Текст книги "Морана (СИ)"

Автор книги: Алексей Кулаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 8

Глава 8

Двадцать пятого июля все советские газеты вышли с одинаковыми заголовками: после серии проигранных пограничных сражений и не задавшейся обороны на своей земле – Третья французская республика сложила оружие и капитулировала! И хотя де-факто общее сопротивление немецким войскам прекратилось еще во второй декаде июня, но отдельные форты линии Мажино воевали в полной осаде еще несколько недель: к тому же и сам Гитлер специально тянул с мирными переговорами, желая захватить под будущую оккупацию как можно больше территорий Франции. Однако двадцать четвертого июля в Компьенском лесу, в том же самом вагоне, в котором некогда делегация Второго рейха выпрашивала у Антанты приемлемые условия мира – рейхсканцлер Третьего рейха и французский командующий армией генерал Шарль Хютцингер подписали Акт о капитуляции. Который тут же, словно в насмешку начали назвать Вторым Компьенским перемирием. Первое закончилось падением кайзеровской Германии, а второе зафиксировало довольно позорное поражение Третьей республики: столько лет готовится к войне, обладать сравнимыми возможностями и продуть бошам всего за полтора месяца⁉

Согласно условиям Акта, четыре пятых территории Франции переходили под управление немецкой оккупационной администрации, причем содержать ее вместе с гарнизонами вермахта должны были сами французы. Неплохой кусок в примерно тысячу квадратных километров Ля бель Франс переходил во владение вовремя объявившей ей войну Италии; военный флот метрополии и колоний подлежал передаче Кригсмарине[1] – благо, что почти все современные корабли уже захватили и контролировали немецкие десантники, так что последнее было сущей формальностью. Правда англичане с этим были категорически несогласны, разработав целую операцию под названием «Катапульта»[2], но по всему похоже, что в британском Адмиралтействе хватало германских «кротов» – потому что Кригсмарине и Люфтваффе подловили силы «Ройял Неви» возле военно-морских баз во французском Тулоне и алжирском Мерс-эль-Кебир с такой точностью, что… В общем, это был воистину черный день для «Юнион Джека»[3], и лишь одно обстоятельство омрачало радость победителей. Обстоятельство это называлось активами Банка Франции, и было с ними… Гм, не так хорошо, как хотелось бы. Как оказалось, еще первого июня президент Альбер-Франсуа Лебрен распорядился в строгой тайне срочно погрузить весь золотой запас и высоколиквидные авуары Республики на неприметное, но очень быстроходное колониальное судно «Марн» – которое, приняв в свои трюмы важный груз и кое-какие культурные реликвии из Лувра, в одну из ночей покинуло причалы Ля-Рошели и бесследно растворилось на просторах Бискайского залива. В Алжире оно так и не появилось, самого же Лебрена спрашивать было бесполезно, потому что практической частью вопроса эвакуации ценностей занимался премьер-министр Поль Рейно: но тот сначала передал должность и исполнительную власть популярному в народе герою Первой мировой войны маршалу Петену – а когда узнал, что его преемник практически сразу же начал переговоры с нацистами о перемирии, то взял и… Умер. То есть его обнаружили мертвым в собственной кровати, и без малейших следов какого-либо насилия. При этом все бумаги о пропавшей «Марне» кто-то тщательно собрал и уничтожил: однако, косвенные следы и простейший вопрос «кому выгодно?» прямо указывали на англичан, иезуитски-ловко лишивших Третий рейх законного трофея. Очень, очень неудобно вышло! Для французов: победители просто добавили примерную сумму того, что рассчитывали выгрести из опустевших хранилищ Банка Франции, к сумме и без того немаленькой контрибуции – разумеется, немножко округлив конечный результат в свою пользу. Ну и Лувр с остальными доступными им частными коллекциями вычистили до голых стен и подвалов-хранилищ, реквизировав все в пользу Берлинского музея и Дрезденской картинной галереи…

В общем, неудивительно, что утренние выпуски советской прессы минчане разобрали словно горячие пирожки: однако уже к полудню издательство «напекло» дополнительный тираж, и у газетных ларьков вновь появились небольшие очереди страждущих печатного слова.

– «Правду» дайте, пожалуйста.

– «Правды» нет, есть «Труд», но он сегодня по двадцать копеек. Возьмете «Известия»?

Статный военинженер третьего ранга, на пару секунд задумавшись, согласно качнул непокрытой головой, слегка растрепав тщательно зачесанные в «львиную гриву» волосы. Денек выдался жарким и на диво солнечным, и если бы он сегодня не уезжал из Минска – махнул бы на Свислочь, да померил всласть размашистыми саженками теплую речную воду! Эх-х!.. Сослуживцы через одного ему говорили, что он за время командировки даже как-то немного помолодел – он все смеялся, а теперь вот даже как-то и уезжать не хочется…

– Благодарю.

Приняв пахнущую свежей краской прессу и горку липкой медной мелочи на сдачу с бумажного рубля, он распихал все по карманам, подхватил багаж и неторопливо потопал в тихий зеленый скверик по-соседству с ларьком. Пока шел, едва не выронил из руки в дорожную пыль фуражку: чертыхнувшись и с облегчением плюхнувшись на лавку, он только после этого обнаружил по соседству с собой очень юную блондиночку… Юную, но уже редкостно красивую, что только подчеркивал подогнанный по ее фигурке летний костюмчик-«морозовка», который постепенно вытеснял у советской молодежи откровенно-военные юнгштурмовки: а когда она подняла голову, реагируя на его шумное появление, мужчина на какое-то мгновение просто утонул в бездонных озерах ее дивно-ярких фиолетовых глаз.

– Кхм-кхе. Не помешаю?

– Нет, что вы…

Звуки ее мелодичного нежного голоска порождали желание слушать его бесконечно – и неважно, что там говорила его хозяйка. Стоп. Говорила⁈

– А?

– У вас замочки на чемодане расстегнулись.

– Да? Ох ты ж ёпт!

Брякнув старого-верного напарника по всем командировкам на лавку, военинженер откинул крышку и пробежался внимательным взором по содержимому чемодана. Вещи что, их и новые купить можно: а вот за утерю служебного «Справочника» и нового издания «Минно-взрывного дела» можно было сходу отправиться в новую командировку куда-нибудь на очень крайний Север, и не меньше чем на пару-тройку лет. Быстро наведя порядок и переложив по-новому часть вещей, мужчина закрыл замочки багажа, огляделся, и тут же неподдельно расстроился: как оказалось, прекрасная юная незнакомка тихо ушла – а ему так хотелось услышать еще раз ее дивный нежный голос! Повертев в руках газету, он досадливо сплюнул, запихнул «Известия» в карман и встал: почитать прессу можно будет и в вагоне, а вот когда еще ему доведется попить свежего минского пивка?

Меж тем, сладкоголосая сирена как раз зашла в подъехавший к остановке полупустой трамвай, оплатила проезд и уселась на одно из свободных сидений, настроившись на недолгую поездку. Пока раскаленный солнцем вагон неторопливо постукивал колесами по стыкам рельс, она с непонятным интересом разглядывала проплывающих за окнами минчан. Мужчин в рубашках и своеобразных широких штанах-«трубах»: порою настолько коротких, что виднелись лодыжки с носками – и поэтому казалось, что нынешние хозяева просто донашивают за кем-то чужую вещь. Женщин в разноцветных ситцевых и сатиновых платьях – причем горожанок от деревенских иногда отличало только отсутствие косынки на голове… Милиционера-регулировщика на пересечении улиц, ловко машущего полосатым жезлом; редкие легковые автомобили, выделявшиеся среди разнообразных грузовиков и конноупряжных повозок. В основном это были разнообразные пролетки, но довольно часто попадались и большегрузные рыдваны на колесах-гусматиках – а временами трамвай обгоняли мотоциклы, водители которых игнорировали шлемы, но поголовно пользовалась очками довольно смешного вида. Словно консервные банки из стекла…

– Комаровская развилка: следующая остановка Парк Челюскинцев! Конечная!..

Выйдя под слепящее сияние июльского солнца, Александра поправила лямки сумки, сейчас притворяющейся рюкзачком, и без особой спешки направилась вглубь не самого благополучного минского предместья. До революции здесь сначала была деревня, растущая в сторону близкого города: затем отстроили десяток придорожных трактиров, где по вечерам «гудела» разная непритязательная публика вроде мелких торговцев и пролетариев-люмпенов, у которых «душа горела» всегда, а вот в кармане только вошь на аркане. Еще дальше стоял пяток окраинных кабаков, где лихие люди гуляли ночи напролет, на честно награбленное и уворованное… Долгое время ветра перемен, гуляющие по стране, обходили Комаровку стороной: ее почти не затронули лихие годы становления советской власти, разве что все питейные закрыли и частью снесли – и только с десяток лет назад у минского горкома дошли руки до проблемной окраины. Первым делом начали осушать болото, устроив тем самым геноцид местному поголовью комаров; затем разбили парк Челюскинцев и начали облагораживать и озеленять его окрестности, ведя планомерное наступление на одноэтажную деревянную застройку района. Даже наметили строительство целого района многоквартирных жилых домов и начали возводить Институт физкультуры БССР – но в тридцать восьмом году обком приказал временно перебросить строителей на другие объекты, потом почти весь цемент с арматурой и прочие девицитные стройматериалы Москва начала направлять на уральские и сибирские стройки… Так что к сороковому году только институт и смогли достроить, попутно более-менее благоустроив окраины Комаровки: но Александра без тени сомнений шагала именно вглубь «дикого» самостроя – мимо потемневших от времени бревенчатых домов и высоких заборов, с интересом разглядывая местных жителей и занятные сценки из их повседневной жизни. Иногда ей попадалась комаровская шпана и местные «деловые», которых можно было опознать издали по их характерному стилю одежды: широкие штаны, заправленные в сапоги, в голенищах которых так удобно носить-хранить ножи; объемистые пиджаки на размер-два больше необходимого, надетые на поношенную майку-алкоголичку, или вообще «без ничего» – ну и какая-нибудь кепчонка на голове.

«У каждого второго папиросы в зубах и своеобразная походка. М-да, человеческий зоопарк как он есть…»

Время от времени останавливаясь и словно прислушиваясь к чему-то, беляночка все увереннее сворачивала с улочки на улочку, предупредительно огибая не замечающих ее местных обитателей. Пару раз ей вообще пришлось обходить по соседним переулкам небольшую отару овец во главе со старым козлом; а потом протискиваться мимо дюжины коз, почему-то гуляющих отдельно от своего бородатого «предводителя». Наконец Саша начала замедлять шаги, издали осматривая очередное подворье с довольно основательной оградой: покружив вокруг и насчитав четыре разных подхода и неочевидный пятый (причем им явно регулярно пользовались), девица-красавица наконец пододобралась вплотную к калитке в глухом двухметровом заборе. Через минуту из-за него неуверенно заворчал пес, начав позвякивать цепью своей привязи; просунув влажную носопырку в щель между сучковатыми досками, он шумно принюхался к гостье и удивленно-радостно зафыркал. Закончив осматриваться, пришелица с короткого разбега перемахнула забор, почти бесшумно приземлившись за спиной крупного лохматого кобеля: тот правда от неожиданности поначалу опасливо отскочил и оскалился, но почти сразу же спрятал желтоватые клыки и начал бешено вилять хвостом. Умильно повизгивая, четвероногий страж всеми силами выказывал неподдельную радость: осторожно обнюхал и верноподданически лизнул узкую девичью ладошку, затем осторожно подставил под нее свою лобастую голову – и уже через минуту смешно оттянул брыли, млея от уверенных поглаживаний и почесываний.

– Ну все, подлиза, хватит пока с тебя.

Поднявшись на низенькое крылечко добротного дома на кирпичном основании, гостья легонько потянула потертую ручку – и беззвучно хмыкнула, когда толстая створка едва заметно подалась. Скользнула внутрь, и мягко ступая по грязноватым плахам пола, подошла к перегородке из тонких тесаных бревнышек – где замерла в недвижимости, чуть прикрыв глаза. Минут через пять вздохнула, словно закончила выполнять не самую приятную работу, и скинула с плеч рюкзачок: порывшись, достала и натянула тонкие полотняные перчатки – не ради конспирации, а из банальных соображений гигиены. Толкнув внутреннюю дверь, спокойно зашла, невольно поморщившись от витающей в воздухе какой-то кислятины и густого аромата жареного мяса. Вернее, уже пережаренного: погасив огонек примуса и сдвинув яростно шкворчащую сковороду на посыпанный хлебными крошками стол буфета, Александра уделила внимание собравшейся за столом компании. Грузный и начавший понемногу заплывать дурным салом здоровяк лет тридцати, которого внезапный сон сморил прямо за обеденным столом – сочно похрапывая, он придавил щекой недавно выскобленную столешню, и судя по всему, видел что-то очень приятное. Напротив него прямо на лавке прикорнул жилистый уголовник похожего возраста: с десятком характерных белесых полосок-шрамов от ножа и обильными нательными росписями – среди которых выделялась довольно талантливая картинка писаря, склонившегося в работе над своей конторкой. Возле буфета обмяк на стуле третий мужичок вида откровенно затрапезного – зато с навыками готовки, о чем свидетельствовали порезанные кольца лука и пласты свежего мяса, а так же кухонный нож, валяющийся на полу возле его ослабевшей руки.

Поморщившись от чада, Саша мимоходом распахнула форточку и прошла в соседнюю комнату, где в продавленном креслице тихо сопел старичок благообразного вида. Даже, можно сказать, профессорского – вот только университеты его были сплошь тюремными, начинаясь с сибирской каторги еще во времена царской России. Очень авторитетный товарищ с множеством криминальных заслуг, стойкий борец за чужие денежные знаки: постарев и растеряв здоровье в лагерях и тюрьмах, он после очередной отсидки перешел на наставническую деятельность и лет пять возглавлял своеобразный «Минский факультет карманной тяги» для перспективных шпанюков. После начала ежовских чисток «воровскую гимназию» пришлось прикрыть от греха и срока подалее, но без дела ветеран не остался, перейдя на еще более ответственную должность – правда, для большинства уголовников он просто тихо доживал свой век. Подойдя вплотную, Александра разбудила милого старичка легкой оплеухой, и пока тот заполошенно ворочался и дергался на своем «троне», поймала его выцветшие от времени водянистые глаза своими:

– Замри.

Обмякнув, матерый урка пару раз моргнул, все больше мутнея взором, затем радостно улыбнулся и послушно кивнул.

– Где то, что ты хранишь?

– В будке… У Жужика… Днище, там замок…

– Где ключ?

Продолжая светло улыбаться, «профессор» медленно расстегнул рубаху и вытянул из-за ворота основательно засаленный шнурок с парой разноразмерных ключей. Страдальчески морщась, девушка стянула их с цыплячьей шеи и перешла ко второму пункту обязательной программы:

– В городе есть «медвежатники»?

Моргнув, дедушка неуловимо изменился: даже его голос стал чуть ворчливей и приобрел едва заметные нотки сожаления:

– Хороших нет. Есть пара шниферов[4], но они все больше себе разную мелочишку на молочишко подламывают…

– А я слышала, что в Минске можно сыскать настоящего «медвежатника» из старых?

Подумав, живая справочная по всему минскому криминалитету с большим сомнением предположила:

– Фима, что ли? Да он же бацильный-доходной, после Воркуты дотлевает… Люди говорят, он уже и агрегатом[5]вовсю пользуется – а раз на иглу присел, то скоро его землей присыпят…

– Кто еще о нем знает?

Вновь подумав, старичок назвал три клички и вновь замер в блаженном безмыслии.

– Вставай и иди за мной.

Улыбаясь как патентованный дебил, ветеран криминального мира перешел в общую комнату, где занял свое законное место на торце стола. Саша же, подхватив в одну руку доску с сырыми кусками мяса, а другой подцепив ведро с питьевой водой, вышла прочь: при виде нее лежащий в теньке с вываленным языком кобель подскочил на ноги и яростно завилял хвостом. Недолго: унюхав постную свининку, собакен жалобно заскулил, и… И покорно подставил шею, когда блондиночка потянулась к карабинчику длинной цепи, приковывающего лохматого стража к грубо сколоченной будке. Причем так хитро расположенной и огороженной поленницей березовых чурбаков, что вход в собачье обиталище со двора было практически невозможно разглядеть – а вот сам двор для пса был как на ладони.

– Ешь, бедолага.

Пока пес недоверчиво-радостно обнюхивал выложенное перед ним богатство, а затем жадно давился неожиданным угощением, девушка щедро плеснула воды в мятую жестяную миску и прошла к будке. Заглянула внутрь, затем, поглядев по сторонам, оторвала от одного из чурбачков пару кусков бересты – на один оперлась коленкой, когда присела и заглянула в глубину домика Жужика, из которого мощно перло запахом псины. А вторым подцепила и сдвинула истрепанную тряпичную подстилку, довольно быстро обнаружив неприметную дырочку замочной скважины: причем сам замок проблем не доставил, а вот чтобы поднять крышку, к которой изнутри прикрепили лист металла, пришлось повозиться и использовать малый инструментальный набор. Вытянув потрепанный чемоданчик и вернув все в прежнее состояние, беляночка звучно чихнула и поглядела на обитателя будки, что медленно кружил по двору, вынюхивая что-то только ему и интересное. Шагая к крылечку наперевес с добычей, мимоходом потрепала холку кобеля – а когда зашла в дом, то занялась не чемоданом, а устроила ревизию буфету, по итогам которой опять порадовала пса вкусной мозговой костью с ошметками срезанного недавно мяса.

– Так…

Воспользовавшись вторым из ключей и с облегчением кинув шнурок на столешню, Александра открыла чемоданчик, критически оглядела его содержимое и отделила пару пачек бумажных червонцев и пяток самодельных упаковок потрепанных трех и пяти рублевых купюр. Едва слышно звякнувший металлом полотняной мешочек проигнорировала; брезгливо ткнув указательным пальчиком в потертый наган с почти стершимся воронением, с легким интересом освидетельствовала клейма с годом его выпуска.

«О, ровесник русско-японской войны? Почти раритет».

Отложив наособицу несколько купюр и переложив остальную добычу в свой рюкзачок, блондиночка закрыла деньгохранилище, в котором оставалась еще очень неплохая сумма (правда все больше мелкими купюрами), и вернула грязный шнурок его владельцу. Затем поочередно осмотрела все живые составляющие «сонного царства»: те в ответ начали понемногу оживать, вот только пробуждение уголовничков вышло не самым приятным, потому как тела очень сильно онемели. Даже чрезмерно сильно: дернувшись было подскочить на ноги, жилистый свалился на пол и уже оттуда сдавленно прохрипел пару ругательств. Остальные по жизни были более спокойными (или тормознутыми) поэтому просто хлопали глазами, вертели головами и удивленно разглядывали юную красивую девку, невесть каким образом оказавшуюся там, где ей было не место. Чистенькую, ухоженную и можно даже сказать холеную, уже приятно-гладкую… Меж тем Саша перешла к третьему пункту обязательной программы своего визита:

– Ты: сейчас отправишься в город и…

Здоровяк с глазами снулой рыбы внимательно выслушал негромкие инструкции и послушно кивнул. Всего с третьей попытки встал на ноги, привычно проверил, как там поживает верное «перо» за голенищем сапога, лапнул наган за поясом штанов – и походкой бывалого моряка отправился на выход.

– Ты: берешь чемоданчик и отправляешься в районное отделение милиции. Там требуешь срочной встречи с любым начальником; признаешься в том, кто ты есть и изъявляешь желание написать чистосердечное признание во всех своих грехах и преступлениях. Чужих тоже: ты ведь много знаешь про дела шпанского коллектива в Минске?

Радостно улыбнувшись, «профессор» подтвердил:

– Мно-ого!

– Вот и не таи в себе. Только про Фиму совсем забудь: нет такого человека, и никогда не было. Меня ты тоже никогда не видел и не слышал… Иди.

Кивнув, патриарх уголовного мира неловко завозился – но постепенно его движения наладились настолько, что он смог сходить в соседнюю комнату за пиджаком и кепкой. Когда дедуля проходил мимо жилистого, тот глухо выругался:

– Кутуз, ты чего, кукушкой двинулся!?! Красноперым продался? Это же благо воровское, тебя за него на куски порвут! Губанчик малявы разошлет, и тебя на первой же пересылке на аркашку[6]подвесят!..

Не обращая внимания на печальное будущее в черных и красных красках, которые очень убедительно расписывал гундосый оратор, пожилой аристократ[7]равнодушно переступил живое бревно, подхватил рукой чемоданчик и был таков.

– Ты: иди во двор.

В отличие от первых двух, кухарь (да и вообще, похоже что на все руки работник) двигался уверенно: оказавшись снаружи дома, просто замер живым столбиком и довольно улыбнулся от осознания того, что все правильно сделал.

– М-да.

Чуть пошевелив пальчиками, Александра добавила низкоранговому «уголку» вменяемости: судя по всему, он и в обычном для себя состоянии был не особенно умен, а уж под внешним контролем вообще стал напоминать живой автомат.

– Жужик, иди ко мне.

Довольный жизнью собакен и без того уже аккуратно подставил голову под девичью ладошку, предлагая себя погладить.

– Ты: знаешь, где собачьи питомники ОСОАВИАХИМА?

– Ну дык!

– Держи.

Приняв те самые отложенные наособицу бумажные червонцы, «уголок» вопросительно-угодливо уставился на хозяйку.

– Отвезешь на пролетке Жужика в питомник, отдашь кинологам. Скажешь, что пес умный и слушается команд, отдашь деньги на корм. Потом беги прочь из города, прячься и всем своим говори, что Губанчик сдал Кутуза милиции. Меня забудь, как выйдешь за ворота…

Внимательно оглядев кивающего болванчиком исполнителя, девушка присела перед кобелем и несколько минут смотрела в его карие глаза. Вскоре он тяжело, почти по-человечески вздохнул и коротко проскулил, прощаясь. Недовольно перетерпел, пока двуногий возле Старшей просунет ремешок под ошейник, сделав вроде как поводок. И уже когда выходил в калитку, еще раз остановился и тоскливо поглядел на ту, которой с удовольствием бы служил всю оставшуюся жизнь – от чего настроение беляночки заметно попортилось.

– Чем больше узнаю зверей… М-да.

В доме ее встретил ненавидящий взгляд гундосого, который умудрился, опираясь на подбородок и шевеля едва работающей шеей, перевалиться с живота на спину.

– Ты кто, сучка?

Мимоходом шевельнув бровью, Александра лишила говоруна голоса и ненадолго задумалась над тем, как его использовать – после чего нежно улыбнулась:

– Хочешь меня убить? Кивни, если да, и я тебя освобожу.

Для верности «уголок» сделал это раз пять подряд – и тут же заворочался, с хриплыми стонами собирая ноги-руки в кучу. Кое-как встал на колени, закашлялся… И резко кинулся, стремясь подмять под себя, ну или хотя бы резануть ножом по ближайшей ноге: однако эта самая ножка, обутая в ременчатую сандалию, еще быстрее ударила его в скулу, ошеломив и сбив обратно на пол.

– Экий ты неловкий…

Все на тех же коленках сдвинувшись подальше, «писарь» быстро встал, помотал головой и несколько раз сменил хваты ножа. Перекинул короткий клинок из руки в руку, вновь поиграл его узким жалом и медленно двинулся вперед.

– Н-ха! Х-ха!.. А-ах-ёп!!!

Первый тычок провалился, косой мах пришелся в воздух, а затем его руку с ножом поймали в неожиданно цепкий захват, зверски вывернули, и последнее, что увидел жилистый – это приближение недавно побеленных бревен стены, которые ударили его со страшной силой. Свалившись на пол, он несколько раз бессмысленно дернулся и скребнул руками, пытаясь нащупать рукоятку «пера»: но вместо этого над ним нависло красивое и бесконечно равнодушное лицо нечеловечески быстрой и ловкой девки, поставившей сандалию на его горло.

– Разочаровал.

Влажно хрустнув смятой гортанью, опытный боец криминальных фронтов обмяк и напоследок что-то невнятно пробулькал – но Александру это уже не интересовало. Шагая по улочкам Комаровки к трамвайной остановке, она испытывала такие ощущения, будто по своей воле поработала на очистных сооружениях. Вроде самих нечистот и не касалась, но вдоволь насмотрелась и нанюхалась… Отборного, так сказать.

«Может, потому Ефим Акимович и сторонился всю жизнь криминального мира? Если подавляющее большинство „уголков“ такие же, то ему надо было не в Минск уезжать, а сразу на Камчатку»

Так как кружить по району в поисках нужного дома уже необходимости не было, обратный путь занял у беляночки всего четверть часа – а мог бы и меньше, если бы не начавшийся мелкий дождик, мигом превративший сухую пыль в отличную жирную грязь. Подходя к трамвайным путям, онаперестала размышлять о человеческой природе и переключилась на мысли о том, какую остановку ей выбрать: можно было бы поехать в детдом, благо что пионеры наконец-то отправились в свои летние военизированные лагеря, и спальня номер три тотально опустела. Полежать в блаженной тишине и полном одиночестве было для Александры достаточно редким удовольствием, и она намеревалась вкусить его полной мерой… Но хотелось все же перед этим смыть непонятное «послевкусие» от знакомства со старым вором Кутузом и его невеликой, но дюже поганой свитой – так что блондиночка села в подкатившийся трамвай и поехала в парк имени Челюскинцев. Вернее даже не в него, а в летний деревянный кинотеатр «Радуга», где нынче (если верить афишам) давали заграничный цветной фильм «Большой вальс» – про жизнь и творчество известного австрийского композитора, дирижера и скрипача Иоганна Батиста Штрауса Второго.

«Интересно, как сильно советские цензоры порезали двухчасовую киноленту? Хотя, в последнее время на экраны даже кое-какую „обнаженку“ начали пропускать…»

– Ой, мама, сматли: ладуга!

Поглядев сначала на смешно шепелявившего звонкоголосого карапуза лет трех-четырех, а затем за окно, в котором далеко в небе виднелась зыбкая многоцветная дуга, фиолетовоглазая блондиночка непроизвольно улыбнулась.

«Радуга, это хорошо…»

* * *

Чем ближе подступал август, тем сильнее в стране Советов разворачивалась битва за урожай: газеты, вдоволь помусолив «французскую» тему, одна за другой переключались на внутренние дела страны победившего пролетариата. И с гордостью рапортовали о запуске первой очереди большого алюминиевого комбината в Красноярске – напоминая о том, что к концу года с помощью американских товарищей запустят и его «двойника» в Павлодаре. Потом все развороты запестрели фотографиями торжественного митинга в честь начала работы Зейского металлургического комбината – где среди почетных гостей был сам товарищ Сталин! После такого репортажи из Оренбурга и Саратова о запуске опять-таки первых очередей газохимических комплексов смотрелись блекловато, поэтому редакции газет попутно поясняли простому гражданину советского Отечества, какой выгодный торговый договор заключил товарищ Молотов с империалистической Японией. Мы им десятилетнюю концессию по совместной разработке и добыче сахалинской нефти (дикие места!), а они нам на те же десять лет гарантированные поставки рыбопродуктов, риса и еще чего-то там, невнятно обозначенного как «и прочее согласно списка в приложении к договору»… Все просто и очень выгодно обеим странам. Еще лучше выглядело налаживание сотрудничества с Китайской коммунистической партией, которая как никогда сильно нуждалась в оружии, чтобы отстаивать интересы трудового крестьянства в подконтрольном ей Особом районе: а у СССР как раз образовались неплохие запасы реквизированного у белофиннов стрелкового вооружения и боеприпасов! Ради помощи собратьям по коммунизму народный комиссариат обороны даже не пожалел «отсыпать» Китайской рабоче-крестьянской красной армии уже своей бронетехники: пять сотен пусть и не самых новых, но вполне приличных пулеметных танкеток «Т-27», две сотни современных (плавающих!) легких «Т-37А», сто двадцать грозных пушечных «Т-26» и полтора десятка тяжелых пятибашенных монстров «Т-35». Конечно же, все это поставлялось с инструкторами и военными советниками; и разумеется, для будущих китайских танкистов нашлись места на двухгодичных курсах в Ульяновском бронетанковом училище. А товарищи из ЦК ВКП (б) даже пообещали рассмотреть возможность расширения международной дружбы народов: если товарищи из ЦК КПК тоже смогут нарастить сверх оговоренных в договоре пределов встречные поставки риса и мяса, сои и пшеницы, ну и конечно же знаменитого китайского чая. Ибо броневой стали и вообще металла, слава Ленину, в СССР теперь хватало: а вот полки продмагов особыми деликатесными изысками пока, увы, не блистали. Именно что пока – представители НКИД и наркомата внешней торговли второй год подряд раскали по заграницам голодными волками и заключали все новые и новые договора на поставку разнообразных продуктов питания (правда, в основном долгого хранения), так что вскоре желаемое изобилие должно было неизбежно наступить.

Пока же, четвертого августа тысяча девятьсот сорокового года, власти в очередной раз продемонстрировали свою неустанную заботу о гражданах, опубликовав во всех газетах Указ Президиума Верховного совета СССР об установлении единого законодательства касательно уголовной ответственности за хищения частного, государственного или общественного имущества; и усилении борьбы с этими преступлениями. Если опустить граненые юридические формулировки и политически-идеологическую «воду», то уголовный элемент советского общества получил очень болезненный «подарок»: если раньше за обычную бытовую кражу «навешивали» полгода максимум, то теперь нижняя планка начинались от пяти лет. Это если в первый раз, а так крадуна-рецидивиста ждала полноценная десятка: и не в теплой тюрьме-«Крытке», а на свежем воздухе сибирского лесоповала. За грабеж прежде судья назначал от года до пяти; теперь же самый справедливый в мире пролетарский суд на что-то меньшее, чем двенадцать лет общего режима, просто не разменивался. И это если общественно опасное деяние подсудимый совершил в одиночку; если же в составе группы и по предварительному сговору, то социально опасных отправляли на двадцать пять лет рубить уголек в Воркуту, или осваивать Ледяной ад на Дальнем Востоке. Дальстрою сколько не пришли Зэ-Ка, все мало: партия требовала нарастить добычу золота, дать больше олова с цинком, угля и всего того, что советские геологи смогли найти под коркой вечной мерзлоты – и начальники особлагпунктов старательно наращивали и давали, с тридцать восьмого года вовсю используя прогрессивный опыт коллег со строительства Беломор-Балтийского канала. Там лагерная администрация устраивала для «социально близких» знаменитые в уголовных кругах РУР-ы, то есть роты усиленного режима, где «мужчиков», «фраеров» и политических-«контриков» не было от слова совсем – только блатные, осужденные по тяжелым статьям. Если РУР-ы не давали плана и выработки, им урезали и без того не шибко обильную пайку и дрова – а дальше блатные сами решали, что им важнее. «Держать стойку» и тихо загибаться от холода, голода и неизбежной цынги, или впахивать наравне с безропотными «овцами» и прочей лагерной «перхотью», которую они раньше обжимали на деньги и пайку, и за счет которых им любая зона была, что дом родной. А что? Украл, всласть погулял, опять украл – и так до бесконечности, ну а если не фартануло, так полгода-год отсидел в тепле и сытости на нарах, и опять на волю… Так было раньше. А теперь вольные бродяги начали чесать в затылках. Трудиться и сотрудничать с лагерной администрацией «закон» не велел, это да: но ведь и «пятерик» в обнимку с кайлом как-то не вдохновлял на криминальные подвиги. К тому же и высшая мера социальной защиты стала гораздо ближе ближе к простым «токарям по хлебу, слесарям по карманам», что тоже заставляло «уголков» тихо грустить и думать печальные думы.