332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Бессонов » Концепция лжи » Текст книги (страница 6)
Концепция лжи
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:21

Текст книги "Концепция лжи"


Автор книги: Алексей Бессонов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Кры-са! Кры-са! Покажись нам, крыса! Покажись, что же ты прячешься! Ты уже подарила рогатым жабам то, что тебе не принадлежит?

По бортам фургончика забарабанили мелкие камни. Водила заматерился – гнусно, с поминанием множества святых, – и нерешительно прибавил газу. Кто-то швырнул в бампер машины огромный плакат, под передними колесами заскрипел рвущийся тонкий пластик, камни теперь летели целыми жменями, несколько ударили в лобовое стекло… Леон представил себе Чизвика, скрючившегося в грузовом отсеке, и, плохо соображая, что делает, опустил боковое окошко.

– Пидоры гнойные! – заорал он, забыв о том, что его тут никто не поймет. – Йолопы, в дiдька вашу мати!

– Капитан! – выкрикнул кто-то в толпе, – Капитан! Вы что же, вместе с ними?

Только когда фургончик выбрался наконец на трассу, ведущую в центр города, до Леона дошло, что этот голос показался ему очень знакомым.

Глава 7.

Это не совсем гангрена, думал Леон, глядя, как закатное солнце ало отражается в стеклах здания напротив. Это, если уж точнее, ее запах. После Депрессии нам стало казаться, что «капитаны» Большого Дела, за одни день превратившиеся в нищих, уже никогда больше не возьмут в руки руль мировой политики. Они сорок лет играли в эти игры, они, в конечном итоге, доигрались до полного краха созданных ими спекулятивных «транснациональных» экономик, и теперь, наверное, поймут, что мешать дерьмо с бриллиантами – занятие все-таки не слишком прибыльное; однако же, нет. Стоило этой несчастной планете по-новой обрасти слоем жирка, как у некоторых тут же возникло старое, подзабытое чувство. Правда, к концу столетия кое-что все-таки изменилось, и давешние технологии уже не срабатывают. Ну что ж, значит, придумаем новые. Раньше, для того чтобы провести в жизнь какую-либо «идею на пару триллионов», приходилось создавать целые политические партии, вбухивать кучу денег в физиономии новых плакатных идолов, а теперь мы пойдем другим путем. Демократия? Прекрасно. Мы подготовим общественное мнение. Идея наша рассчитана на много-много лет, значит, нам нужно получить мозги тех, кто имеет наибольший общественно-политический вес – тех, кому сегодня чуть за двадцать. Любой политик, рассчитывающий свою перспективу, понимает, что голоса молодых – это не просто тридцать процентов, это, фактически, самый весомый кусок электорального рынка. Это их можно заставить маршировать с плакатами, это они, при грамотной промывке мозгов, пойдут штурмовать парламенты и громить витрины. Старикам, почтенным отцам семейств и тридцатилетним работоголикам с устоявшейся карьерой все это ни к чему, у них другие проблемы. А вот молодые – это да, это то, что надо. А что, собственно, надо? А надо их убедить. И вот тут-то на свет Божий и появляется давняя, никогда никуда не уходившая ксенофобия, тлеющая в интеллектуальной среде. В Европе модно, круто и престижно иметь самое-самое высшее образование? Еще лучше – значит, наши идеи озвучат почтенные университетские профессора. Они, несчастные, думают, что это их, их, черт возьми, мысли, но мы-то с тобой знаем, откуда у осла растут уши, верно?

Вот это и есть гангрена…

Леон посмотрел на часы и подумал, что семь вечера – самое время для того, чтобы выпить чашечку кофе. В конце концов, сказал он себе, я имел нынче хороший шанс получить по ушам, но этого не произошло. Может быть, я просто вычерпал свой персональный лимит неприятностей, и теперь наконец все будет хорошо?

Ото й гарно, решил он, надевая пиджак.

Небольшой ресторанчик на первом этаже отеля был практически пуст, лишь какая-то юная пара откровенно скандинавского вида неторопливо вкушала «пасту», зверски политую томатной смесью. Леон с уважением поглядел на рослую блондинку, далеко вытянувшую свои крепкие ноги в золотистых чулках, потом перевел взгляд на ее спутника, рыжеволосого парня с металлическим обручем, венчавшим его роскошные, до плеч, викингские кудри. На Северах в последние годы стало супермодным подражать свирепым предкам – местами доходило до того, что вполне приличные люди начинали вдруг одеваться в грубые меховые куртки, сапоги с отворотами и отращивать волосы. Этим, подумал Леон, на Кодекс плевать – они в себя погружены, вовнутрь: что там снаружи, их не волнует. Хоть потоп… правда, случись с «зелеными и склизкими» война, эти себя покажут. Одна эта валькирия чего стоит – метр девяносто, не меньше!

– Кофе, большущий такой кофе, с сахаром, – сказал он официанту. – У вас есть приличный коньяк?

– Хеннеси? Или?..

– Если у вас есть что-нибудь из крымской коллекции, я был бы очень рад…

– Непременно. Кара-Даг, Борисфен? Генуэзский Пират?

Потомок Эрика Рыжего оторвался от макарон и бросил на Леона короткий испытующий взгляд. По-видимому, где-то в глубине Макрицкого жил викинг: северный собрат что-то сказал своей невозмутимой подруге и улыбнулся Леону так, словно признал в нем давно утерянного родича.

«Только компании мне не хватало, – устало подумал тот. – Напиваться с норвежцами… или они шведы? Веселое дело! Потом придется тащить их обоих наверх…»

Его опасения не оправдались. Официант принес пухлую глиняную чашку кофе и крохотный графинчик с коньяком. Туристы продолжали неторопливо перерабатывать дары итальянской макаронной промышленности; Леон пропустил рюмку и неожиданно вспомнил: Big Aррlе, ресторан где-то вокруг Бродвея, коньяк и странная девушка, которая его в этот ресторан притащила.

– Н-да, – сказал Леон, доставая из кармана пиджака свой телефон.

В далеком Киеве взяла трубку одна из младших сестер.

– Ку-ку, Лялька. Как у нас там?

– Ой, – обрадовалась она, – Ле! Ты откуда?

– Я сейчас в Риме. Тут тепло так… слушай, Ля, сделай доброе дело: поднимись ко мне, нарой в шкафу мою парадную шинель и пошарь хорошенько по карманам. Там должна быть карточка, что-то вроде визитки, поняла?

Сестрица припустила вверх по лестнице. Леон услышал, как открылась дверь его спальни, потом – как скрипит старый стенной шкаф.

– Да… вот… тут что-то вроде «Ясмин» какой-то, а фамилия… сейчас…

– Не надо фамилии, там должен быть код, да?

Несколько минут Леон задумчиво рассматривал номер, светящийся на табло телефона – он ввел его в память, а потом снова вернулся к кофе.

«Будет, наверное, здорово, – размышлял Макрицкий, – повстречаться и с представительницей противоположной стороны… ха. Интересно, она знает, кем и для чего все это придумано? А может, она даже в курсе, кто эту акцию финансирует?»

Последняя мысль заставила Леона рассмеяться. Викингесса у окна медленно подняла голову, безо всякого выражения оглядела его и что-то сказала своему спутнику. Тот лениво дернул плечом. Леон отвел взгляд, налил себе коньяку и неожиданно принял решение.

– Да?.. – ответил ему спокойный, как всегда уверенный голос Жасмин.

– Привет… – на несколько секунд Леон растерялся; ему не сразу удалось подобрать слова. – Это Леон, астронавт… помнишь, мы недавно познакомились в Нью-Йорке? Ты где сейчас?

– Я? – она, казалось, совершенно не удивилась неожиданному звонку. – Я сейчас в Риме. А ты?

– Вот удивительно… я хочу сказать, удивительное совпадение! Я тоже здесь… у меня, в общем, отпуск. Послушай, может быть, мы могли бы как-нибудь встретиться?

– Конечно, я буду очень рада. Ты сегодня свободен?

– Как ветер. А ты?..

– Вот и хорошо.

Она назвала адрес, где-то недалеко от его отеля, в путанице Старого Рима. Леон поглядел на часы и подозвал официанта.

– Вызовите мне, пожалуйста, такси.

Поднявшись в номер, Макрицкий нервно распахнул кофр и пожалел, что не взял с собой ни одного по-настоящему респектабельного костюма. Разумеется, весь его штатский гардероб значительно выбивался из ресурсов обычного украинского капитана, но сейчас ему этого было мало, а искать здесь, в вечернем Риме, роскошные салоны готового платья, он не успевал никак.

– Пацан, – сказал он сам себе, завязывая перед зеркалом свой самый дорогой галстук.

Еще раз глянув на часы, Леон бегом спустился вниз. Такси уже ждало его перед отелем.

– Отвезите меня в такое место, где я мог бы купить цветы для молодой синьорины… – попросил он водителя. – Ну, и еще что-нибудь – вы понимаете?

Таксист окинул его коротким, очень профессиональным взглядом, прикидывая финансовый уровень заезжего клиента, и уверенно кивнул головой.

– Синьор останется доволен. Сколько у нас времени?

– Не очень много…

Приземистый желтый «Фиат» резво сорвался с места, чтобы через минуту влиться в никогда не стихающий поток автомобилей, движущихся по виа Фори Империале. Вокруг Леона бурлил, переливаясь, забытый им сказочный хаос вечерних огней огромного мегаполиса, и у астронавта вдруг перехватило дух. Он сидел на заднем диване, нервно теребя жемчужную запонку, а там, за тонированными окнами кара, сверкала беспечная суета миллионов людей. Мало кто из них мог представить себе, что такое год, проведенный внутри железной коробки, за ничтожно тонкими стенками которой таится страшная в своей неизбежности смерть. Слегка подавленный увиденным, Леон не сразу заметил, как шофер нырнул в правый ряд и сбросил скорость, выискивая место для парковки.

– Вас подождать? – спросил он.

– А? – Не понял Леон. – Подождать? Ах, ну да, я был бы вам очень обязан…

В машину он вернулся буквально через три минуты – молоденькие девушки, заслышав магическую фразу «мне безразлично, сколько это будет стоить», порхали вокруг спешащего клиента, как мотыльки. Леон не без труда впихнул на переднее сиденье высокую корзину с орхидеей, бросил рядом с собой коробку, скрывавшую под розовым шелком изящный вечерний набор: духи, шампанское, сладости и что-то там еще («мода ж у них тут, прости Господи!»), и скомандовал водителю, куда ехать.

Насчет расстояния Макрицкий ошибся: таксист довольно долго петлял по ярко освещенным рекламой улицам. По названному Жасмин адресу оказался сорокалетней давности отель, упиравшийся стале-стеклянным шпилем в желтое от городского света небо. Девушка ждала его в холле.

– Я только что спустилась, – сказала она вместо приветствия. – Не думала, что ты так быстро… о Боже, а это еще что?

– Это тебе, – сообщил Леон, ощущая, как его щеки заливает краска.

Жасмин округлила глаза.

– Ты миллиардер?

– Да… а что? У нас так принято… не могу же я приходить к молодой женщине с пустыми руками.

– Давай это все мне. Черт, мои друзья будут удивлены… ничего себе!..

– У тебя там друзья? – растерялся Леон. – Так я, наверное, не вовремя?

– Вовремя, вовремя. Пойдем, тебе будет интересно.

Все еще теряясь, Леон прошел за девушкой к лифту. Номер Жасмин располагался на одном из последних этажей. Подходя к двери, Макрицкий расслышал слабый гул нескольких голосов, и уверился в том, что визит не совсем уместен.

«Могла бы, черт, и отказать!» – недовольно подумал он.

– Заходи, – Жасмин распахнула перед ним дверь, и Леон нерешительно просунулся в холл.

Голоса доносились из гостиной, причем несколько человек, перебивая друг друга, яростно тараторили на нескольких языках сразу.

– Давай-давай, – подтолкнула его Жасмин. – Знакомьтесь, ребята, это капитан Макрицки из Украины. Тот самый, единственный спасшийся с «Галилео» в Поясе.

Гостиная здесь была просторная, намного больше, чем у него самого, и, конечно, обустроенная в аскетическом стиле последних лет. Кроме мощной информационной техники, в полукруглом помещении присутствовала лишь стойка, за которой поблескивал бутылками нехилый бар, и несколько кресел-трансформеров. Нас стенах слабо светились малозаметные бра. Удивленно улыбаясь, в полумраке Леон разглядел семерых молодых парней и пару девушек, причем на одной из них была синяя форма кадета французской Академии Космоса.

– Очень рад, – произнес Леон по-английски.

Никто из присутствующих не проронил ни слова приветствия. На него смотрели изучающе, так, словно Леона угораздило попасть на сходку некоего тайного ордена, и капитулу приходится решать, что ж теперь делать с незваным гостем: казнить сразу, или, может быть, принять своим?

Жасмин непринужденно зашвырнула розовую коробку в распахнутую дверь спальни, поставила в угол орхидею и похлопала его по плечу:

– Выпьешь?

– Коньяку, если можно, – пробормотал Леон, недоумевая, отчего был удостоен столь странного приема.

– Мы тут как раз говорили о Поясе, – Жасмин сунула ему в руки стакан с каким-то дешевым фуфлом и села на ковер рядом с крупным, мощношеим юношей в довольно затрапезном свитере до колен. Леон машинально оглядел его огромные, потасканные ботинки на шнуровке, и незаметно поморщился.

– И… что же?

– Дитрих считает, что в Поясе мы можем столкнуться с большими проблемами. Когда Триумвират вплотную приступит к разграблению Системы, мы потеряем все права на руды астероидов.

Леон задумчиво почесал затылок. Такой ерунды он еще ни разу не слышал.

– А почему, собственно? – поинтересовался он. – Почему сразу Пояс? Что там такого интересного?

– Низкая гравитация, – кривясь лицом, объяснил ему Дитрих. – Им будет удобно…

Сумасшедший, понял Леон. Тут, конечно, вся компания заклиненная, но этот – одарен особо, иначе и не скажешь. Да он хоть представляет себе, что такое навигация там, посреди тысяч хаотически несущихся каменюк? Руды, конечно, представляют собой огромную ценность, и для Триумвирата в первую очередь, но вот человечество, увы, не потянет их самостоятельную разработку хотя бы из-за колоссальных энергетических проблем!

– Видите ли, в Поясе любой навигатор неизбежно сталкивается с огромным количеством проблем, – стараясь, чтобы его голос звучал корректно, возразил Леон. – Я думаю, что даже если на астероидах они и найдут нечто, заслуживающее внимания, то все равно – к разработкам приступят не скоро. Не при нашей жизни, наверное… Пока все это просто нерентабельно. Я готов поверить, что Триумвират имеет обширные интересы на лунах Нептуна и Джупа, тем более, что там действительно есть чем поживиться, но все же Пояс, знаете ли… недавно еще он стоял далеко не на первом месте среди приоритетов Триумвирата.

Дитрих презрительно скривился и обдал Леона пивным ароматом.

– Пояс ближе к Земле, – сказал он.

– А, – понял Леон.

– Дит просто боится, – тонко рассмеялась мадемуазель французского космофлота. – Причем он у нас такой не один. Вы тоже боитесь, капитан?

– Я? – Леон задумался. – Да нет, – сказал он, прихлебнув дрянного бренди, – уж их-то я нисколько не боюсь. Я привык опасаться реальных вещей. Знаете, я вылез из двух аварий, это серьезно, нет? На несчастном «Галилео» погибли все мои товарищи, вот это-то и страшно. Отправляя нашу экспедицию, Ассамблея не слишком заботилась о ее безопасности. Мало кто представлял, с чем нам придется столкнуться. Мы добыли огромное количество ценных научных материалов, и где они все? Болтаются где-то там…

– О, вы нелояльны к Ассамблее? – весело улыбнулась француженка.

– Мне не хотелось бы говорить о лояльности или нелояльности, мадемуазель… В таком сложном деле, как освоение новых пространств, ошибки неизбежны. Ошибки, проколы – да все, что хотите! Уж вы-то должны представлять себе, насколько эти пространства к нам агрессивны. Мы только начали движение по этой дороге, верно? Мы едва-едва научились справляться с простейшими, я бы сказал, трудностями… И если нам предлагают сделать решительный, большой скачок вперед – зачем же отказываться?

Последняя фраза вызвала немалое оживление. Некоторое время Леон ошарашенно вертел головой, пытаясь уловить хоть что-то из многоголосого хора голосов, зазвучавших одновременно в разных углах помещения.

– Скачи сам, придурок! – кричал кто-то по-немецки.

– А Кодекс, Кодекс? Вместе с ним, что ли? – это уже испанец в спортивной куртке.

– Да кто нам что-то даст, ты, умник! – надрывался рыжеволосый коротышка, оккупировавший высокий стул под стойкой мини-бара. – Что, кроме Кодекса они нам вообще дали?

– Спокойно, господа! – рявкнул Леон, и его властный рык мгновенно перекрыл всю какофонию. – Давайте рассуждать здраво и по очереди, well? Что, говорите, они нам дали? Если говорить о вещах сугубо материальных, то, в принципе, немного. Кое-какие усовершенствования, которые позволяют более уверенно решать энергетические проблемы, да вы и сами это знаете. Саморонский проект реформы энергокомплекса, будь он реализован по полной программе, мог бы здорово снизить затраты на каждый киловатт. Другое дело, что кое-кто его благополучно провалил, но я сейчас не об этом. Вам никогда не приходило в голову, что Триумвират дал всем нам ощущение того, что мы не одни?.. Знаете, что страшно там, далеко-далеко отсюда? Вот это самое. Смотрите: мы сидим здесь, на сто-черт-поймет-каком этаже, нас всего-то с десяток, но – мы не одиноки! Мы знаем, мы ощущаем: вокруг нас толчется колоссальное количество таких же, как мы, и кто-то из них всегда придет на помощь. Там этого нет, там мы были бы одни, и уж поверьте мне, профессионалу, орали бы гораздо тише. Нам было бы страшно, мы жались бы друг к другу, как замерзающие котята. Точно так же и здесь… до их появления мы жили в пустоте, не ощущая вокруг нас чьего-либо присутствия. Сейчас мы знаем: мы не одни, помимо нас в этой проклятой пустоте живут миллиарды, прорвы таких же разумных, мы можем общаться, обсуждать свои проблемы, просить, наконец, помощи, коль припрет. Я не прав?

– Красивые слова, – фыркнул Дитрих, – но меня они все равно не убеждают, ясно?

– Где-то я уже все это слышал, – заметил рыжий за стойкой. – Как бы не на сессии Европарламента… Что, у вас в Украине все до того тупы, что рассуждают в твоем стиле? Или ты у нас один такой?

Леон скрипнул зубами. Секунда – и содержимое его стакана расплескалось по веснушчатой физиономии коротышки.

– Я офицер, – спокойно сказал он, – и прошу не забывать об этом.

Навстречу Леону угрожающе потянулся Дитрих; Макрицкий уже напрягся, шатнулся в сторону, готовясь первым вложить того кулаком в нос, но сильная рука Жасмин неожиданно рванула немца вниз, и он, потеряв равновесие, неуклюже осел на ковер.

– Немедленно извинись, Бевин, – приказала она рыжему. – Быстро, ну!

Тот перестал размазывать по лицу едкий, как сивуха, бренди, и поднял на Леона ошарашенные глаза.

– Я, собственно, совсем не то хотел сказать, – пробормотал он. – Нельзя ж так, сразу, э…

– Извиняйся! – прикрикнула Жасмин и поднялась на ноги. – Что ты заглох, трепло?

Бевин шумно сглотнул и попросил прощения. Согнав его со стула, Жасмин налила Леону новую порцию, но он, даже не нюхая, поставил стакан на стойку. Дискуссия заглохла сама собой – понимая неловкость положения, гости враз засобирались по делам. Леон тоже потянулся было за своим пальто, но был остановлен малозаметным, но сильным рывком за рукав. В ожидании, пока скандальная молодежь уберется восвояси, Макрицкий предпочел ретироваться в туалет – он почему-то не имел ни малейшего желания прощаться с ними за ручку.

– Вылезай давай, – сказала Жасмин, захлопнув наконец дверь. – Нашел где прятаться.

– Ты могла бы и не приглашать меня, – обиженно отозвался Макрицкий. – Хорошенькое свинство…

– Прости меня, – в полумраке гостиной Леону вдруг показалось, что ее глаза смотрят на него едва ли не умоляюще, – я действительно хотела тебя с ними познакомить. В принципе, они нормальные ребята, просто немного выпили сегодня, вот и все…

– У твоих ребят в голове непорядок. И ни малейшего уважения к собеседнику. У нас за такое уши дерут.

Леон опустился в освободившееся наконец кресло и устало протер глаза – остатки раздражения все еще сидели в нем, никак не желая уходить прочь.

– У тебя есть какое-нибудь порядочное пойло? – поинтересовался он. – Я обычно не слишком-то пью, но сегодня у меня тоже дурное настроение. Если ничего нет, я сейчас попробую заказать…

– Слушай, ты действительно миллиардер? – неожиданно спросила Жасмин – она сосредоточенно ковырялась в шкафчиках за стойкой, и на Леона смотрела крепкая, плотно обтянутая юбкой задница. Глядя на нее, капитан задумчиво шевелил губами, так, словно бы читал про себя молитву.

– Не знаю. Я, естественно, не миллиардер, а вот моя семья, конечно, давно уже перешагнула через это рубеж. Я такой ерундой совершенно не интересуюсь, я государственный служащий, мне летать надо.

Жасмин выпрямилась и показала Леону пузатенькую бутылочку с красной этикеткой.

– Раз уж я испортила тебе вечер, придется как-то компенсировать. Устраивает?

– У нас любят пить коньяк с шампанским, – усмехнулся Леон. – Тащи-ка тот ящик, что я приволок. Там, кажется, что-то такое есть.

Путаясь в собственных пальцах, Жасмин не без труда развязала сложный бант и восторженно охнула. Высоченная бутыль все еще прохладного шампанского, фигурная коробка с шоколадным набором, крохотные флакончики духов и что-то еще, еще… это был последний писк европейской галантной моды – этакий, как сказал про себя Леон, комплексный набор для джентльмена на отдыхе.

– Тут должны быть бокалы, – пробормотала Жасмин, снова перегибаясь через невысокую стойку.

– Да уж, пивные кружки нам не подойдут, – согласился Леон, раздумывая, как бы посподручнее откупорить шампанское. Честно говоря, здесь в его воспитании зиял значительный пробел: игристые вина он не пил, предпочитая крымские коньяки или просто родную горилку с пикантным стручочком перца на донышке.

Открыть по культуре не удалось – пробка, едва не выбив ему глаз, с мокрым хлопком ушла в потолок, срикошетила и шлепнулась на макушку Жасмин. Свирепая белая струя ударила Леону в лоб. Отчаянно ругаясь, он направил ее в подставленные бокалы и, разумеется, по уши облил свою даму.

В конце концов, охрипнув от хохота, они все же столкнули бокалы. Немного продышавшись, Леон разлил по крохотным рюмочкам коньяк и предложил:

– Теперь я скажу тост.

– Наконец-то! – ответила со смехом Жасмин.

– Да!.. Ну, за примирение…

Она подняла на него глаза – счастливые, все еще полные искренней, шаловливой радости, и Леон, опять забыв о своей привычной сдержанности, ответил ей такой же счастливой улыбкой.

Повинуясь, Жасмин запила коньяк шампанским, зажмурилась, пробуя на вкус новое для себя ощущение и неожиданно попросила у Леона сигарету. Некоторое время они молчали, отходя от взрыва веселья, потом Леон снова наполнил рюмки и спросил – уже серьезно:

– И все-таки я не очень понимаю, что может связывать тебя с этими охламонами. Это же экстремисты какие-то, тебе не кажется?

– Не совсем так, – помотала головой Жасмин. – Они, повторяю, неплохие ребята и никакие не экстремисты. Университетские, кое-кто даже преподает сам… Это люди, которых очень волнует наше будущее.

– И которые возомнили, что отсюда, с Шарика, им все видно гораздо лучше, чем мне.

– Ну-у, Лео… так рассуждать нельзя. Не спорю, в чем-то ты разбираешься гораздо лучше нас, но ведь по тебе сразу видно: ты человек, не привыкший интересоватьcя политикой и обсуждать решения тех, кто стоит там, наверху. Тех, кто решает за тебя.

– Слушай, я все время повторяю эту фразу: тебе самой не надоело? По-моему, у вас всех что-то перекосилось в мозгах. Мне постоянно, с какой-то маниакальной настойчивостью твердят, что некто «там, наверху» все решает за нас. Позволь, но почему ты считаешь, что они не правы? Нет, погоди, я сейчас не говорю про антихремберизм, про все эти ваши ксенофобические бредни – я говорю о другом: решения, в конце концов, принимают не самые глупые люди. И, между прочим, именно за этих людей вы и голосовали. Теперь вдруг кто-то чем-то недоволен…

– Мы недовольны тем, что нам что-то разрешают, а что-то, наоборот – запрещают. Запрещают те, кто не имеет и тени права на это.

Жасмин попыталась пристально посмотреть ему в глаза, но, не выдержав его спокойного взгляда, отвернулась.

– За тобой стоит такая непробиваемая, такая железная уверенность в своей правоте, что мне становится страшно, – тихо и горько сказала она.

– Но я ведь и в самом деле прав… ладно, не хочу я сейчас об этом. Знаешь, я выкрутился из того дурацкого расследования. Умники из НАСА так и не нашли, в чем меня обвинить, хотя им этого очень хотелось. Господи, как я радовался, когда увидел свой город! Знаешь, с высоты он выглядит просто величественным. Не так, как Рим или Лондон, а… по своему.

– Может, мне съездить к вам в тур? – лукаво осведомилась Жасмин.

– Пожалуйста, – улыбнулся Леон. – Только я скоро опять улечу.

– О, Боже! Куда? Ты же только что вернулся?

– А мне здесь скучно. Погулял-погулял и опять – туда, в пустоту. – Леон рассмеялся и потянулся за коньяком. – Скорее всего, военным комендантом Ассамблеи на луны Нептуна. Или, может, Джупа, хотя это менее вероятно.

Жасмин внимательно посмотрела на него. Леон снова наполнил рюмки и, поймав украдкой ее взгляд, удивился тому задумчиво-оценивающему выражению, что притаилось в глубине ее глаз. Казалось, она размышляет о чем-то далеком, но в то же время чрезвычайно важном, и в ее планах Леону отводится какая-то серьезная роль.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – поинтересовался он.

– А? – удивилась девушка. – Нет… то есть да… я хотела сказать, что часто вспоминала тот вечер на Бродвее, помнишь? Тогда еще шел снег, так странно…

– Что – странно?

– Так, ничего. Давай выпьем. Сегодня и в самом деле был не лучший вечер.

Они замолчали… Леон поглядел за окно, где тускло светился поздний римский вечер, и поймал себя на мысли о том, что совсем иначе представлял себе свидание с Жасмин. Не то чтобы она очень нравилась ему, нет, но все же некая загадка, довольно явственно ощущаемая им в ее ауре, звала его, и он летел, как мотылек на свет.

– Я испортила тебе настроение, – утвердительно произнесла девушка.

– Что? не сразу понял Леон. – Настроение? А, что ты, нет… Не в настроении дело – просто я действительно никак не ожидал, что приму участие в такой э-ээ, дискуссии. Я, кстати, хотел тебя спросить: а чем ты вообще занимаешься?

– Раньше я читала в Сорбонне, – усмехнулась Жасмин. – Социология и все такое прочее. Сейчас пока путешествую. Со временем, наверное, опять стану преподавать: у меня остались кое-какие связи, так что я смогу хорошо устроиться.

– Типичная образованная евродама, – вслух подумал Леон. – Образованная, знающая себе цену, и конечно, феминизированная. Как следствие – с несложившейся личной жизнью. До сорока, нет, даже до пятидесяти, все будет в порядке. А потом?

– Ну-ну-ну! – непринужденно засмеялась Жасмин. – Да, я читала, что у вас принято выходить замуж лет в двадцать, даже не успев закончить учебу. Позже, по-моему, неприлично, так? И потом висеть на шее у мужа-повелителя.

– Чушь какая! – фыркнул Леон. – Причем тут висеть на шее? У нас просто другое понимание семьи, вот и все. В Европе семья, как основа, как фундамент нации, развалилась еще сто с лишним лет назад. Что вы имеете в итоге? Вот эти вот… дискуссии – ни о чем? В нашем обществе межличностные связи сохранили свою патриархальную, если хочешь глубину, мы все зависим друг от друга, и этого не скрываем. А у вас никто ни от кого не зависит, даже сын от отца… Что в этом хорошего?

– Давай не будем спорить! – девушка умоляюще всплеснула руками. – А знаешь, мне это нравится – запивать коньяк шампанским. Интересно, я смогу опьянеть по-настоящему?

– Ну, если у тебя прорежется такое желание, я всегда готов придти на помощь. Выпивки у тебя, я смотрю, вполне достаточно. Я не пил целый год – подумать только! и, наверное, еще лет пять не буду. Пока есть такая возможность, следует надираться до чертиков каждый день.

– Пять лет? Боже, как ты можешь выдерживать это – пять лет без солнца, без воздуха…

Леон мягко рассмеялся и, протянув руку к бутылке с бренди, вздохнул, фальшиво сожалея.

– Да, пять лет без солнца… Солнце, между прочим, есть везде, и кое-где оно выглядит даже веселее, чем у нас: к примеру, на Меркурии. А на лунах Джупа тоже достаточно светло, но помимо солнца там есть еще и сам Джуп – зрелище, поверь мне, завораживающее. Когда он висит над горизонтом, у некоторых от восторга едет крыша.

– Но это ледяные, безжизненные миры. Как можно выдержать там столько времени?

– А как люди всю жизнь живут на Луне? Это дело привычки… У нас до сих пор дискутируют о том, как отреагирует психика астронавтов в многолетнем межзвездном рейсе – многие спецы считают, что половина экипажа свихнется еще задолго до финиша. Может быть, они и правы, хотя лично я с ними не согласен. За год на «Галилео» я очень многое понял. Астронавты делятся на две категории: сумасшедшие вроде меня, для которых космос – это вся их жизнь, и обычные летуны, жаждущие заработать денег и свалить на непыльную работенку.

– А ты хотел бы полететь к звездам? – спросила Жасмин, глядя почему-то в сторону.

Леон ответил не сразу. Хотел ли бы он полететь к звездам! А что, на свете существует какая-то другая цель, так же зовущая за собой? Цель, наполняющая смыслом каждый вздох?..

– Я все равно не успею, – тихо произнес он. – Жизнь коротка. Я только хочу это увидеть. Увидеть, и ничего больше. Тогда я буду знать, что не зря меня колотило все эти годы по Системе. Иногда ведь тоже становится кисло: особенно, когда у твоих старых друзей рождаются сыновья. Я смотрю на них, и мне начинает казаться, что всю свою жизнь я прожил лишь для себя одного…

– Ты еще успеешь, – засмеялась девушка. – И родить сыновей, и увидеть звездолеты.

– Может, ты и права, – согласился Макрицкий. – Если, конечно, после этой экспедиции меня наконец спишут по здоровью… похоже, что для космоса я скоро буду слишком стар – экипажи постоянно молодеют, сейчас в рейсы пускают вчерашних кадетов. Раньше все проходили через Луну и Марс, а теперь это уже не нужно, зато в тридцать лет ты считаешься стариком. Мне страшно думать об этом. Понимаешь, я так отчаянно стремился в космос, что одна только мысль о расставании с ним приводит меня в ужас. Хотя я знаю, что многие, даже мой отец, считают меня наивным идеалистом.

– Ты говорил, что у тебя богатая семья?

– Да, промышленность, финансы… много чего. Но для меня бизнес семьи не имеет особого значения. Приятно, конечно, что я могу тратить куда больше, чем обычный офицер моего ранга – но это, пожалуй, и все. Я немного оторван от своей семьи, хотя для нас это и не очень типично. Все равно большую часть времени я провожу довольно далеко от Киева!

Неожиданно Леон остро ощутил, что время спешит к полуночи, и сейчас пора решать – либо оставаться, либо валить восвояси. Ощутимых поводов к первому варианту Жасмин почему-то не высвечивала, напрашиваться же через процесс экспресс-ухаживания Леон не мог, ему претило – и происхождение, и погоны… он коротко вздохнул – без надежды, просто с горечью:

– Знаешь, я не хотел бы говорить об этом. По крайней мере, сейчас… наверное, мне пора.

Жасмин неожиданно протянула руку – он залюбовался ее сильными пальцами с тонкой игрой сосудов под слегка смугловатой кожей, – и провела тщательно отполированными ногтями по его ладони:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю