,41 граммам серебра).**

К счастью Евстафия, баллисты уже прибыли в Смоленск, вместе с кирпичом, а с решёткой договорились обождать ещё пару дней.

– Серебро, что обещано кузнецам, будет отдано монетами, а это время, – объяснял Евстафий Ваське Щуке, – Два, может, три дня и решётку можно забирать.

– Красивые, – сказал Васька, рассматривая монетки, – Пойду жене покажу, – и отправился к Степаниде.

К моему сожалению, идею об изготовлении медных монет, ни Евстафий, ни Ермоген не поддержал. Купить в Смоленске пирожок, не разломав при этом самую мелкую монетку 'белку' – было невозможно. А уже через два дня, я увидел на лотке одного из торговцев монисто из десяти монеток, сверкающих штемпельным блеском.

Заготовок для монет я прихватил много. При таких темпах работы (четыреста монет за смену), ребята могли трудиться как минимум сто дней, а к тому времени, должно было наладиться литьё, да и часть моравского серебра подоспеть. Второй монетой предполагалось стать куной. Аверс монеты нёс на себе изготовившуюся к прыжку куницу с выгнутой спинкой, а реверс извещал о национальной принадлежности монеты в виде старинного герба Рюриковичей. Соответствие шкурки зверька – номиналу монеты, было очень удобно для государства, но не для обывателя. Некогда равной дирхему, куна плавно превратилась в резану и уже стоила пятидесятой части гривны. Штемпеля лежали в ящичке и ждали своего часа. Необходимо было ввести новые единицы веса в монетах, да и вообще, поменять их названия, пока позволяло время 'безмонетного периода'. Тройскую унцию* я решил использовать в качестве эталона для золотых монет, обозвав их 'червонцем'. Четыре золотых монеты, по весу, должны были составлять тройскую унцию. Серебрянные же монеты, в моём представлении, должны были рассчитываться исходя из фунта. И если в Смоленске чеканить крупную монету побоялись, то оставался Орешек, с его крепостью, где Пахом Ильич мог творить всё, что ему захочется. Помимо своей субъективной точки зрения о номинале монет, мне удалось выяснить мнения членов купеческого клуба, собравшихся вечером на свои посиделки.

(Тройская унция = 31,1034768 грамм. В старой русской системе мер до 1927 г. – 1 аптечная, или тройская унция = 29,860 грамм. 1 русский фунт = 0,40951241 кг).*

В шесть часов вечера, двое купцов из Риги, трое из Бремена и один представитель купечества города Любек, за круглым столом, слушали правила игры, объясняемые Евстафием, чем-то напоминавшей 'монополию'. Игровое поле походило на карту неизвестной страны, по которой протекали реки с наведёнными мостами и бродами, жёлтыми змейками, сквозь леса и поля струились дороги, стояли горы и были нарисованы города с зубчатыми башенками. Красным пунктиром был обозначен маршрут движения, а торговые предприятия, в виде бочонков, снопов сена, пучков пшеницы, щитов, горок руды с кайлом, пестрели по всему пути следования. Стоимость возможного приобретения была нарисована в виде жёлтых кружков, а доход – серыми. Самым дорогим был штраф игрока при попадании его фишки на область лесной дороги, где орудовали разбойники, хуже этого, был только зачумлённый город, где игрок погибал, лишавшись всех своих приобретений. Помимо этого, в городах изымали налог, а подкова позволяла ещё раз бросить игральные кости. Победителем считался тот, кто набирал сто серых жетонов. Игра купцам понравилась, и вскоре, вокруг стола уже было не протолкнуться. Все ждали момента, когда разорившийся или попавший в мёртвый город игрок покинет место и будет шанс, испытать удачу новичку.

Купец из Любека, Прозор, долго тряс стаканчик с костями, поглядывая на приличную горку из блестящих серебристым цветом жетончиков, и почти праздновал победу, как выпало две единицы.

– Проклятье! Если б не эта подкова, я б проскочил мёртвый город, – разочарованно сказал купец, – Жаль, всё как в жизни. Нельзя знать, где найдёшь, а где потеряешь.

Прозор встал из-за стола, но не ушёл, так и остался стоять по левую руку от Евстафия.

– Это игра, тут всякое бывает. Мне тут давеча случай один рассказали, – Евстафий сгрёб жетоны проигравшего в ящичек и поведал про Игоря Васильевича, – Так что, уважаемый Прозор, лучше всё же знать.

– Да, в Дерпте такое возможно, – поддержал разговор купец из Риги. – Сколько раз я говорил, что судить купцов надо только по месту их жительства? Слава Пресвятой Деве, теперь, ноги моей там никогда не будет.

Игральные кости стучали в стаканчике, катились по карте, раздавались звуки восхищения и разочарования, в зависимости от удачного приобретения или наоборот, несвоевременной продажи. Вскоре, кто-то заметил, что подобная игра азартная, и не ровён час, вместо жетонов появятся настоящие деньги.

– Евстафий, а что это за монеты новые в Смоленске появились? – Поинтересовался Ульманас, товарищ рижского купца.

– Да как сказать, они ещё не появились. Монетный двор только строится, это первые экземпляры. Кстати, для чеканки, я буду покупать золотой песок, так что, имейте в виду.

– Лучше бы ты купил мой янтарь. А золото…, его удобно хранить, но неудобно тратить. Вот если бы придумать какой-нибудь заменитель золота?

Купец после своих слов покрутил пальцами жетон и отложил его в сторону, не решаясь выкупить право эксплуатации моста, уж слишком дорогой ему показалась цена.

– Зачем придумывать то, что уже создано, Ульманас? Вот, например Беньямин из Оломоуца. Он для торговли использует вот такие именные чеки. – Евстафий отстегнул кнопку на сумочке, подвешенной к поясу, и вытащил на всеобщее обозрение пластинку с гравировкой, размером с кредитную карточку. – Пять фунтов серебра.

– Ты меня не понял, я имел в виду, чтобы не только ты, или Беньямин имел возможность расплачиваться подобными штуками, а все люди. Я, к примеру, был недавно в Сверковых Луках, так там не то, что золота, серебра нет у людей. А на что мне их горшки? Вот я о чём.

Поездка Ульманаса и вправду вышла неудачной. Всеволод Мстиславович вытряс всё наличное серебро как раз перед прибытием купца, и опереди он князя на три дня, этого разговора даже и не случилось.

– Допустим, у тебя появилась такая возможность, вместо золота и серебра изготовить заменитель, по которому любой человек сможет купить необходимый ему товар, даже то же золото. Как бы это выглядело?

– Как? А вот как, смотри, – Ульманас разровнял горку своих жетонов, взял один из них и отложил в сторону, – Вот на этом, не знаю, из чего он сделан, но явно не серебро я бы нацарапал кружку с пивом. У нас, в Риге кружка пива стоит одну монетку, это пятидесятая часть лота*серебра. На этой, миска каши с мясом – это двадцать пятая часть, а на этой дюжину яиц и так далее.

(Лот – старорусская дометрическая единица измерения массы, равная 1/32 фунта или трём золотникам или 12,797 251 191 395 300 граммам, 1/50 лота = 0,255945 грамм).*

– Глупость! Серебро есть серебро. – Вмешался в разговор Прозор. – Не зря, ещё в давние времена его придумали как средство оплаты, а тогда…, поверь мне, люди были ничуть не глупее. Просто здесь, этого металла мало. Может, когда-нибудь, так и будет, как говорит Ульманас. А Беньямина я знаю, уважаемый купец. Раз он согласился на этот заменитель – значит, выгода есть, и немалая. Вот если бы и в Бремене можно было обменивать твои именные чеки на серебро, было бы здорово.

Купцы до десяти ночи обсуждали экономические и политические вопросы, прервавшись на ужин. Успели посмотреть короткое представление кукольного театра и разошлись по домам.

Из переданного мне разговора стало ясно – пока процветает весовая торговля, на монетах надо чеканить их вес. Буквенные обозначения цифр: аз – единица, веди – двойка, люди – тридцать, – весьма неудобно, но арабских цифр, тут просто не поймут. С этими мыслями я и уснул, а в воскресенье, не успев даже позавтракать, был срочно вызван к епископу.

– Пора Алексий, готовь литвинов в поход, – сообщил мне Иннокентий, встретивший меня у церкви, – Его Преосвященство сейчас беседует с гонцом, а как закончит, всё сам тебе и расскажет.

Гонец прискакал на рассвете. Худющий, метр с кепкой, но необычайно подвижный, с грацией хищного зверя отрок, имел взгляд старца, сразу же, изменившийся на безобидный детский взор при моём появлении. Пахом Ильич, непременно бы опознал в нём служку, которого он пытался обучить искусству шитья на машинке.

– Расслабься, это друг, – тихим голосом сказал Ермоген отроку, – поведай ему то, что рассказал мне.

– Караван в Регенсбурге разделился. Двенадцать подвод ушли в Любек, где собрались погрузиться на корабль. В составе трёх ладей они дойдут до Рюгена, а оттуда, в сопровождении данов отправляются в Ригу. Доподлинно известно, что судно из Риги пойдёт в устье реки Перона. Сколько будет охраны – неизвестно. Остальные десять повозок пошли в Гнезно. Охрана из двух десятков лигурийских* арбалетчиков и десяти сыновей знатных родов. Они поклялись на кресте, что скорее умрут, чем оставят караван без защиты. В Гнезно, с пятнадцатого по шестнадцатое сентября к ним присоединятся три рыцаря со своими оруженосцами. Конечная точка маршрута – Дерпт. Это всё.

(Имеется в виду генуэзцы)*

– Нет не всё. Самое ценное, реликвии, каким путём будет отправлено? – Спросил я.

– Думаю, морем. Дож настоял на разделении, так безопаснее.

– Надо вернуть хоть что-то. Иначе, варвары переплавят святыни. Алексий, времени мало, – Ермоген привстал с кресла, – Помни, что никто не должен знать кто вы и откуда.

– Помню, Ваше Преосвященство. Никто не узнает.

– Ступай Алексий, ступай, – подумал про себя епископ, – Наличие в Смоленске Православных святынь, украденных венецианцами и возвращённых им, Ермогеном, прямой путь в митрополиты. Единственный конкурент на этот пост Кирилл, вынужден будет согласиться с его назначением. Его покровителю, Даниилу сейчас несладко, да и не поддержит его никто. Часть золота, конечно, придётся переправить в Никею, но так, даже и лучше. Задержки с рукоположением не будет.

Ермоген ещё крестил мне спину, а мне не давало покоя название реки Перона. Я уже принял решение атаковать два каравана, но где находится это загадочное устье? Уж, не Пряну ли имелось в виду. Тогда действительно надо спешить, готовить кеч к морскому переходу, а Свиртила отсылать в Самолву, дабы он при поддержке Трюггви устроил засаду на пути следования каравана. Эх, как я жалел, что в Орешке только начали строительство яхты для перевозки серебра. На новом судне, команда даже из десяти человек, могла бросать вызов любой флотилии на Балтике. Естественно, мои переживания были не о количестве охраны, море есть море, а в Балтийской акватории и в моём настоящем суда тонут, несмотря на современнейшее оборудование и стальной корпус.

Последние распоряжения Евстафию, я уже отдавал сидя в седле.

– Табун, что степняки пригнали, экипировать сбруей и пусть срочно гонят к Свиртилу. Приказчика своего с ними отправь, я ему серебро передам, а он рассчитается. Сегодня же направь в Ольшу и Касплю Якова, пусть приготовит овёс и провиант для прокорма полторы сотен лошадей и пятидесяти человек на сутки. У тебя гонец вроде есть?

– А как же, Алгыром звать. Восемь десятков вёрст за день скачет.

– В Торопце знакомые найдутся?

– Найдутся.

– Шли своего Алгыра в Торопец, там тоже надо сделать запас для людей Свиртила.

– На постоялых дворах всё приготовят. Сделаю Лексей, только пусть говорят, что от меня.

Вечером я был уже дома. Тайная дверь, быстрый набор кода и во дворе отдельными кучками лежали белые плащи, похожие на двойной фартук сюрко, и щиты. Вся амуниция со знаками Тевтонского ордена. Всего пятьдесят комплектов. Во вторник, мы уже были готовы к походу и пред выходом, я заперся в кабинете со Свиртилом.

– Ты отправляешься в Самолву, к Гюнтеру. Разведка донесла, что к концу сентября, начало октября по этой дороге, других там нет, они будут идти вдоль реки Перия, выйдут к озерцу и, оставляя реку Ора по правую руку, направятся к Дерпту. Рядышком есть селение, – я показал на карте населённый пункт, отмеченный кружком, – Мамасты, наверняка там будет последний привал. До Дерпта оттуда тридцать пять вёрст, охрана расслабится. Вот там ты и нападёшь. В живых никого не оставлять, но перед местными, ты должен засветиться в одеждах тевтонцев.

– Ну, наконец-то стоящее дело. А то после похода с Савелием, мы тут как пни сидим, только тренируемся.

– Теперь, что касаемо груза, который везут венецианцы. Это церковное золото, принадлежащее Православной церкви. Перегрузите его на приводных лошадей и быстро отходите к Самолве через Изменку. Там мы и встретимся.

– Лексей, а как мы пройдём к Самолве? Путь не близкий, шесть сотен вёрст.

– Отсюда, через Ольшу, Торопец, Великие Луки, там, на Псков, а до Самолвы, рукой подать. В картах ты разбираешься, не зря столько времени на обучение потратили, пока по Моравии и Польше ехали. Обоза с собой не берите, у каждого три лошади, провиант нагрузите на них. Всё необходимое я приготовил. Здесь, в сумках сто гривен серебряными монетами. Начиная от Пскова, тратьте только немецкие пфенниги. На счёт скрытности, думаю, объяснять не надо. Главное успеть вовремя. Трюггви на месте поможет. И ещё, дело это весьма тайное, на особом контроле у епископа, так что, постарайся всё сделать правильно. Если всё закончится плохо, оставайся в Самолве, Милку я вытащу.

Мы еще с час проговорили со Свиртилом. Я рассказал о заготовленных припасах на пути следования по землям Смоленского княжества, обсудили засаду, рекогносцировку, возможные пути отхода и различные военные хитрости. Учить, полжизни прожившего в лесу Свиртила, помогавшего своему дядьке щипать купеческие караваны – было нечему. Литвин сам рассказал мне, как они рыли вдоль дороги волчьи ямы и лишь счастливая случайность, тогда, под Борисовым, уберегла людей Беньямина от смерти. Количество охраны Свиртила не смутило, по его мнению, десятка его лучников должно было хватить, если придётся атаковать в светлое время суток. Остальное сделает конница.

Отряд Свиртила двигался с невероятной скоростью, шестьдесят вёрст в сутки, пересаживаясь на приводных коней по три раза на день. Вечер шестого дня они уже встретили в Торопце. Город располагался на берегах озера Соломино. По краям искусственно стёсанного холма почти с отвесной крутизной был насыпан вал высотой до четырёх аршин, на котором возвышались деревянные стены крепости. Вся прилегающая к холму территория была утыкана домами без какого-либо порядка. Лишь только у пристани, четыре вытянутые, как изготовившиеся к старту лодки, избы стояли в линию, обращённые своими фасадами к озеру. При приближении отряда, на воротной башне забили тревогу. Поднялся невообразимый людской гул, вперемежку с рёвом недовольной скотины, только что вернувшейся с пастбищ. И лишь только узрев развевающееся красное знамя над головной лошадью, тревога была отменена. Случись набег взаправду, жители окрестных домов, непременно попали бы в рабство.

Литвины остановились на вытоптанной площадке в ста шагах от самой крайней усадьбы городка. Вызывающе расположившееся на невысоком холме, обнесённое дубовым частоколом здание, само напоминало маленький замок. С левой стороны, примыкая тыльной стеной к озеру, располагалась конюшня, совмещённая с хлевом, из распахнутых ворот которой уже выходил хозяин. Это был постоялый двор Торопца.

Встретивший Свиртила мужчина был одет в просторную, на локтях заштопанную рубаху вишнёвого цвета, доходившую ему до середины бедра, сшитую, видимо из привозного материала. Никакого пояса или даже верёвки не было, зато на обоих запястьях проглядывали напульсники с железными вставками. Черного цвета штаны, собравшиеся гармошкой ниже колена, были заправлены в широкие голенища жёлтых сапог, носок и подошва которых, казалось, изготовлены из дерева. В левой руке хозяина постоялого двора был готовый к применению топор, а в правой – откормленный гусь, уныло свесивший голову. Сам же хозяин приветливо улыбался в густые рыжие усы, торчавшие загнутыми кончиками как стрелки лука. Окладистая, собранная книзу на шнурочек борода доходила до живота и скрадывала недостатки в фигуре, связанные с неумеренным потреблением пищи, иначе говоря, 'пивной животик' был прикрыт.

– Мы от Евстафия, – охрипшим голосом сказал Свиртил.

В этот момент из сарая вышел ещё один мужичок. Тоже с топором, только уже с окровавленным лезвием.

– Гуннар, ты долго там?

– Только что про вас говорили, рановато приехали, – сказал Гуннар Свиртилу, и, обернувшись на голос своего товарища, крикнул, – Гонцу своему, слышишь, Рагнхильд, шею, как этому гусю скрути. Гости уже приехали.

Рагнхильд был поверенным Миленко в Торопце. Отсюда начинался волок и хитрый свей поставил постоялый двор, дабы не тратить волоковы куны. Пряности из Смоленска привозили сюда, а уже отсюда, на телегах доставляли на ладью. К нему-то и послал Евстафий гонца, да только Алгыр скакал строго вдоль рек, а Свиртил в нескольких местах прошёл напрямик, вот и получилось, что посыльный опередил отряд всего на один день.

Литвины разместились прямо в поле, поставив палатки напротив постоялого двора. Пять десятков людей, даже при желании не смогли бы поместиться в доме, хотя Гуннар настаивал и обещал каждому найти место. Как только лагерь был разбит, из крепости прибыли трое дружинников с целью ознакомиться с обстановкой и узнать причину прибытия войска. У страха как всегда глаза велики и сосчитав гостей, выяснив при этом, кто такие и откуда, торопчане удалились. Единственной их просьбой было поскорее покинуть гостеприимный город и не нервировать местное население, что Свиртил с утра и выполнил, оставив после себя травяной ёжик, на соседнем со стоянкой лужку.

'Меркурьевцы' без каких-либо происшествий через неделю добрались до окрестностей Пскова. Выданный в дорогу провиант подошёл к концу, накормить ораву в пятьдесят ртов была не в состоянии никакая деревня, попадавшаяся на пути следования. Спасали охота и большая сеть, с помощью которой литвины, однажды наловили около четырёх пудов рыбы, за каких-нибудь сорок минут. Ещё хуже пришлось лошадям, животные просто вымотались от бесконечной скачки и требовали отдыха. В итоге, длина дневного перехода после десяти дней пути сократилась до сорока пяти вёрст, но Свиртил успел вовремя. Третьего сентября он уже был в Самолве, затратив на весь маршрут ровно пятнадцать дней.

– Три дня отдыха. Отсыпайтесь, отъедайтесь, можете упиться, но чтобы к назначенному сроку, были как тот дуб; крепки, стройны и здоровы. – Отдал распоряжение Свиртил.

Литвины с радостью принялись выполнять команду. У Гюнтера волшебным образом оказалась пузатая, литров на пятьдесят бочка с вином, да не одна, как потом выяснилось, в огромном количестве почему-то мороженое мясо, срочно перерабатывавшееся на тушёнку и много хлеба. Только на следующий день он узнал, что опоздал всего на пару дней и не застал Лексея, убывшего на корабле. Значения этому событию Свиртил не придал, посчитав, что купленный в этом году чудо-конь, естественно опередил бы его лошадок в скачке до Самолвы. А дело было не так.

Как только отряд Свиртила выехал из крепости у камня, я очутился на острове. Первым делом, спустив на воду надувную лодку, и поставив парус, я взял курс на Самолву. Не пройдя и двух миль, я встретил долблёнку с рыбаками. Игнат с сыновьями ловил рыбу и чуть не выпрыгнул из неё, когда увидел меня с солнцезащитными очками на глазах. Поприветствовав тружеников озера, я пристроился рядышком.

– Игнат, завтра кеч должен быть на острове. Я тебе напишу записку для княжны, передашь ей.

– Конечно, передам, – ответил рыбак, – Лексей, а где ты пропадал всё это время? Мы часто подходили к башне, кричали тебе. Только птиц распугали.

– В отъезде был. Не могу же я всё время на острове, как бобыль сидеть. В Смоленск ездил.

– И как там?

– Шумный город. Народ снуёт, все куда-то торопятся. В общем, как в любом большом городе.

– А правда, что Смоленск больше чем Псков?

– Правда. Как война закончится, я тебя с сыновьями к себе приглашу.

– Какая война? Ах, да. Совсем забыл. – Посетовал Игнат.

На следующий день Снорри привёл кеч к острову. Соорудив причал на косе, мы установили в трюме 'Марты' (так окрестила судно Нюра) ёмкости с питьевой водой. Помимо этого, на корме был закреплён контейнер со спасательным плотом, а в рубке появился барометр, закрытый от посторонних глаз дверками шкафчика. После этого обновления, кеч совершил несколько рейсов до Самолвы, перевозя провиант, арматуру и цемент, а за два дня до похода, я и сам навестил Гюнтера.

Замок за время моего отсутствия немного подрос. Была практически выстроена башня, отрыт ров и завершена задняя часть стены. Не хватало извести. Бочки с ней привозили даже из-под Ремды и Пскова, но этого было недостаточно. Выручил цемент. Мастера быстро освоили новую технологию скрепления камня, и мастерки застучали с удвоенной скоростью. Гюнтер был недоволен и пообещал посадить каменщиков на хлеб и воду, если они не успеют в срок, то есть, до первых заморозков. Строители угрозе вняли и работали даже при свете факелов. Ещё один человек, с которым мне надо было встретиться, это спасённый из дерптских застенков псковский купец. Игорь Васильевич в родном городе больше не показывался, лишь тайком, с помощью Трюггви перевёз семью на новое место жительства и маялся от временного безделья. Разговор с ним состоялся долгий и весьма продуктивный. Я предложил Игорю отправиться в Любек, обосноваться там и открыть торговую лавку со складом. Там он будет ждать караваны с моравским серебром, и готовить к отправке в Орешек.

– И когда ж мне ехать туда, а семья? – Спросил Игорь Васильевич.

– Ехать надо было ещё вчера, – ответил я купцу, – Обстоятельства так сложились. Поставки серебра очень важны для Руси, а ты, человек проверенный, да и деваться тебе после известных событий некуда. Так что, бери с собой жену, двух дочерей и езжай в Любек.

– Постой, Лексей, а сын?

– А сын твой на стажировку в Смоленск поедет, к Евстафию. Знаешь такого?

– Слышал, – упавшим голосом ответил Игорь.

– Ты не переживай. Годик-два пробегут незаметно, а там, глядишь, и сынок твой к тебе приедет.

– Да понял я, в залог сына берёшь. Думаешь, с серебром сбегу? Эх, ты…

– Ты меня на жалость не бери. Мне верный человек в Любеке нужен. Если не хочешь, откажись прямо сейчас. Неволить тебя не буду.

Немного подумав, Игорь махнул рукой.

– Согласен. Где наша не пропадала?

Обсудив дорогу до Любека, мы ударили по рукам. Утром, Игорь Васильевич, в новых синих штанах с красными лампасами, заправленных в высокие сапоги, белой рубахе навыпуск и накинутом на плечи военно-морском кителе, предварительно загрузив в фургон десяток больших ковров, несколько мешков с мукой и крупой, сухарей с полпуда, большой котелок, домашнюю утварь, одежду для семьи – был готов к путешествию. С собой он имел письмо к Беньямину, а также грамоту от Гюнтера Штауфена, скреплённую имперской печатью в которой сообщалось, что предъявитель сего документа является послом Самолвенского княжества и следует к Оломоутцкому епископу. Деньги были спрятаны в чурбаки, новоявленный посол не изменял своим привычкам. Жена с дочерьми уселись внутри возка, а Игорь стоял рядом с мальчиком и что-то говорил ему, гладя его по голове. Прощание с сыном было недолгим. Двенадцатилетний мальчуган пустил слезу и смотрел вслед удаляющемуся фургону, пока тот не скрылся за поворотом.

К полудню, или чуть позже, Игнат привёз брата своей жены Соболька в Самолву.

– Свояк по Нарове семь раз ходил, – Сказал мне Игнат, – Надо его Лексей, с собой брать.

– Странно как-то, а почему семь, а не шесть или восемь?

– А потому, что купец на команде сэкономил, сам ладью повёл, вот на порогах и оставил её. Река-то с норовом. Свояк спасся и домой на своих двоих дошёл. Года три назад это было.

– Игнат, я согласен. Пусть Леонид Ильич, тьфу…, Соболёк с нами идёт. Оплата как лоцману, три монетки в день.

Обрадовавшийся, что его зачислили в команду, Соболёк сиял от счастья. Дело было в том, что у рыбака подрастали три дочери, одна из которых, по возрасту уже могла выйти замуж, да только скромный доход от ловли рыбы, не позволял накопить приличного приданого. Игнат об этой проблеме знал и когда рассказывал своей жене о том, что отправляется в поход, и сколько будут платить, получил наставление пристроить родственника.

Сентябрьским утром мы отчалили от пристани Самолвы. По моим подсчётам, за два-три дня мы должны были пересечь Чудское озеро, выйти к Нарове и шестьдесят восемь вёрст, семь из которых приходились на Омутские пороги преодолеть за четверо суток. Ещё сутки на то, чтобы перетащить кеч через водопад. Итого через восемь, максимум девять дней выйти в Финский залив. Дальше всё зависело от погодных условий. Ориентировочно, во второй половине сентября мы могли стать на якорь в устье реки Перона. Отряд Свиртила в это время просыпался недалеко от Пскова и готовился к новому изнурительному переходу.

Три дня отдыха настолько расслабили литвинов, что Свиртил даже подумывал о продлении выходных хотя бы до полудня. Рать полностью потеряла боеспособность из-за непомерного употребления вина. Где крепким словом, где кулаком, а иногда и холодной водицей, Свиртил сумел поднять, а вскоре построить своё войско. Пошатывающиеся меркурьевцы вскоре были раздеты догола и загнаны в речку, где просидели с полчаса, пока не пришли в норму.

– Мне за вас стыдно, – поучал Свиртил полусотню, прохаживаясь по берегу Самолвы, – Разве вы похожи на дуб, как я вас просил? Нет! Я вижу лишь жалкий кустарник, который сломает любая девка.

Пристыженные литвины вскоре повылазили из воды, переоделись и после завтрака уже выглядели молодцевато. Только теперь они походили на тевтонцев, примерив на себя белые сюрко с чёрными крестами. Рядышком, в сорока шагах от отряда стояли пять телег с возничими-пруссами. Обоз нагрузили провиантом и дополнительным оборудованием, необходимым для обустройства засады. Готовую к походу рать провожал Гюнтер. Он осмотрел войско и подъехал к Свиртилу.

– Как окажетесь в Изменке, поверни на юго-запад. Сдаётся мне, шпионит там кто-то. Ну а дальше, по обстановке. Удачи.

На следующий день в Самолве из плена бежал Рихтер. Попавшие в рабство ливонцы работали на лесопилке. С утра и до ночи они таскали тяжёлые брёвна и складировали доски. По идее, сил у них должно было оставаться только для того, чтобы держать ложку в руках. Но побег имел место быть. Рихтер ушёл по воде, похитив рыбацкую лодку и прихватив с собой двух подельников. Трюггви организовал поиски, послал рыбаков к ливонскому берегу, прочесал побережье, и вечером лишь развёл руками, когда докладывал Штауфену о результатах.

– Что б этот Рихтер в болоте утоп! – Негодовал Гюнтер, – Остальных пленных, за то, что не отговорили от побега – пороть!

– Князь, порка ничего не даст, – возразил Трюггви, – может, казнить их?

– А работать, кто будет? Людей и так не хватает. Сделай, как я сказал: десять палок каждому и хлеба им больше не давать. Пусть одну рыбу жрут. Хотя, подожди. Эти четверо не побежали, а ведь могли?

– Да. Лодка, что ливонцы увели, могла вместить их всех, – немного подумав, Трюггви добавил, показывая рукой на запад, – Видимо, на той стороне их ничего хорошего не ждёт.

– Приведи их сюда. Мысль у меня одна появилась.

Вскоре четверо ливонцев были доставлены к Гюнтеру. Рабы выглядели подавленными и жались друг к дружке, боясь поднять голову, за исключением одного. Явно постарше остальных он заслонял своей спиной троицу и оказался как раз напротив Штауфена.

– Почему не побежали с остальными? – Спросил Гюнтер.

– Устал бегать, господин. Устал жить впроголодь, надоела такая жизнь. Сбежал бы я, а что дальше? Снова к епископу? Год пахать, сеять, растить хмель, а в итоге, у тебя всё забирают… нет, лучше я здесь сдохну.

– Умереть торопишься? – Не ожидавши такого ответа, поинтересовался Штауфен.

– Воля ваша, господин. Могу и умереть. Юнцов только пожалейте, это я им сказал на месте сидеть. Рихтер не рыцарь, он убийца. Если б они пошли с ним, точно б сгинули.

– Выходит, я тебя ещё и благодарить должен, что моё добро спас?

– Ничего Вы мне не должны. Это я Вам сорок марок должен. Даст бог, отработаю.

Гюнтер постоял с минуту, посмотрел на подвешенный к потолку фонарь, обошёл вокруг стола и уселся на стул.

– Значит, пахать и сеять. Это хорошо, этот год вы будете работать на лесопилке, а в мае месяце, на том берегу посеешь хмель и станешь его выращивать. Дом тебе построят, о податях у Захара расспросишь. Уводи их, Трюггви.

Свиртил, как и просил его Гюнтер, после переправы повернул на юго-запад, к селению Пылва. Следуя той же самой дорогой, по которой, совсем недавно вёл переселенцев Воинот. Отъехав от Изменки метров семьсот, от отряда отделился Витовт и поскакал через лужок, оставляя небольшое болотце, поросшее непролазным кустарником с правой стороны, по направлению к Дерпту. Спустя час он нагнал своих, привезя связанного мужичка на трофейной лошади.

– Спешил так, – сообщил Витовт, сбрасывая пленного с коня, – Что даже верёвки поперёк дороги не заметил.

Минут пятнадцать гонец рассказывал, что поехал за лекарем, потом стал уверять, что в Дерпте оставил кошель с деньгами и его надо непременно забрать, а если помогут, то он готов поделиться. Скажи он, что оставил включённым дома утюг, возможно, тогда бы – поверили.

– Заткни ему рот, Витовт! – Отдал команду Свиртил, – У нас ещё будет время побеседовать с ним.

Пленника закинули в телегу, и отряд тронулся дальше. К вечеру, литвины были в пяти верстах от Пылвы, где проживал бежавший с севера народ сету. Чудинцы-эсты новую веру, насильно навязываемую крестоносцами – не приняли, и потихоньку перемещались на юго-восток, поближе к Пскову. Так что, когда в сумерках отряд разбивал лагерь, жители Пылвы уже прятались в окрестных лесах, решив, что крестоносцы пришли по их душу.

Распалив костёр, Витовт вместе с пленником притащил лопату и, развязав гонцу руки, воткнул инструмент в землю.

– Тебя как звать?

– Лаак.

– Копай яму Лаак.

– Это ещё зачем? – Испуганно спросил пленник.

– Клад искать будешь, – усмехнулся Витовт, – вот, в этом месте копай, у муравейника.

Когда яма достигла аршинной глубины, литвин приказал её расширить, усомнившись в правильности выбранного места.

– Нет тут никакого клада! – Запричитал Лаак, положив лопату на горку земли, – Отпустили бы вы меня, кум без лекаря помрёт.

– Конечно, нет клада, как и твоего лекаря вместе с кошелём в Дерпте.

Лаак попытался вылезти из ямы, как тут же получил удар в голову и сполз вниз. Очнулся он только тогда, когда Витовт практически засыпал его землёй, оставив на поверхности голову. Острый край лопаты упирался в шею закопанного, и едва гонец пошевелился, как литвин слегка нажал на черенок, давая понять, что выбранное пленником поведение не совсем правильное.