Текст книги "Павел I"

Автор книги: Алексей Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Может быть, он рассказывал ей про то, как в пору его голштинской жизни отец посылал его во главе военного отряда на истребление воровской шайки цыган, бесчинствовавших в окрестностях Киля, как он долго преследовал разбойников и как ловко наконец одержал решительную победу. Он любил рассказывать эту историю, когда подрос (см. Екатерина. С. 142). Мы не знаем, слышала ли ее принцесса Цербстская в первые месяцы ее здешней жизни. Если слышала – вряд ли эта история могла внушить ей чувство к жениху: даже если она не спрашивала из вежливости, сколько ему было лет, когда он свершал свой подвиг, то в уме, конечно, подсчитала, что лет шесть-семь и что все сие – ребяческая выдумка.

Чем еще?

«Он был для меня почти безразличен, – вспоминала она на склоне лет свое терпеливое ожидание свадьбы, – но не безразлична была для меня русская корона» ( Екатерина. С. 260).

И, натурально, он чувствовал за ласковой приветливостью невесты ее душевный холод, и будь у него своя воля, то выбрал бы другую.

– Но своей воли ему не давали, императрице невеста угождала, и ему не приходилось задумываться о том, как сделать свою судьбу менее трагической. Он был человек легкий и не склонный к рефлексиям: не другая, так эта – зато перевоспитанием донимать перестанут и собственный двор будет.

21-го августа 1745 года их обвенчали.

* * *

Он так и не смог разбудить в ней никакой другой страсти, кроме честолюбия, и оба начали совместную жизнь с взаимной обиды. – Объясниться словами там, где все слова запретны, не могут даже люди, всецело преданные друг другу – что ж спрашивать с двух юных особ, одной из которых ее избранник безразличен, а другому его избранница не понятна?

Желая ее развлечь, он раскладывал по постели куклы [45]45
  См.: «<…> игрушки, куклы и другие детские забавы <…> он любил до страсти: днем их прятали в мою кровать и под нее. Великий князь ложился первым после ужина и, как только мы были в постели, <…> играл до часу или двух ночи; волей-неволей я должна была принимать участие в этом прекрасном развлечении» (Екатерина. С. 298).


[Закрыть]и хотел, чтобы она играла вместе с ним. Наверное, сам того не понимая, он искал язык, которым можно было бы заменить запретные слова. – Она не умела понять его языка.

Он устраивал в ее комнате маскарады [46]46
  «<…> он заставлял рядиться своих и моих слуг и моих женщин, и заставлял их плясать в моей спальной; он сам играл на скрипке и тоже подплясывал. Это продолжалось до поздней ночи; что меня касается, то под предлогами головной боли или усталости я ложилась на канапе <…> и до смерти скучала от нелепости этих маскарадов, которые его чрезвычайно потешали» (Екатерина. С. 299–300).


[Закрыть]– вся их свита, включая ее горничных и его лакеев, наряжалась в маскарадные платья и танцевала до упаду. – Она тоже наряжалась, но вместо участия во всеобщем веселье ложилась на канапе под предлогом усталости.

Он играл на скрипке. [47]47
  «<…> он не знал ни одной ноты, но имел отличный слух и для него красота в музыке заключалась в силе и страстности, с которою он извлекал звуки из своего инструмента. Те, кому приходилось его слушать, часто с охотой заткнули бы себе уши, если бы посмели, потому что он их терзал ужасно» (Екатерина. С. 298).


[Закрыть]– Звуки скрипки царапали ее слух, как железо – стекло.

Он придумал в своих покоях кукольный театр [48]48
  «<…> он устроил театр марионеток в своей комнате и приглашал туда гостей и даже дам. Эти спектакли были глупейшей вещью на свете» (Екатерина. С. 282); воспоминание относится к 1746 г.


[Закрыть]и очень забавлялся представлениями, которых сам был главный режиссер. – Она зевала на его спектаклях и ждала занавеса.

Он просверлил дыры в заколоченной двери, отделявшей его комнату от покоев императрицы, [49]49
  «Однажды великий князь, находясь в своей комнате за приготовлениями к своему так называемому спектаклю, услышал разговор в соседней комнате, и так как он обладал легкомысленной живостью, взял от своего театра плотничий инструмент <…> и понаделал дыр в заколоченной двери, так что увидел <…>, как обедала императрица, как обедал с нею обер-егермейстер Разумовский в парчевом шлафроке <…> и еще человек двенадцать из наиболее доверенных императрицы. Его императорское высочество, не довольствуясь тем, что сам наслаждается плодом своих искусных трудов, позвал всех, кто был вокруг него, чтобы и им дать насладиться удовольствием посмотреть в дырки, которые он так искусно проделал <…>. Я пришла последней и увидела их расположившимися у этой двери, где он наставил скамеек, стульев, скамеечек – для удобства зрителей, как он говорил <…>. Меня испугала и возмутила его дерзость, и я сказала ему, что я не хочу ни смотреть, ни участвовать в таком скандале, который причинит ему большие неприятности» (Екатерина. С. 282–283).


[Закрыть]и звал ее смотреть, как тетушка обедает с Разумовским. – Она наотрез отказалась.

Он делал военные учения своей свите: [50]50
  «<…> камергерам, камер-юнкерам, <…> камер-лакеям, садовникам, всем было дано по мушкету на плечо; его императорское высочество делал им каждый день учения, назначал караулы; коридор дома служил им кордегардией, и они проводили там день» (Екатерина. С. 293).


[Закрыть]все – от камергеров до садовников – стояли в караулах, маршировали в разводах и упражнялись в ружейных приемах. – Она пожимала плечами и уходила читать Вольтера и Монтескье.

Он завел свору собак и стал их дрессировать. [51]51
  «<…> он составил себе свору собак и начал сам их дрессировать <…> поместил их за деревянной перегородкой, которая отделяла альков моей спальной от огромной прихожей, находившейся сзади наших покоев. Так как альков был только из досок, то запах псарни проникал к нам, и мы должны были оба спать в этой вони. Когда я жаловалась на это, он мне говорил, что нет возможности сделать иначе, так как псарня была большим секретом» (Екатерина. С. 298–299).


[Закрыть]– Она морщилась от лая, вони и щелканья кнута.

Ей было невыносимо скучно и досадно с ним. [52]52
  «Как я ни была полна решимости быть в отношении к нему услужливой и терпеливой, признаюсь откровенно, что очень часто мне было невыносимо скучно <…>. Когда он уходил, самая скучная книга казалась восхитительным развлечением» (Екатерина. С. 347).


[Закрыть]

Об их тогдашней жизни сохранилось красноречивое письмо – его к ней: «Madame, Je vous prie de ne point vous incommodes cette nuis de dormir avec moi car il n’est plus tems de me trompes, le let a ØtØtrop Øtroit, apres deux semaines de sØparation de vous anjourd’hui apres mide.

– Votre tres infortunØmari qui vous ne daignez jamais de ce nom Peter. Le… Xr 1746». – Мы сохранили орфографию и из скромности отправили перевод письма в примечания, [53]53
  Перевод: «Милостивая государыня. Прошу вас не беспокоится нынешнюю ночю спать со мной потому что уже поздно меня обманывать, кровадь стала слишком узка, после двух недельной разлуки сегодня полдень. – Ваш несчастный муж которого вы никогда не удостаеваете этого имени Петр» (Петр III. С. 259, 267; в переводе имитируется пунктуация и орфография французского текста).


[Закрыть]ибо по-русски эта петиция выглядит еще жалобнее, чем в оригинале.

Впоследствии она сама говорила, что он почему-то всегда питал невольное к ней доверие, [54]54
  «<…> он почти навсегда сохранил это доверие до странной степени и помимо своей воли; он сам его не замечал, не подозревал и не остерегался» (Екатерина. С. 398).


[Закрыть]тем более необъяснимое, что она его всегда от себя отодвигала.

Но, натурально, доверие доверием, а жизнь идет своим чередом, и великому князю тоже бывало досадно наедине с ней, а поелику он был человек легкий, то скоро возле него появились девицы и не девицы, которым с ним досадно не было.

Он не умел притворяться и без всякого злого умысла рассказывал ей о своих амурах [55]55
  «Я очень хорошо видела, что великий князь совсем меня не любит; через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблен в девицу Карр, фрейлину императрицы» (Екатерина. С. 281); впрочем, судя по мемуарам самой Екатерины, первые годы ее семейной жизни были мало омрачены изменами великого князя; лишь дойдя до воспоминаний о 1750-х годах, она начинает с методической пунктуальностью упоминать имена избранниц Петра Федоровича: принцесса Курляндская (дочь Бирона), девица Шафирова, вдова Грот, дочь Г. Н. Теплова, певичка Леонора, Елисавета Воронцова (см.: Екатерина. С. 327, 354, 357, 398). Насчет своих фрейлин она была убеждена, что они «все либо наперсницы, либо любовницы великого князя» (Екатерина. С. 404).


[Закрыть]и в ее присутствии кокетничал с ее фрейлинами.

– Она была оскорблена, ибо не могла завести в отместку свой роман. И по придворным рассказам, и по собственной недолгой жизни здесь она должна была заметить, как опасна в России неразрешенная любовь: в лучшем случае ее избранника разжалуют в солдаты, в худшем

– ее саму сошлют в монастырь. Еще когда она была только невестой, трех братьев Чернышевых из свиты великого князя арестовали по подозрению в продерзостных соблазнах, не разбираясь, который из братьев более других ей приветлив. [56]56
  «Великий князь имел <…> троих лакеев, по имени Чернышевых, все трое были сыновьями гренадеров лейб-компании императрицы <…> Не знаю, по какому поводу старший Чернышев сказал однажды великому князю, говоря обо мне: „Ведь она не моя невеста, а ваша“. Эти слова насмешили великого князя <…>, и с той минуты <…> Андрея Чернышева, говоря о нем со мною, он называл „ваш жених“. Андрей Чернышев, чтобы прекратить эти шутки, предложил его императорскому высочеству, после нашей свадьбы, называть меня „матушка“, а я стала называть его „сынок“ <…>. Однажды <…> мой камердинер Тимофей Евреинов отозвал меня и сказал, что он и все мои люди испуганы опасностью, к которой я, видимо для них, стремлюсь. Я его спросила, что бы это могло быть; он мне сказал: – Вы только и говорите про Андрея Чернышева и заняты им <…>, что вы называете добротой и привязанностью, <…> ваши люди называют любовью» (Екатерина. С. 287–288). Скоро «все трое Чернышевых были сделаны поручиками в полках, находившихся возле Оренбурга», а затем посажены под арест (см.: Екатерина. С. 294, 309).


[Закрыть]Она не могла положиться ни на одну из своих горничных – стоило кому-то из комнатных девушек стать ее любимицей – ее тотчас выдавали замуж и она бесследно исчезала из виду великой княгини. Наверное, государыня Елисавета Петровна по собственной разгульной молодости помнила, что любимица горничная – незаменимая персона при свиданиях. – Значит, Екатерина могла добыть себе избранника только при намеренном попустительстве государыни. Способ получить попустительство был, но для того чтобы его использовать, пришлось ждать семь лет.

Новых Петра и Екатерину берегли и сохраняли так, что ни он, ни она, ни они вместе не делали за пределами своих комнат ни шагу без личного дозволения государыни. Они обязаны были сопровождать ее во всех ближних и дальних путешествиях, танцевать на всех балах и присутствовать на всех увеселениях. Без ее ведома они никого не могли принимать в своих апартаментах. Революция сорок первого года была слишком свежа в памяти: Франция и Пруссия продолжали искать себе в Петербурге партизан, чтобы, свалив канцлера Бестужева, переменить политическую систему России, и для того могли заманить в свои сети их императорские высочества. Время от времени проносились слухи о покушениях на здоровье и жизнь императрицы или являлись сами покусители. Как-то раз во время охоты под Мытищами к великому князю подъехал один поручик и, поклявшись в верности, сказал, что готов на все. Великий князь испугался и ускакал от опасного поручика, а на следствии выяснили, что тот злоумышлял поднять полк, в котором служил, против императрицы для возведения великого князя на престол. [57]57
  Речь идет об Иоасафе Батурине, офицере Бутырского полка, которого в 1749 г., после допросов, посадили в Шлиссельбургскую крепость; там он содержался 20 лет, пока, уже при царствовании Екатерины, не стал разглашать о том, что Петр III жив – за это он был сослан в Камчатку, откуда бежал вместе с другими камчатскими ссыльными в 1771 г.


[Закрыть]Другой раз под подушкой государыни нашли заговоренные коренья и поняли, что кто-то хочет извести ее жизнь тайными чарами. [58]58
  В 1754 г. любимая служительница императрицы Анна Домашева положила под ее подушку заговоренные коренья – как сама она объясняла на допросах: для продления милостей государыни (см.: Екатерина. С. 380).


[Закрыть]Призрак заговора парил над альковом Елисаветы Петровны – она велела переставлять кровать из одного угла опочивальни в другой, заколачивать те двери, которые сегодня служили парадными, и распечатывать забитые двери с черного хода; у нее не было определенного часа для отхода ко сну, для обеда или для одевания, так что никто из посторонних никогда не мог с точностью знать, где и что делает сейчас государыня. Посему свиту для новых Петра и Екатерины подобрали такую, чтоб императрица могла знать о каждом их движении, несущем угрозу государственной безопасности.

Им предоставляли апробировать будущую власть на ограниченных территориях: государыня подарила племяннику вотчины под Петербургом и Москвой – Ораниенбаум и Люберцы – им было чем заняться, кроме балов, маскарадов и куртагов. Государыня смотрела на их жизнь по-семейному: прежде чем допускать племянника и невестку до державных занятий – пусть со своим хозяйством управятся; пусть голштинский бюджет приведут в равновесие; пусть в Ораниенбауме строительство заводят; пусть мебель покупают, цветники разводят да долгов не делают. Сама государыня жила так в цесаревнах при покойной Анне Иоанновне: и на выходах обязана была присутствовать, и своим Царским Селом управляла неслышно, и в государственные дела не мешалась. Их дело сейчас – родить наследника, чтобы, упаси Боже, не пресеклась отрасль корени Петра Великого и Россия снова не вверглась в пучину революций.

Однако наследник не рождался ни в первый год после свадьбы, ни во второй, ни в пятый, ни в седьмой.

* * *

Весной 1752 года на домашних концертах великого князя все чаще стал появляться камергер Сергей Салтыков. «Он был прекрасен, как день, – вспоминала Екатерина через много лет, – и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, которые дают большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще и по рождению и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся».

– А ваша жена, – спросила она его, когда он впервые признался ей в своих мечтах, – жена, на которой вы женились по страсти два года назад, в которую вы, говорят, влюблены и которая любит вас до безумия, – что она об этом скажет?

Салтыков отвечал, как обычно отвечают на такое кокетство – что дорого приходится расплачиваться за ошибки юности, что ослепление прошло, что не все золото, что блестит…

– Почем вы знаете, может быть, мое сердце занято? – спрашивала она ( Екатерина. С. 352–353).

Но он видел, что соперников ему нет и что она с каждым днем слушает его внимательнее. Эти разговоры украдкой – во время танцев, концертов или охоты – продолжались несколько месяцев, пока о них наконец не доложили государыне. Тогда Елисавета Петровна призвала к себе Марью Чоглокову (Марья Чоглокова заведовала свитой великой княгини и следила за ее благонравием; ее муж делал то же в отношении великого князя).

Если государыня бывала чем-то недовольна, она никогда не начинала с того, что ее беспокоило, а по обыкновению всех истерических женщин ухватывалась за какой-нибудь предлог и долго надо было слушать ее гнев, пока поймешь, чем же, собственно, она встревожена. [59]59
  «<…> в это время очень часто случалось, что когда ея императорскому величеству хотелось браниться, то она не бранила за то, за что могла бранить, но ухватывалась за предлог бранить за то, за что и в голову не приходило, что она может бранить» ( Екатерина. С. 355).


[Закрыть]Так и в тот день она начала выговаривать Чоглоковой за то, что великая княгиня вечно одета в костюм для верховой езды, что она слишком много времени проводит на коне, что она ездит на мужском седле, что костюм ее неприличен, что сама государыня, если и надевает мужскую одежду, то лишь только сходит с коня, тотчас меняет платье, что вообще такая манера ездить верхом опасна для женского здоровья, что из-за этого великая княгиня не может родить…

Тут Чоглокова осторожно заметила, что рождению детей предшествуют другие причины и что, быть может, великий князь такой причины совершить не может. [60]60
  «Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой <статс-даме Екатерины>, что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей <…>. Чоглокова ей ответила, что для того, чтобы иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что хотя их императорские высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было» (Екатерина. С. 355).


[Закрыть]– То была первая страшная месть новой Екатерины новому Петру за семь лет скуки и досады.

Видимо, государыня была слишком опешена таким объяснением, ибо учетверила свой гнев и стала кричать, что Чоглокова должна усовестить их императорские высочества, что она взыщет с нее за небрежение своими обязанностями и что Чоглокова и ее муж позволяют водить себя за нос соплякам.

Вся эта сумесица, несмотря на видимую несвязность ее наката, была вполне логична и имела смысл: государыня желает иметь внука, но государыня не желает знать, что причиной его появления может стать кто-то другой, кроме великого князя. Соплякам оставалось только сделать из этих посылок вывод: если Екатерина будет встречаться с Салтыковым менее заметно для глаз окружающих, а после родит – то ни ему не грозит крепость, ни ей монастырь.

Но родить сразу после стольких лет нежелания родить – трудное дело. Под Рождество 1752-го случился выкидыш. В 1753-м, на другой день после Петрова дня, – новый выкидыш (см. Екатерина. С. 358, 363).

Посему, когда в феврале 1754-го в третий раз обнаружились признаки появления наследника, велено было не дозволять Екатерине никаких резвых увеселений и окружить ее неусыпным надзором.

* * *

Впоследствии, составляя записки о своей молодости, она намекала, что великий князь Петр Федорович к рождению своего сына причастен не был. О том же она почти прямо рассказывала в середине семидесятых годов Потемкину. [61]61
  Имеется в виду так называемая «чистосердечная исповедь» Екатерины II: «Марья Чоглокова, видя, что через девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обоим сторонам зделать предложение, чтобы выбрали по своей воле тех, коих она на мысли имела, с одной стороны выбрали вдову Грот <для Петра Федоровича>, а с другой Сер<гея> Сал<тыкова>» (Екатерина – Потемкину. С. 9).


[Закрыть]Может быть, такой рассказ гулял по придворным углам и сам по себе, без ее подсказки – все знали про ее роман с Салтыковым.

Впрочем, гуляли и не такие рассказы – про нее саму украдкой говорили, что ее настоящим отцом был Иван Иванович Бецкий, во времена своей молодости служивший при русском посольстве в Париже и там познакомившийся с княгиней Цербстской, будущей матерью Екатерины. «Екатерина II была очень похожа лицом на Бецкого, – повторяли наблюдательные современники, – обращалась с ним как с отцом…» ( Греч. С. 125).

Зачем фантазировали про Бецкого – известно и понятно: в русской императрице хотели найти родную кровь. Зачем она рассказывала про Салтыкова, тоже понятно и известно – чтобы уравнять права сына со своими правами: в начале семидесятых ее сын, тот самый, которым она сейчас брюхата, входил в совершеннолетие; Петр Федорович к этому времени был уже более десяти лет умершим при невыясненных обстоятельствах, а она – более десяти лет императрицей, захватившей власть у покойного мужа и не делящейся ею со здравствующим сыном, хотя по справедливости сын на престол право имел, а она не имела: она была только вдовой русского царя – урожденной немецкой принцессой, а сын считался сыном русского царя, правнуком Петра Первого; значит, если сын Петра Федоровича – не его сын, он и прав на престол имеет не больше, чем она. – Все это известно и понятно.

И мы доверчиво пересказали на предыдущих страницах те фрагменты мемуаров Екатерины, которые повествуют о начале ее романа с Салтыковым. Но вот время доходит до февраля 1754-го, и доверие наше иссякает. Неизвестно и непонятно: состоял ли Салтыков в то время в тех с ней отношениях, на которые она так усиленно намекает? – Конечно, может статься, она сама не знала, кто из двоих отец ее сына. Но даже если не знала тогда, то с течением жизни, наблюдая за сыном, должна же была убедиться, что Салтыков тут ни при чем: по мере взросления сына ей придется ведь замечать, как сквозь ретушь изысканного воспитания в нем все явственнее станут проступать следы голштинской породы ее законного супруга.

Салтыков здесь при том лишь, что тогда, в начале пятидесятых, она на самом деле была им увлечена до такого градуса, что ради своей свободы начала пускать в глаза государыне туман о причинах и следствиях, а когда государыня, поверив, стала попустительствовать, ей пришлось поддерживать свое право на попустительство новыми и новыми беременностями до тех пор, пока наконец не родился сын.

По ее собственным словам, его высочество Петр Федорович, по обыкновению насмешничая, сказал однажды:

– Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность.

Слышавшие эти опасные речи, немедленно прибежав к Екатерине, пересказали, на что она, естественно, возразила:

– Вы все ветреники; потребуйте от него клятвы, что он не спал со своею женою, и скажите, что если он даст эту клятву, то вы сообщите об этом Александру Шувалову.

Начальник Тайной канцелярии Александр Иванович Шувалов был на ту пору заведующим штатом и двором великого князя и по служебному долгу обязан был докладывать государыне о происходящем в великокняжеском семействе. Посему, когда великому князю передали ответ супруги, он спрятал свой длинный язык:

– Убирайтесь к черту и не говорите мне больше об этом (см. Екатерина. С. 430). [62]62
  В мемуарах Екатерины II эти слова Петра Федоровича относятся ко времени рождения их второго ребенка – дочери Анны: к 1758 году.


[Закрыть]

Однако сейчас сын еще не родился. Все ждут. На дворе сентябрь 1754-го. Завыл Борей. С залива несутся тучи. Наводнения еще не было. Их императорские высочества имеют честь пребывать в Летнем дворце – напротив Летнего сада, между Фонтанкой и Садовой. На среду, двадцатое сентября, намечен переезд в Зимний дворец – там для великой княгини приготовлены комнаты, смежные с покоями государыни, где ее ждет скука смертная. Государыня приготовилась чуть ли не своеручно принимать роды.

Но переехать в Зимний не успели. В ночь с девятнадцатого на двадцатое у великой княгини начались схватки. Разбудили великого князя, тот послал сказать государыне. Елисавета Петровна всполошилась, прилетела в Летний дворец и с двух ночи сидела возле невестки.

АСТРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОГНОЗ

«Родившийся между 15 дня сентября до 13 октября бывает частию флегматик, мужественного нрава, имеет великой лоб и широкия брови, в плечах силен <…>. Скор к гневу, но скоро и отходит <…>. Охотно слышит о себе похвалы; смирен, но если кто его озлобит или крайне обидит, против того бывает злопамятен <…>. Смерть ему последует от злой женщины. И если благополучно переживет 42-й год, то будет жить до 99-ти лет» ( Астрологический календарь. С. 36–37).

* * *

Двадцатого сентября, в среду, в десятом часу утра, сын родился. Тотчас Елисавета Петровна призвала своего духовника, и младенец был назван Павлом. Государыня велела спеленать наследника, акушерка взяла его на руки, и оне удалились из комнаты Екатерины, оставив ее выздоравливать.

Часа через три к ней заглянули и, увидев, что она продолжает лежать на той же кровати, велели позвать акушерку. Акушерка пришла, извиняясь тем, что государыня не отпускала ее ни на минуту, приказывая заниматься новорожденным. Екатерине помогли перейти на другую постель и снова оставили одну. Пока она, стеная на своем одиноком ложе, приходила в себя, государыня торжествовала рождение наследника.

ОПИСАНИЕ ТОРЖЕСТВА, БЫВШЕГО ПО СЛУЧАЮ РОЖДЕНИЯ И КРЕЩЕНИЯ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА

«1754 года, сентября 20-го дня, пред полуднем в 10-м часу, всемогущая Божия благодать обрадовала Ея Императорское Величество, нашу всемилостивейшую Государыню и всю здешнюю империю младым Великим Князем, которым Всевышний супружество Их Императорских Высочеств благословил и которому наречено имя Павел.

Сия всеобщая радость объявлена была того же дня двести одним пушечным выстрелом с обеих здешних крепостей <…>.

На другой день поутру отправляемо было всем духовенством торжественное благодарное молебствие. <…>

25-го числа сего месяца действительно совершилось крещение высокоупомянутого новорожденного Великого Князя. <…>

Потом следовало пение: Тебе Бога хвалими в то же время производилась с здешних одних крепостей пушечная пальба тремя стами одним выстрелом и при всех церквах был колокольный звон. <…>

Того же дня всемилостивейше соизволила Ея Императорское Величество пожаловать Их Императорским Высочествам, Великому Князю сто тысяч рублев, а Великой Княгине сто же тысяч рублев, да бриллиантовый богатый убор на шею и серьги; а при том еще повелеть изволила, чтобы всем лейб-гвардии полков солдатам, матросам и другим им подобным по рублю на человека роздано было <…>. – Ввечеру все дома в городе иллюминованы были» ( Порошин. Ст. 597–601).

ИЛЛЮМИНАЦИЯ

На площади, окруженной колоннами, возведена гора. На горе храм – се Храм Российския Империи. На храме – великообширное Е– вензель имени Ея Императорского Величества. По-над Есияет соразмерной громадности глаз – Око Божия Провидения.

Пред входом в храм – герб Российския Империи.

По обе стороны герба – статуи, знаменующие великие дела, коими Ея Императорское Величество Храм Российския Империи обновила, укрепила и украсила. Одна статуя есть Премудрость Ея Императорского Величества, другая – Ея Храбрость, третия – Установление законов, четвертая и пятая – Распространение наук, художеств и купечества, шестая – ужасное Приращение государственной силы.

Меж колонн, окаймляющих площадь, стоят лавровые деревья и бюсты вечнодостопамятных российских самодержцев, к построению Храма Российския Империи такую великую площадь приуготовивших. Се – Петр Великий и его Екатерина, затем – Алексей Михайлович и Михайло Феодорович, далее Иоанн Васильевич Грозный и дед его, Иоанн Васильевич тож, а после – Димитрий Донской, Александр Невский, Владимир Мономах, Ярослав Мудрый, Владимир Святый, Святослав, Ольга и Рюрик.

Десять тысяч ламп освещают картину. И все сие горит, блещет, пламенеет. [63]63
  Пересказ описания иллюминации, составленного Ломоносовым, см.: Ломоносов. Т. 8. С. 568–570. Полное название ломоносовского текста: «Описание иллуминации, которая при высочайшем и всемилостивейшем присутствии Ея Императорского Величества к оказанию всеобщей радости о вожделеннейшем рождении Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Павла Петровича была представлена пред домом его сиятельства господина генерал-аншефа сенатора, Ея Императорского Величества действительного камергера, генерала адъютанта, лейб-компании подпоручика и разных орденов кавалера графа Петра Ивановича Шувалова в Санкт-Петербурге Октября 26 дня 1754 года».


[Закрыть]

* * *

Два человека только не веселились вместе со всеми – младенец и его мать. «Обо мне и не думали, – вспоминала она впоследствии обиду первых дней после рождения сына. – Я то и дело плакала и стонала в своей постели <…>. Я никого не видела и никто не справлялся о моем здоровье; великий князь, однако, зашел в мою комнату на минуту и удалился, сказав, что не имеет времени оставаться. <…> Его императорское высочество с своей стороны только и делал, что пил с теми, кого находил, а императрица занималась ребенком. <…> Наконец великий князь, скучая по вечерам без моих фрейлин, за которыми ухаживал, пришел предложить мне провести вечер у меня в комнате. <…> Я заметила, что оне все либо наперсницы, либо любовницы великого князя <…>. Тогда он ухаживал как раз за самой некрасивой: это была Елисавета Воронцова. На шестой день были крестины моего сына; он уже чуть не умер от молочницы. Я могла узнавать о нем только украдкой, потому что спрашивать о его здоровье значило бы сомневаться в заботе, которую имела о нем императрица, и это могло быть принято очень дурно. Она и без того взяла его в свою комнату и, как только он кричал, она сама к нему подбегала, и заботами его буквально душили. Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом чернобурой лисицы; его покрывали стеганым на вате атласным одеялом и сверх этого клали еще другое, бархатное, розового цвета, подбитое мехом <…>. Пот лил у него с лица и со всего тела, и это привело к тому, что, когда он подрос, то от малейшего ветерка, который его касался, он простужался и хворал. Кроме того, вокруг него было множество старых мамушек, которые бестолковым уходом, вовсе лишенным здравого смысла, приносили ему несравненно больше телесных и нравственных страданий, нежели пользы» ( Екатерина. С. 378–379, 381, 404).

Так началась жизнь последнего русского царя осьмнадцатого века.

Мамушек его звали: Матрена Константиновна, Катерина Константиновна, Татьяна Афанасьевна, Анна Даниловна, Матрена Димитриевна, Мавра Ивановна, Дарья Володимировна; кроме них, также были бабушка Фандершар, мамушка Фусадье и еще несколько женщин разного возраста и происхождения (см. Порошин. Ст. 602, 604). Между ними он жил до шести лет, пока заведовать его воспитанием не был назначен Никита Иванович Панин, наш бывший посланник в Швеции.

Как ни странно, об этих первых шести годах его жизни сохранились хотя разрозненные, но зато яркие личные воспоминания. – Среди его учителей был молодой кавалер Семен Порошин, преисполненный великой идеей воспитать для России царя мудрого и благого и записавший воспоминания своего воспитанника о его младенчестве и первых годах после младенчества. Вот из этих воспоминаний некоторые пассажи:

«1755 году <…> увидел в окно, что один истопник в воде, оборвавшись с плоту, утонул было; на глазах Его Высочества из воды его вытащили, что ему весьма чудно показалось. <…>

На помочах водила тогда Матрена Константиновна. <…>

В том же году церемониальный был переезд из Летнего дворца в Зимний. Покойная государыня <Елисавета Петровна> держала Великого Князя на руках. <…>

1756 году, в день Богоявления, увидел Великой Князь нищего; испугался, лег в постель и приказал закрыть окна, и после того боялся нищих. <…>

Весьма любил всяких тварей: собачек, кошечек и тому подобных, особливо кошек. <…>

1757 год. <…> Как Петр Иванович Панин с известием о Эрнсдорфской баталии, с трубящими почталионами, в Сарское Село приехал, то Великий Князь испугался. Тот день был ужасный гром. <…>

Червей летом по садам было много. Жар был ужасной. <…>

1758 год. <…> В сем году приехал Федор Дмитриевич Бехтеев. Великой Князь до его приезда очень боялся, думал, что наказывать будет. <…>

Федор Дмитриевич <…> подарил Его Высочеству карту российскую, на пергаменте. На оной карте означены только границы России; також главные города и реки; дабы явственнее в глаза металась – надпись на ней следующая: «Его Императорскому Высочеству, Го – сударю Великому Князю Павлу Петровичу. – Здесь видишь государь наследство, что славные твои деды победами распространили <…>; к тебе усердствуют народы, всечасно о тебе и мыслят и твердят: ты радость, ты любовь, надежда всех отрад!»

Потом сделали для Его Высочества костяных гренадеров и мушкетеров, у коих на бантах и на шапках французские литеры были. Также сделали деревянных драгун, у коих на бантах русские литеры были. Складам по тому Великой Князь учился. <…>.

Была раздвижная крепость с нумерами до осьмнадцати: по ней цифры показывал Его Высочеству Федор Дмитриевич. <…>

Пришел Дюфур снимать на парик мерку <…>; и Фовантен портной пришел, для кафтана мерку снимать <…>. Плакал. Как парик и платье поспели, то няня кропила святою водою. <…>

В этом году трусость напала. Как Катерина Константиновна <…> вошла и дверьми хлопнула, то Великой Князь испугался и бросился под стол, и ухватился за ножку. <…>

В исходе сего году в октябре и ноябре месяцах много резвился мячами, валялся по полу. <…>

1759 год. Оная же игра и резвости зимою продолжались. Весною ложился или очень рано, часов в 8-мь вечеру, или уже часу в первом пополуночи, по прихотям.<…>

1760 год. <…> Вступление Никиты Ивановича.

Плакивал прежде за месяц еще до определения его, по рассказам мам <…> для того, что уже рассказано было, что <…> старик угрюмой <…>, что как скоро он определится, то не будет допускать ни Матрену Константиновну, ни других женщин, и все веселости отнимут. <…>

Сел за стол, и с ним, по обыкновению, Матрена Константиновна, Анна Даниловна <…> и пр. Вдруг растворились двери. Вошел Иван Иванович Шувалов, за ним граф Михайло Ларионович Воронцов, а за Михайлом Ларионовичем – Никита Иванович. Иван Иванович и Михайло Ларионович объявили, что Никита Иванович пожалован к Его Высочеству обер-гофмейстером. То был громовой удар для Его Высочества. Покатились в три ручья слезы и ничего не кушал. <…>

На другой день <…> взошел Никита Иванович, и опять появились слезы <…>. Посадил было Никита Иванович Великого Князя писать: но тот опять новые слезы, стоя, вылил. <…> Ужинать сели <…>. Великой Князь, увидя в дверь Мавру Ивановну, приказал было для ее подать прибор, но Никита Иванович запретил. Слезы пошли; со слезами из-за стола встал, со слезами и в постелю лег. На третий день <…> повел Никита Иванович гулять по саду. Там встретил Его Высочество многих придворных дам и кавалеров и гулял долго; поразвеселился было несколько. Но как пришел домой, увидел, что большой стол накрыт, и многие из гулявших с ним по саду кавалеров у стола поставлены, то взвыл почти во весь голос; не привык в такой компании кушать. <…>

В один праздник был бал. Ея Величество, покойная Императрица <Елисавета Петровна>, изволили присутствовать. <…> Государыня изволила разговаривать с ним с четверть часа, что Его Высочество за особливую почел милость и очень рад тому был, для того, что сие редко случалось; к Великому Князю Ея Величество в год раз или два ходить изволила, не более. Великой Князь во внутренние Ея покои никогда почти не ходил. Нынешняя Государыня <Екатерина> езжать к нему изволила довольно часто. <…>

В протчие будничные дни учился, только не много и ленивенек был. Как волосы уберут поутру, то должен был идти учиться, а потому, бывало, лишь буклю сделают, то рукою испортит, и Дюфур принужден, бывало, ему переделывать, наконец до того дошло, что во время убирания волос и по-французски учить приказал Никита Иванович. <…>

Увеселялся, между протчим, вот как: сыскал где-то палочку и обруч; связал их вместе, что представляло у него волторну. Оную привязавши на долгую веревку, сбрасывал с балкону вниз; внизу ход по лестнице в сени, и когда проходящим волторною и в голову попадало, Его Высочество забавлялся тем» ( Порошин. Ст. 612–614).

Для поощрения в науках и прилежании придумали ведомости особенного сорта: известия оных касались только успехов и капризов Его Высочества. Ведомости были двух родов – устыдительные и ободрительные. До нас дошли немногие экземпляры, и посему мы не можем сказать твердо: какой из родов преимуществовал – но мы помним, что главные распорядители воспитанием Его Высочества – Федор Дмитриевич Бехтеев и сменивший его Никита Иванович Панин – были людьми просвещенными и благомыслящими и, наверное, понимали, что преизбыток устыжения сеет ипохондрию, вялость усвоения и отвращение к учителям, а посему полагаем, что ободрительных ведомостей было больше, чем устыдительных.

Из сих ведомостей выходило, что вся страна живет единым рвением – узнать о здоровье, усердии и просвещенности Его Высочества правнука Петра Первого. В них сообщалось, что «нельзя ничему утаиться, что б Его Высочество ни сделал; можно смело сказать, что за поступками Его Высочества столько шпионов, сколько людей в Петербурге: все стараются всякими образы ведать, что Великой Князь делает, чтоб по тому рассудить могли, какого он нрава». Гренадеры, стоящие в карауле, портные работники, призванные зашивать порванные сукна, обойщики, оклеивающие дворцовые стены, повара, истопники, дворники, садовники, столяры, плотники, маляры, заезжие и проезжие крестьяне – все, все, все – передают из уст в уста новости о Его Высочестве.

Вот некий путешественник, отставной капитан Правомыслов, разговорился по дороге с неким русским крестьянином, едущим из Петербурга домой в Красное Село.

– Не слыхать ли каких новостей? – спрашивает отставной капитан.

– Как, батюшка, не слыхать! – отвечает добрый русский крестьянин. – Павел Петрович уже по толкам читает и пишет. Еще бают, что будет разумен, как Петр Алексеевич.

Путешественник веселится от благих вестей, дает крестьянину рубль и думает тако: «Сии вести скоро до Риги, оттуда в Пруссию, а из Пруссии далее в чужие края дойдут, потому что Красное Село лежит на большой дороге к Риге».

Но вот приезжает отставной капитан в Петербург и в тревоге пишет своему московскому приятелю: «Правнук Петра Великого ведет себя не… Ах! Токмо язык мой не может выговорить, но и мыслить ужасаюсь». Однако скоро он уже торопится возвеселить приятеля: «Теперь я вас, друга моего, обрадую: Его Высочество стал с некоторого времени отменять свой нрав: учится хотя не долго, но охотно; не изволит отказывать, когда ему о том напоминают; когда же у него временем охоты нет учиться, то Его Высочество ныне очень учтиво изволит говорить такими словами: Пожалуйте погодитеили пожалуйте до завтра, не так, как прежде бывало, вспыхнет и головушкою закинув с досадою и с сердцем отвечать изволит: вот уж нелегкая!» ( Порошин. Ст. 627–630).

Что же после прочитанного можно заметить?

Что государыня Елисавета Петровна, окутав младенца своеручными заботами при его рождении, скоро оставила его на попечение мамушек и нянюшек до такой степени, что видела внука раза два в год; что родитель, великий князь Петр Федорович, вовсе не запечатлелся в его памяти – значит, наверное, видел его еще реже, чем Елисавета Петровна; что, однако, родительница, великая княгиня Екатерина, напротив, в памяти Его Высочества оставила след, и он даже запомнил, как она к нему приходила (а по некоторым другим известиям мы еще можем добавить, что Елисавета Петровна разрешила ей посещать сына один раз в неделю); что с малых лет ему внушали мысль о его славном происхождении, о его обширном наследии, о его всенародном значении; что дитя, как и всякие нормальные дети в таком возрасте, учиться не любило, а любило резвиться; что в ответ на приглашение к учебе оно капризничало и припадочно закидывало головушку – следствие вольготного мамушкиного и нянюшкиного воспитания; что главным воспитательным средством мамушек и нянюшек был исконный прием народной педагогики – внушение дитяти страха ко всему и всем, находящимся за границами своего, ближнего, домашнего круга лиц; что поэтому Его Высочество так испугался однажды нищего, так забоялся в другой раз трубящих почтальонов, так трусил от стука входной двери, так страшился прибытия Бехтеева («думал, что наказывать будет»), а после – Панина («старик угрюмой»; «все веселости отнимут»); что и Бехтеев и Панин положили много усердия, дабы добиться отвычки от манер, усвоенных Его Высочеством у мамушек и нянюшек; что, поскольку дитя было, как и всякое нормальное дитя, восприимчиво и честолюбиво, – путем системы ободрений и устыжений его убедили в его способностях, трудолюбии, успехах и научили читать и писать…