Текст книги "Школа ненависти"

Автор книги: Алексей Крутецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Я старался изо всех сил, чтобы моя комната была чистой, но главное, я хотел показать хозяину, что я все умею делать.

Время близилось к полдню. В мастерскую вошли хозяйка с дочуркой. Они принесли обед в судках – трех эмалированных чашках, поставленных одна на другую. От чашек еще шел пар, и я понял, что хозяева живут недалеко от мастерской.

Хозяйка заглянула в мою комнату, потрогала одеяло, простыню, пощупала длинное полотенце, внимательно оглядела мою сатиновую новую рубашку, выглаженные штаны и до блеска начищенные ботинки.

– Красивый мальчик, – сказала она, окончив осмотр.

– Орел! – отозвался хозяин, принимаясь за обед.

Девочка в вязаной шапочке и широком красном пальто, румяная, похожая на мать, стояла в стороне, глядела на меня и улыбалась.

Хозяин ел торопливо, громко чавкал. Руки и подбородок у него блестели. Покончив с обедом, он дал мне денег и указал на противоположную сторону переулка, где был гастрономический магазин.

– Купи себе колбасы и булку, а завтра уж будем обедать.

Остаток этого дня я стоял у дверей своей комнаты, слушал разговор хозяина с заказчиками, поднимал гири стенных часов, несколько раз вытирал стекла на витрине.

Вечером мы повесили ставни на дверь и окно. Хозяин прошел ко мне в комнату, сел на кровать и стал приказывать:

– Можешь сидеть здесь, спать, делать что хочешь, но уходить нельзя! – Он дал мне ключ от двери, ведущей на лестницу, и посоветовал:

– Ложись-ка лучше спать, Орел. Утро вечера мудренее.

Я остался один, открыл ключом дверь и осмотрел замок. Он был сделан так, что закрывать дверь можно было только из комнаты, а с внешней стороны не было даже и прорези для ключа. Если бы я захотел уйти куда-либо, то запереть комнату снаружи было бы невозможно.

Выйдя на черную лестницу, я прислушался. Здесь было сумрачно и тихо. Вдруг до меня донеслось слабое мяуканье. Внизу на подоконнике сидел котенок, я взял его, принес в комнату, покормил колбасой. Теперь я уже не был так одинок.

Закрывшись на ключ, я разделся, вместо подушки положил под голову пиджак и укрылся одеялом. Котенок лег рядом, замурлыкал, и мы уснули…

Марк Львович каждый день обыскивал меня. Подзовет и скажет:

– А ну-ка, дохни!

После этого он начинал обшаривать мои карманы, искать в них папиросы и спички. Я стоял, подняв руки, и думал: «Ищи, ищи, знаю, что не папиросы ищешь, а думаешь, не утащил ли я что-нибудь с верстака».

Не найдя у меня в карманах ничего, кроме платка и перочинного ножичка, Марк Львович грозил пальцем:

– Будешь курить – умрешь, и мама твоя мне спасибо не скажет…

После работы за верстаком я возвращался в свою тесную, темную комнатку, ложился на кровать и начинал мечтать о своей будущей мастерской и о квартире, которую я представлял себе такой же, как у хозяина: с большими картинами в широких золоченых рамках, с мягкими коврами, креслами…

Помечтав о будущем, я раскрывал книгу Пушкина и принимался перечитывать стихи и сказки, многие из которых я уже знал на память. Мне казалось, что я очень повзрослел за это время.

«А еще год назад, желая разбогатеть, я посылал письма доктору химии», – думал я. Теперь же, лежа на кровати в своей комнате, я при одном воспоминании об этом не мог удержаться от смеха.

Мне даже не верилось, что год назад я был таким глупым. Прежде я даже и не представлял себе, как можно разбогатеть, теперь же я видел, как богатеют.

Сидя каждый день за длинным верстаком рядом с хозяином, я делал вид, что увлечен работой, а между тем чутко прислушивался к его разговорам с заказчиками, покупателями и зорко следил за всем, что он делает.

Вот заказчик, пожилой человек, снимает перчатки, расстегивает пальто и достает дорогие часы. Лицо у него озабоченное, и говорит он с огорчением:

– Все время ходили, и вот… остановились!

Хозяин не торопясь берет лупу, рассматривает механизм и глубоко вздыхает.

– Как же это случилось?

– Не знаю! – пожимает плечами заказчик.

– Ну что же… – хозяин опять вздыхает, словно решаясь на тяжелый труд. – Сделаю, будут опять служить много лет. – Он выписывает квитанцию с очень крупной ценой за ремонт и произносит:

– Приходите через две недели!

– А поскорее нельзя? – просит заказчик.

Хозяин отрицательно качает головой и говорит веско:

– У вас прекрасные часы, и сделать их нужно хорошо.

Заказчик уходит.

Хозяин потирает руки от удовольствия, тонким пинцетом вытаскивает из механизма крошечную волосинку, попавшую туда каким-то путем, и прячет в витрину часы, готовые к сдаче заказчику.

Хозяин не только ремонтировал старые часы заказчиков, но и торговал своими, новыми. У него было много разных часов, очень красивых только внешне, но с очень плохими, дешевыми и непрочными механизмами.

Многие покупатели в качестве механизмов не разбирались, и хозяин обманывал их.

После каждой продажи часов, выгодной сделки, когда покупателя уже не было, хозяин потирал руки и тихонько посвистывал от удовольствия.

Мастерская наша была близ вокзала, на бойком месте, народу к нам заходило много, и хозяин иногда тихонько посвистывал весь день.

По вечерам у себя в комнате я мысленно подсчитывал заработки хозяина. Я знал, что он иногда зарабатывал в один день больше, нежели моя мать зарабатывала в течение года.

И опять я мечтал, что еще год – два – и я буду уметь делать все, что делает хозяин.

Я был очень старательным и скоро стал хорошо ремонтировать часы. Хозяин перестал обшаривать мои карманы и для обыска нашел новый способ.

Сидим, бывало, работаем, молчим. Я поглядываю на закругленные медвежьи плечи, на розовый гладкий затылок хозяина и думаю: «Ну, что ж не обыскиваешь? Придумывай предлог, начинай».

Моя мысль словно передавалась на расстоянии. Хозяин оставлял работу, разгибал спину и принимался оглядывать большой верстак, словно подсчитывая все, что на нем лежит.

В такие минуты мне становилось весело. «Зашевелился, – думал я, – обокрали тебя, как пить дать, обокрали!» А хозяин брал в руки хронометр, по которому мы проверяли часы, и посылал меня проверить его по вокзальным часам.

Зная, что хронометр показывает время более точно, нежели вокзальные часы, я клал его в карман и шел прогуляться по улицам.

Иногда я заходил к нам во двор, на черную лестницу и через маленькое оконце осторожно заглядывал к себе в комнату.

Хозяин тряс мою подушку, хлопал по одеялу, осматривал мой сундучок, аккуратно перебирал белье, перелистывал страницы евангелия и том сочинений Пушкина.

Не шевелясь, вытянув шею, стоял я у оконца, наблюдал и думал: «Перелистывай, тряси, обыскивай! Все вытерплю!»

Разве иногда, в пасмурную погоду, по вечерам, когда никого не было видно и слышались только шум ветра или шорох дождя, мне в моей комнате становилось тоскливо, очень нехорошо. Вспоминался наш двор за Московской заставой. Я думал о Кольке, хозяине Елке-Палке, и его мастерская уже не казалась очень плохой. Глубокие подвалы купца Золотова теперь мне представлялись светлыми и жизнь в них веселой. Вспоминались мальчишки: Мухомор, Федька Кисель, рассказывающий сказки… От этих дум становилось даже трудно дышать, подступали слезы и казалось, что я живу на свете давно-давно.

Чем больше я думал обо всем этом, тем тяжелее становилось. Я раскрывал скорее книжку Пушкина, перечитывал снова и снова стихи, рассказы, забывал думы свои, и становилось легче.

Так жил я. Все терпел и вытерпел бы, и стал бы хорошим часовым мастером, если бы…

Однажды вечером, после закрытия мастерской, я вышел из своей комнаты на лестницу с книгой в руках и сел на ступеньку. Рядом со мной примостился десятилетний сынишка дворника, Матвейка.

Когда мы с ним, уже не в первый раз, перечитали «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях», он, между прочим, спросил:

– А не боишься ты спать-то у себя в комнате?

– Что же бояться. Чай, не в лесу, – усмехнулся я.

– А Гришка боялся, – сказал Матвейка.

– Какой Гришка? – не понял я.

– До тебя в этой комнате жил Гришка. Он боялся один оставаться в комнате и все плакал да убегал на улицу. Хозяин заставлял спать в комнате. Гришка плакал, плакал, да и повесился…

До рассказа Матвейки я не боялся один оставаться и спать в комнате, а теперь стало страшно.

Матвейка ушел домой, и я пошел к себе.

В комнате было уже темно. Я зажег стоявшую на столе лампу и принялся поспешно складывать свои пожитки в фанерный сундучок.

Ключ от комнаты я положил на стол, взял в руки сундучок, взглянул на большой черный крючок, вделанный в потолок, погасил лампу, захлопнул дверь и поспешил во двор.

С сундучком на плече я потихоньку пошел домой за Московскую заставу.

Дома все было по-прежнему. Кухню освещала маленькая керосиновая лампа. Мать стояла у плиты и о чем-то разговаривала со старухой Максимовной, выглядывавшей из своего угла, из-за ситцевой занавески. В коридоре, приткнувшись плечом к косяку, с трубкой в зубах стоял тряпичник Уткин.

Увидев меня в такой поздний час с сундучком в руке, мама встревожилась.

Я поздоровался со всеми и прошел в нашу комнату. Следом вошла мама и плотно прикрыла за собой дверь.

– Что случилось? – шепотом спросила она.

– Не могу я там. Гришка до меня в этой комнате задавился, – так же тихо ответил я.

– Господи, боже мой! – испугалась мама. Она перекрестилась, перекрестила меня. – Не говори об этом никому, ради бога! – и добавила: – Ничего, и без них прокормимся.

Тогда мне казалось, что я человек несчастный, что на мою долю в жизни выпадают одни неудачи, но жаловаться и рассказывать о них не надо.

* * *

Районная биржа труда Московской заставы находилась на Лиговской улице в двухстах шагах от Триумфальных ворот. Длинное низкое строение из досок, похожее на сарай, разделенное внутри перегородками, вмещало много народу. Над каждым отделением была приколочена дощечка с надписями: «Плотники», «Маляры», «Печники», «Чернорабочие».

Безработный приходил на биржу, отыскивал нужное ему отделение с надписью, соответствующей его специальности, и становился за перегородку.

Хозяева-наниматели неторопливо прохаживались по бирже, осматривали рабочих за загородками и выбирали, кому что требовалось. Молодым, сильным за работу платили больше, старикам – меньше. Одни брали безработного помоложе, посильнее, подороже, и это считали выгодным; другие же, наоборот, старались нанять работника постарше, более слабого, а следовательно, и подешевле.

При появлении нанимателей каждый безработный старался казаться моложе, сильнее, добродушнее. Лихо сдвинув шапку на ухо или на затылок, он весело похлопывал рукавицами и кричал, чтобы обратить на себя внимание:

– Эх, поработаем, что ли!

Выбрав работника, хозяин тут же на месте договаривался с ним о заработке, о харчах и уводил счастливчика к себе.

Все безработные казались похожими друг на друга, среди них резко выделялись только маляры. Весной и летом, перепачканные мелом, с пятнами краски на одежде, они дымили дорогими папиросами и смеялись. С наступлением осени и окончанием сезонных работ эти же маляры, небритые, молча стояли, ожидая, что их наймут, и хмуро курили махорку.

Я тоже приходил на биржу в поисках счастья, но для чернорабочего я был еще мал, слабосилен, поэтому никто не обращал на меня внимания.

Однажды утром, подойдя к загородке с надписью «Плотники», я стал рассматривать пожилых людей в самодельных войлочных шляпах, в домотканых кафтанах и в лаптях. Все плотники были подпоясаны веревками. У каждого сбоку за веревку был заткнут топор.

Увидя меня, бородатый плотник закричал:

– Эй, молодец! Нанимайся-ка ко мне собак пасти, кошкам сено давать, из-под курицы навоз продавать!

Грянул дружный хохот. Я обиделся, ушел с биржи и больше туда не приходил.

Как-то вечером к нам в квартиру тихонько постучали. Мама открыла дверь и увидела старого плотника. Он стоял с мешочком за плечами, в шляпе, надвинутой на лоб, в кафтане, с небольшим блестящим топором, заправленным за веревку, которой был подпоясан.

Мама подумала, что человек изголодался без работы и ждет милостыню. Она хотела идти в комнату отрезать хлеба, но старик сдвинул со лба шляпу и показал свои большие серые глаза.

Опустив руки, мама отпрянула от двери. Это был наш бывший жилец Иван Петрович.

Убедившись, что никто из жильцов пришедшего не видит, мама быстро провела его в комнату, закрыла дверь и задернула занавеску на окне.

– Можно до завтра, до утра? – прошептал Иван Петрович, стоя у двери.

– А куда же денешься!.. – сказала мама. – Если кто спросит, скажу, приходил двоюродный брат Федор. Он и вправду приходил недавно, тоже плотничает. – И добавила радушно: – Да вы раздевайтесь! Садитесь, Иван Петрович.

Мешок, топор и веревку Иван Петрович спрятал за сундук, а кафтан и шляпу свернул и положил в углу на пол.

Мама пошла на кухню согревать самовар, а чтобы кто-нибудь из жильцов случайно не заглянул к нам в комнату, она закрыла нас на ключ.

Я заметил, как Иван Петрович вдруг стал очень сильно тревожиться, не узнал бы о его приходе к нам кто-нибудь посторонний. Он в синей рубашке, в жилетке сидел на сундуке и беспрестанно смотрел то на окно, то на дверь.

– Не бойтесь! – шепчу я. – К нам никто не приходит, и ночь скоро.

– Ну, как вы живете здесь? – спросил меня Иван Петрович, с опаской поглядывая то на окно, то на дверь.

– В ученье жил, у купца Золотова, да убежал. Бьют незнамо за что… К часовщику пришел, а там и еще хуже… – рассказывал я. – Колька страдает у Елки-Палки… Руки тонкие, как лучинки. Еремушке в полиции всю кожу со спины содрали, страшно глядеть…

А мама тем временем принесла из лавки колбасы, хлеба. Мы попили чаю и тотчас же стали готовиться ко сну. Ивана Петровича мы уложили на моем сундуке, я лег на кровать. Мама пошла на кухню, устроилась у теплой плиты и, склонившись над керосиновой лампой, принялась чинить груду старого выстиранного белья.

Утром Иван Петрович не стал пить чай, и мама положила ему в карманы кафтана сваренных горячих яичек и хлеба, намазанного маслом.

Иван Петрович оделся, подпоясался веревкой, заправил за нее топор, набросил на плечо мешок, достал из кармана деньги и протянул маме бумажку.

– Что вы, что вы, – запротестовала мама. – Нам и так до смерти с вами не рассчитаться! Вы нам долг прислали с большой прибавкой, все вещи свои подарили, от Ляпкова из ямы выбраться помогли…

– Ну, прости, пожалуйста, прости! – сказал Иван Петрович. – Все-таки в расход вас ввел: колбасу, яички для меня купили, – и крепко пожал маме руку. Потом обеими руками обхватил мою голову и поцеловал меня в лоб.

За окнами в холодной темноте раннего утра уже гудели заводы.

Мы проводили Ивана Петровича до двери, и мама, крестясь, зашептала вслед:

– Спаси их, сохрани их, господи, и помилуй!

Я тоже желал Ивану Петровичу счастливого пути, – был уверен, что в мешочке у него листовки против полиции, царя.

* * *

Жить стало совсем плохо, даже у мамы опускались руки.

– Что делать? Чем кормиться? – вздыхала она. И действительно, продукты дорожали с каждым днем.

– Уж вы, пожалуйста, сами кормитесь: ни масла, ни сахару на всей заставе нет. Продукты на фронт отправляются, – говорила мама жильцам, но они просили ее приготовить хотя бы картофельных котлет.

Женщины на улицах осмелели, стали собираться небольшими группами у магазинов и, размахивая пустыми провизионными сумками, угрожать торговцам.

На улицах появились инвалиды в измятых шинелях, безрукие и безногие, стучащие костылями. На шапках у них были кресты с надписью «За веру, царя и отечество», на груди – медали и георгиевские крестики.

Тревожно стало и у нас в квартире. Тряпичник Уткин с мешком за плечами целыми днями ходил по дворам, слышал много новостей и вечерами на кухне пересказывал их нам.

– На фронте солдаты воевать не хотят и офицеров не слушают, а здесь богачи все лучшие продукты в магазинах скупают, запасы для себя делают. Что-то будет!

– А что? – допытывался я: мне очень хотелось знать, что ожидает нас, но Уткин пыхтел трубкой и ухмылялся.

– Поживем – увидим!

– И рабочие на заводах осмелели, – тихонько вступала в разговор Максимовна.

– Да! – подтверждал Уткин. – Большевики появились. У них в газете «Правда» так и написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

– А кто они, пролетарии? – спрашивал я.

– Известно кто! Наш брат, а не капиталисты, – говорил Уткин и загадочно подмигивал мне из клубов дыма.

– Вот землекопы-то, что у нас жили, – наверное, они и есть большевики, – тихонько сказала мама. – А может, и просто хорошие люди… Или Иван Петрович – документы-то у него не свои были, от полиции прятался, – добавила она еще тише и, повернувшись лицом в сторону иконы, истово перекрестилась: – Дай бог им здоровья и благополучия!

– А говоришь: не знаю, кто большевики, – прошептал я. Мне было ясно, что нам с мамой надо к большевикам. Но как к ним присоединиться? И откуда узнаешь про человека, большевик он или нет…

Я пошел на улицу посмотреть, что делается там. На перекрестке Заставской и Волковской улиц, против участка, ни городовых, ни околоточных не было. «Неужели спрятались?» – подумал я и пошел на Забалканский проспект.

У ворот завода Речкина шумела толпа. От Путиловского моста с Московского шоссе шли рабочие, и на панелях становилось людно, как в праздник.

– У Сименса забастовка! – услышал я.

Вдруг заголосил гудок «Скорохода», помолчал немного и опять закричал. Нигде не было видно ни одного полицейского…

В то утро мама, как обычно, пекла картофельные лепешки. Так как ватная фабрика и тряпичный склад по случаю волнения рабочих были закрыты, Уткин в чистой рубашке сидел в коридоре и рассуждал, попыхивая трубкой:

– Городовым и околоточным нынче невесело. Убежали бы, да некуда. Начальники ихние убегут, спрячутся – у них денег много. А этих народ задавит…

Я впервые внимательно разглядывал Уткина, его чистые руки и свежую рубашку. Он говорил, а мне представлялось, что говорит кто-то другой, а он, Уткин, только пыхтит трубкой и пальцем уминает в ней пепел.

– В девятьсот пятом году так же было. Помню, рабочие городового убили, а меня по этому делу на допрос вызвали. Ничего от меня не узнали и отпустили, а с фабрики все-таки выгнали, – подозрительный стал. Я туда, я сюда. Ходил-ходил, никуда не берут. Взял я мешок, пошел по дворам, да вот и хожу с тех пор…

Вдруг неожиданно распахнулась дверь, и в кухне появилась встревоженная и радостная соседка.

– Царь убежал и престол бросил! – сообщила и заторопилась в другие квартиры.

Мама растерялась и почему-то стала вытирать тряпкой стол, Уткин встал, торопливо сунув трубку в карман. А жилец, работавший у Озолинга, крикнул: «Вот она, революция!» – и кинулся на улицу.

Я быстро оделся и стремглав бросился вслед за ним.

– Не уходи далеко от дома! – крикнула мама.

На перекрестке Заставской и Волковской горел костер. Со второго этажа, из выбитого окна полицейского участка, на улицу летели пачки бумаги, ящики письменных столов с документами. Бумажки разлетались по ветру. Вокруг костра суетились мальчишки и большим полукругом стояли взрослые.

Я пробрался к костру, присел на корточки и принялся палкой шевелить плотные пачки бумаг, чтобы они горели веселее.

– Городовые! – крикнул кто-то.

По Волковской улице, окруженные толпой, шли двое городовых в грязных штатских пальто, оба без шапок. Их нашли и вытащили откуда-то из подвала.

На углу Заставской улицы и Забалканского проспекта тоже толпился народ. Там на панели, у стены, раскинув руки, лежал пожилой рабочий. У его головы снег был красный, пропитанный кровью. Откуда-то появились двое с носилками. Они положили на них рабочего, а какая-то старушка, наклонившись к убитому, накрыла ему лицо белым платком.

– В Новодевичий монастырь, на колокольню забрались проклятые, с пулеметами, с винтовками… У нас на чердаке троих нашли, там и прикончили… – слышалось в толпе.

От завода Сименс-Шуккерта, с Московского шоссе по проспекту в сторону Триумфальных ворот шли рабочие, построившись рядами. Мне очень хотелось, и я немного прошел вместе с ними. Дальше идти не решился и, остановившись у лавки Ляпкова, подумал: «Ну, теперь и ты свое получишь!»

Костер догорал, народу вокруг него становилось меньше, и только мальчишки кричали и суетились у огня…

Дня через два мы с мамой пошли на улицу и стали в очередь за хлебом, – выдавали его в булочной по два фунта каждому.

Через несколько дней народ на улицах успокоился. У рабочих и у хорошо одетых богатых людей, теперь почти у всех, на груди были красные бантики. И непонятно было, почему красные бантики и у богатых! А вместо городового на перекрестке стоял мужчина в полушубке, с винтовкой за плечами и красной повязкой на рукаве «Временная милиция».

На заводах и больших фабриках с утра до вечера шли собрания. Маленькие мастерские, парикмахерские, магазины стали работать и торговать так же, как и до революции.

Я увидел лавку Ляпкова открытой и почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Ляпков, как и прежде, стоял за прилавком в каракулевой шапке, надетой чуть набок, и улыбался покупателям. И у него на груди, как и у всех, был красный бант…

Мы с мамой пили чай с хлебом и разговаривали о Ляпкове.

– Веселый, смеется, и тоже с бантом… – говорил я.

Мать, нахмуренная, молчала.

– Царя прогнали, городовых поубивали, а его не тронули.

Мне было непонятно, почему революция не тронула этого нашего врага, хитрого и богатого торговца.

Мама допила чашку и глубоко вздохнула:

– Я и сама не понимаю. А уж его надо бы задавить первого.

Все эти тревожные дни на улице Кольку не было видно. «Не случилось ли чего с ним?» – подумал я и пошел к Елке-Палке. До революции я боялся входить в мастерскую и только заглядывал в окна: Елка-Палка выгонял меня. Теперь же я решил войти в мастерскую и, если там не будет Кольки, спросить, где он. И вот я вошел в нее, прикрыл дверь, снял шапку и стал у порога.

В полутемном помещении было жарко. Вокруг большого низкого верстака, заваленного инструментами, на липках сидело пять мастеров. Все – тощие, лохматые, в полинявших рубашках, с расстегнутыми воротами, – были похожи друг на друга. Стучали молотки, забивая гвозди в каблуки и подметки, над верстаком плавал зеленый махорочный дым.

У верстака сидел и Колька. Я думал, что он подойдет ко мне, но он только взглянул на меня и, еще ниже склонив голову, поспешно стал пришивать дратвой заплатку на голенище сапога. Длинные волосы его, как у мастеров, торчали во все стороны, рубашка на спине пузырилась, и он казался горбатым.

В углу на прилавке лежали лоскутки кожи, стояли ящики с железными и деревянными гвоздями. За прилавком стоял Елка-Палка в пиджаке нараспашку, гладко причесанный, чернобородый, с белыми пухлыми руками, и разговаривал с заказчиками. И у него на груди был большой красный бант.

– Елочка, – говорил Елка-Палка, положив руку на грудь, – вы же сами изволите видеть, что все у нас теперь перепуталось и неизвестно, будет товар или нет. По этому случаю душой рад бы, но принять ваш заказ не могу… – Он говорил и провожал заказчика до двери.

Когда заказчик ушел, Елка-Палка поглядел на меня, потом на Кольку и крикнул, обращаясь ко мне:

– Тебе что надо?

– Ничего, – ответил я, дерзко глядя в прищуренные глаза.

– А ничего, так и ступай вон! – Елка-Палка открыл дверь, схватил меня за плечо, крикнул: – Шаромыжники проклятые! – и вышвырнул меня на улицу.

Этой ночью я долго не мог уснуть, все думал, почему же у Ляпкова, Елки-Палки и у всех богачей на груди красные банты. Зачем же делали революцию?

Передо мной словно стоял бледный, худой, лохматый и горбатый Колька. «Пропал ты, пропал», – думал я о нем.

Утром я пошел в очередь за хлебом и на Заставской улице увидел Кольку. Он, в грязном пиджаке, лохматой шапке, шел и поглядывал по сторонам – нес заказчику починенные сапоги.

– Коля! – обрадовался я и подбежал к нему. – Как же ты? Неужели так, по-старому и будешь? Видел, как он меня вчера? – говорил я о Елке-Палке. – Ведь ты пропадешь!

Колька нахмурился.

– Подожди, не торопись. Это не наша революция, а ихняя, буржуйская. У нас про это мастера знают и говорят потихоньку. Скоро время придет, и мы всем буржуям кишки выпустим! – веснушчатое тощее лицо Кольки просияло. – А обо мне не беспокойся, – он усмехнулся и, поджав тонкие губы, пошел от меня, как и прежде, неласковый, неразговорчивый.

Я не понимал, что́ придет, ка́к придет, и завидовал Кольке, знавшем обо всем больше меня, и радовался, думая: «Нет, он не пропадет».

* * *

На Невском проспекте – обрывки бумаги, окурки, навоз. Солнце над головой, камни горячие.

Два автомобиля, легковой и грузовой, мчатся по проспекту, беспрестанно подавая сигналы. Впереди – легковой, в нем несколько человек в штатском. В грузовике – юнкера в темносерых шинелях, в широких ремнях.

Юнкера – это будущие офицеры. До революции они готовились защищать царское правительство, царя. А теперь они стали защищать Временное правительство, министров-капиталистов и главного из них, Керенского.

Как-то проходя по Садовой, я увидел на углу Невского проспекта, напротив редакции газеты «Новое время», большую толпу. Люди тесным кольцом окружили открытый автомобиль.

В автомобиле стоял стройный молодой человек в зеленоватом френче и кланялся во все стороны.

– Это Керенский! Керенский! – говорили в толпе.

Тот, кого называли Керенским, снял фуражку и бросил ее на подушку автомобиля. Лоб у него был квадратный, плоский, короткие волосы подстрижены ежиком, маленькие уши плотно прижаты. Левую руку он прижал к сердцу, а правую протянул вперед и заговорил.

До меня долетали только отдельные фразы:

– Свобода… Россия… Война до победного конца!..

Он говорил, словно ловил что-то рукой в воздухе. Мелькали белые зубы, и синеватый подбородок его был подвижен, будто на шарнирах.

Какая-то барынька с букетом в руке пробралась сквозь толпу и бросила цветы в сторону автомобиля.

Несколько цветочков залетело в автомобиль. Керенский взял их, потряс ими в воздухе и крепко прижал к груди.

Рабочих в толпе не было видно. Хлопали в ладоши и кричали «ура!» лишь какие-то нарядные господа в шляпах.

Керенский говорил быстро. Я понял только, что мы должны воевать до конца и победить немцев.

Рядом со мной на панели стояла женщина в стареньком пальто и косынке.

– Вот самому-то ему дать бы винтовку да посадить бы в окопы, запел бы другую песню! – сказала она и, усмехнувшись, пошла прочь…

Когда я вернулся домой, у нас в квартире, кроме мамы, никого не было. Она встретила меня и сообщила таинственно:

– Все на Цветочную улицу ушли, на собрание. Говорят, Ленин, самый главный большевик, к нам за заставу приедет. Я бы тоже пошла, да квартиру-то ведь не бросишь!

Я взял кусок хлеба, потер его солью и снова побежал на улицу.

По Волковской и Заставской, в сторону Цветочной улицы, шли рабочие группами и поодиночке.

В конце пустынной, только местами мощенной Цветочной улицы, недалеко от обувной фабрики Петрова, на пустыре, обнесенном высоким, но ветхим забором, рабочие поспешно строили трибуну. Доски забора служили материалом, у многих вместо молотков в руках были булыжники.

Говором, шумом наполнялся пустырь. На заборе повисли и засвистели мальчишки. Скоро народу стало уже так много, что на пустыре становилось тесно.

Внезапно на Цветочной улице появился маленький, зеленоватого цвета автомобиль с откинутым брезентовым верхом. За рулем сидел немолодой солдат в военной гимнастерке, в фуражке с красными кантами.

– Ленин! Ленин! Владимир Ильич! – прокатилось по толпе.

В сером легком костюме, в кепке, чуть сдвинутой с высокого лба, Ленин поспешно шел к трибуне, вытирая платком лицо. Размеренная поступь, наклон головы чуть в сторону…

Народ расступался перед ним.

Я в пяти шагах от Владимира Ильича. Вот он уже подошел к трибуне, потрогал ее рукой – попробовал устойчивость и, улыбнувшись окружающим, легко поднялся на нее по трем крупным ступенькам.

– Долой войну! – говорил Владимир Ильич. – Долой министров-капиталистов! Вся власть Советам!

На пустыре было тихо. Рабочие слушали затаив дыхание, и всем, даже мне, становилось ясно, что все рабочие и крестьяне, немцы и русские одинаково не хотят войны, но буржуи, капиталисты заставляют их воевать, убивать друг друга.

Когда Владимир Ильич сошел с трибуны, рабочие окружили его тесным кольцом и стали передавать ему записки. Он брал их и поспешно совал в боковой карман. Перебивая друг друга, рабочие задавали вопросы Владимиру Ильичу все одновременно, и поэтому он не мог им отвечать, а, раскинув руки, с сожалением оглядывал лица.

Уходил Владимир Ильич с трибуны также поспешно. И опять перед ним народ расступался.

Хлопнула дверка автомобиля, и через минуту машина уже исчезла за углом Заставской улицы.

Как только Владимир Ильич уехал, тотчас же на трибуну полезли одновременно несколько человек, и она зашаталась. Все кричали, но ничего нельзя было понять, только гул разносился, да изредка долетали слова:

– Долой министров-капиталистов!!!

Но вдруг разнесся оглушительный свист.

– Казаки! – долетел откуда-то голос, и толпа качнулась с пустыря на улицу.

Это были не казаки, а юнкера, приехавшие на грузовике, вооруженные винтовками. На бортах грузовика – белые полинялые буквы: «Союз городов». Они приехали узнать, что делается на окраине. Может быть, хотели арестовать Ленина, но, увидя рабочих, бегущих к ним, испугались. Человек в штатском, сидевший рядом с шофером, махнул рукой, и машина на полном ходу умчалась от толпы.

Рабочие смотрели вслед грузовику, сожалея, что не отняли у юнкеров винтовки, выпустили их из рук.

Иными уходили люди с пустыря, нежели шли к нему. Бурной рекой казалась глухая Цветочная улица, но вот постепенно она стала утихать, растекаться на ручейки – улицы, переулки заставы, чтобы завтра соединиться и хлынуть потоком.

И я уходил с митинга другим. Теперь я понимал, почему Ляпков, Елка-Палка и все хозяева веселые и с красными бантами на груди: их защищают министры-капиталисты, Керенский, но радуются они напрасно. Рабочие победят, ведь их защищают, борются за нас большевики, Ленин.

Я не знал, не представлял, как и что будет дальше. Но мне стало ясно, что всем богачам, всем нашим мучителям наступает конец.