Текст книги "Дно разума"

Автор книги: Алексей Атеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вы где были? – удивленно спросил он, разглядывая хмурые физиономии товарищей. – А я два часа плавал и, выходит, самое интересное пропустил.

Скок возвращался в общежитие не в настроении. Случай с Табуновым как будто не имел к нему никакого отношения. Напился парень. Начал куролесить… Вот и результат! Однако где-то в самых потаенных уголках души он чувствовал даже не вину за произошедшее, а некое смутное ощущение, что и без его участия здесь не обошлось. Откуда возникло подобное ощущение, он не понимал. Действительно, при чем тут он? Этот Колька стал первым приставать… И что? Но ведь он, Скок, ничего ему не сделал. Пальцем не тронул. Обошелся грубовато? Так ведь они не манерные девицы, писающие через батист. Напросился, одно слово. А к быку Кольку никто не толкал. Сам нашел на свою ж… приключений. При чем тут он? Однако неясное чувство вины не давало ему покоя.

Скок отворил дверь своей комнаты и услышал голос соседа:

– Тут тебя какой-то мужик дожидался.

9

Сергей Александрович Севастьянов после общения с Дохлым явился домой в некотором подпитии. Не в некотором, а в изрядном. Новое, доселе не испытанное ощущение ему даже понравилось. Первым делом он открыл банку «леща в томатном соусе» и слопал ее в один присест. Потом дело дошло и до второй банки, но тут силы покинули профессора. К тому же у него разыгралась сильнейшая изжога. Севастьянов выпил два стакана воды, но изжога не проходила. Тогда он решил принять соду. После соды в животе столь сильно забурлило, что профессор бросился в туалет, склонился над унитазом и изверг из себя мощную красноватую струю. Немного полегчало. Сергей Александрович, стеная, улегся на диван и скоро забылся в тяжелом мутном сне. Потом снились всякие глупости: голые старухи, тянувшие к нему костлявые руки, окровавленные собаки, старавшиеся лизнуть в лицо, Дохлый, сеющий из лукошка золотые монеты…

Полураздетый Севастьянов так и провел ужасную ночь на диване, а утром встал разбитый, с тошнотой и раскалывающейся головой. Однако, несмотря на тяжелые последствия недавнего опьянения, его мыслительный процесс ничуть не замедлился. Собственно, таково одно из главных достоинств советского ученого. В любых обстоятельствах, как бы ни было тяжело, он ни на минуту не забывает о поставленной задаче.

Не забыл о цели своих поисков и Севастьянов. Таинственная монета пока что не обнаружена, но он, похоже, на правильном пути. В цепочке лиц, задействованных в этой истории, остается неопрошенным только некий Скоков. По-видимому, тоже уголовник. Необходимо потолковать и с ним.

– А вы упорный человек, Сергей Александрович, – хохотнул капитан Ланцов, к которому Севастьянов вновь пришел за справкой. – Все ищете… Ну и как?

Профессор развел руками:

– Пока пусто.

– Не понимаю только, чего ищете? Прошлогодний снег? Далась вам эта монета! Хотя, конечно, вы – ученый. А у ученых собственный взгляд на вещи. Нам, простым смертным, порой недоступна ваша логика.

– К чему иронизировать? – недовольно произнес Севастьянов. – Не хотите помочь – не надо. – Он поднялся.

– Что вы, что вы, Сергей Александрович! Никто не иронизирует. Это я так… Шучу! Не стоит обижаться. Не хотите объяснять, зачем вам эта монета, не нужно. А Скоков… Он, понимаете ли, встал на путь исправления. По карманам больше не лазает. Работать устроился в мартеновский цех. В общежитии поселился… Словом, перековался. Только я не верю! Сколько волка ни корми… Он – профессиональный уголовник. Хотя, как нынче утверждают, у нас в стране с профессиональной преступностью покончено навсегда. Но тем не менее… Проживает этот тип во втором общежитии молодых специалистов. Скок – парень норовистый, но не глупый. И в физическом плане не опасен. Так что спокойно продолжайте ваши изыскания.

Севастьянов подался в общежитие, где ему сообщили, что Юра Скоков, скорее всего, появится к вечеру. Когда Сергей Александрович во второй раз отворил дверь общежитской комнаты, он увидел лежащего на кровати темноволосого парня, который вряд ли был старше тридцати… Парень пренебрежительно смотрел на вошедшего.

– Мне нужен Юрий Скоков, – сообщил Севастьянов.

– Ну я Скоков, – отозвался парень. – Чего надо?

Севастьянов назвался. В карих глазах парня мелькнуло слабое любопытство.

– И чего ты, профессор, из-под меня хочешь?

– Я, понимаете ли, одну вещь разыскиваю.

– Какую еще вещь?!

– Монету.

– Какую монету? – Лицо Скока внезапно затвердело. Презрительную улыбочку точно смыло, и Севастьянову показалось: парень знает, о чем идет речь.

– Серебряная такая монета… На ней выбита пятиконечная звезда, а в ее центре глаз. И надписи… Скорее всего, на латыни.

– А почему ты… э-э… вы решили, что я знаю про нее? – спросил Скоков и поднялся с кровати. Только теперь Сергей Александрович разглядел его стати. Скоков был широк в плечах и выше его почти на голову.

– Потому что в момент задержания Седова, который и украл монеты, вы присутствовали на квартире Дохлого… то есть Ивана Федоровича. Уж извините, не знаю, как его фамилия.

– Я тоже не знаю, – отозвался Скок. – Присутствовал. Верно. И что из этого следует?

– Седов предложил вам сыграть с ним в карты, а на вопрос, имеются ли у него деньги, выложил на стол эту монету.

– Было такое, – произнес Скок. – Только он выложил не серебряную монету со звездой, а золотой червонец. Червонец потом забрали менты.

– А у меня есть информация, что первой монетой, которую Седов достал из кармана и бросил на стол, была все-таки интересующая меня. И… э-э… Дохлый то же самое утверждает.

– Вот и ищите у Дохлого!

– Значит, вы ее не видели?

– Говорю же, нет!

– Ладно. Тогда извините. – И Севастьянов повернулся к выходу.

– Погодите, – услышал он в спину и обернулся. – А почему вас интересует эта монета?

– Да как сказать… – произнес Севастьянов. – Даже не знаю, почему. Но интересует. И очень сильно!

– Ничем помочь не могу, – буркнул Скок.

«Либо монета у него, – размышлял Севастьянов, возвращаясь домой, – либо он что-то о ней знает. Но, похоже, этот Скоков опасается меня. Мол, скажет, что монета у него, и станет соучастником ограбления, поскольку вовремя не вернул ее. Не нужно спешить. Настанет момент, и он сам ее отдаст. А пока хорошо бы выяснить, в каком именно месте девочка обнаружила монету. Пускай покажет. А уж я постараюсь разобраться, как этот серебряный кружок туда попал. Значит, опять нужно идти к Самсоновым».

Малютку Самсонову он заметил возле подъезда, в компании с другими девчонками ее возраста. Они столпились возле скамейки, разглядывая картинки в пестром журнале, и что-то оживленно обсуждали.

– Наташа? – позвал Севастьянов.

Девочка оторвалась от журнала и взглянула на профессора.

– Помнишь меня?

– Ага. Мы с вами в бабушкину квартиру ездили.

– Иди сюда. Нужно поговорить.

Девчонки с любопытством посмотрели на Севастьянова. Быстро определив, что ничего особо интересного в нем не наблюдается, они вновь принялись изучать журнал.

– Наташа, – произнес Сергей Александрович, – я хотел подробнее узнать о монете…

– О какой монете? – недоуменно спросила девочка.

– О той, что ты нашла на кладбище.

– Ага. Поняла. Но я уже все вам рассказала.

– Рассказала… Верно. Но где именно ты ее нашла, я хочу знать?

– Совсем рядом с могилами прадедушки и прабабушки…

– Место показать можешь?

– Могу, конечно. Только как туда добраться, я не знаю.

– А кто знает?

– Баба Дуся.

– Где она?

– Дома сидит. Ехать к себе боится.

– Так до сих пор и сидит?

– Ну… Надоела уже всем… Говорит: «Пока поп квартиру не освятит, жить в ней не буду». Папа с мамой уговаривали ее, уговаривали… Где, говорят, мы тебе попа возьмем? А баба Дуся сразу в слезы…

– Значит, говоришь, она дома.

– Ага.

– А ты чем занимаешься?

– Да так… Гуляю вон с девчонками. Скоро в лагерь поеду.

– Когда?

– В субботу отправляют.

«Эге, – кумекал Севастьянов, – нужно спешить».

– Отведи меня к бабушке, – попросил он.

– Пойдемте.

С того времени, как Севастьянов видел Дусю Копытину в последний раз, та как будто несколько пожухла и сморщилась, точно долго висящий на одном месте воздушный шарик. Увидев профессора, она не выразила особой радости, хотя и вежливо поздоровалась.

Севастьянов решил сразу взять быка за рога.

– Я к вам, Евдокия… Васильевна, кажется?..

– Ага, Васильевна.

– …с небольшой просьбой.

– Ну?

– Не желаете ли съездить на могилы ваших родителей? Проведать, так сказать…

– Месяца еще не прошло, как я там была в последний раз, – отозвалась Дуся. – А вам-то это зачем?

– Дело в том, что Наташа обнаружила неподалеку любопытную вещь, и я бы хотел повнимательнее изучить это место.

– Какую еще вещь?

– Монетку, бабушка, – вступила в разговор девочка, – я же тебе рассказывала.

– И чего?

– Покопаться там…

– На кладбище копаться?!

– Да не копаться, – досадливо произнес Севастьянов, поняв, что сказал лишнее, – а просто посмотреть: нет ли там еще чего?

– Не поеду, – отчужденно сказала Дуся, поджав и без того тонкие губы.

– Для науки нужно.

– А мне какое дело!

– Очень надо!

– Иди, Наташенька, гуляй, – все так же отчужденно произнесла Дуся, давая понять, что разговор окончен. Девочка упорхнула.

– Поедем… – продолжал уговаривать профессор. – На такси сядем – и там. Прокатитесь, проветритесь. Погода вон какая прекрасная стоит. Не надоело дома-то сидеть?

– Ох, надоело! – тяжело вздохнула Дуся. Похоже, вопрос Севастьянова задел ее за живое. – И хорошо бы – дома. Так ведь не дома я… Хоть и у дочки живу, а чувствую, надоела им хуже горькой редьки.

– Отчего же не возвращаетесь?

– Пока квартиру не освятят, не вернусь. Вот те крест, не вернусь! – И старуха перекрестилась.

– А когда ее освятят? – стараясь не улыбаться, спросил Севастьянов.

– Когда освятят, тогда и освятят! Ходила я к батюшке, просила… Так он меня на смех поднял. Если, говорит, я каждую квартиру святить стану, когда же остальные требы править буду? Я говорю: «Нечистая сила у меня в доме завелась. А побрызгаете на стены святой водицей, она и уберется». Иди, говорит, тетка со своими суевериями прочь! Не до тебя! Вот тебе и раз! Не таких слов я от него ждала. Правильно одна женщина сказала. Обмирщились, говорит, нынче попы. То-то и есть, что обмирщились.

– А если я вам попа домой приведу, тогда поедете на кладбище?

– Тогда поеду, – тут же согласилась Дуся и с недоверием посмотрела на Севастьянова. – Только где ж вы его найдете?

– Найду! – веско произнес Севастьянов. – Обещаю!

– Вот когда приведете, тогда и поедем!

– В таком случае будьте здоровы! – и Севастьянов повернулся к выходу.

– Погодите, погодите! А когда вы его приведете?

– Как договорюсь, так и приведу. Может, на этой неделе, может, на следующей.

– Неопределенно как-то…

– Ну извините!

– Ладно, поехали! – решилась Дуся. – Только уж и вы про попа не забудьте. А то мне здесь опостылело. Поехали, поехали, милок… – Казалось, она внезапно обмякла и подобрела. – Раз вы так, то и я… Готова. Едем! Только в лавочку забежать нужно. Пузырек прихватить, закуску…

При слове «пузырек» Севастьянова передернуло.

– Лопаточку взять, совок… – продолжала развивать свои планы Дуся. – Поправить там кой-чего надобно.

Через полчаса экспедиция в составе Севастьянова, Дуси и Наташи усаживалась в такси.

– Вот они, могилки-то! – радостно воскликнула Копытина, словно оказалась в зоопарке. – Травы-то наросло, травы… – И она бросилась выщипывать довольно скудную растительность.

– И где же ты нашла монету? – спросил Севастьянов у Наташи.

– Вон там. – Девочка показала на едва заметные холмики. – Кажется, возле этого.

– Давай посмотрим: может, тут еще чего есть?

Но сколько они ни копались в траве, сколько ни прощупывали пальцами каждый сантиметр почвы, интересных находок не встречалось. Попадались лишь осколки бутылочного стекла да ржавые консервные банки.

– Нет ничего, – разочарованно произнес Севастьянов.

– Можно лопату взять и покопать, – предложила Наташа. – Баба, вон, лопату привезла.

– На кладбищах вести раскопки без особого разрешения нельзя, – сообщил Сергей Александрович.

– А кто такое разрешение может дать?

– Не знаю. Милиция, наверное. Или санстанция… Хорошо бы узнать: кто тут похоронен?

– А где?

– Да в конторе кладбищенской. Там книги специальные имеются.

– Идите сюда! – услышали они крик Дуси.

На столике, стоявшем в ограде, была разложена нехитрая снедь: бутерброды с вареной колбасой, нарезанные соленые огурцы и дешевые конфеты. Тут же стояли чекушка и два граненых стаканчика.

– Ну что ж. Помянем дорогих родителев, – произнесла Дуся и наполнила стаканчики.

– Я водку не буду! – категорически произнес Севастьянов.

– Как это не будете?! По вашей милости я тут оказалась, а вы не будете?! Нет, так не пойдет!

– Я же сказал: не буду!

– Давеча вы меня уговаривали, а теперь я вас. Профессор, уважьте. Ведь не пьянка какая идет. Я папу с мамой поминаю. Выпьем за то, чтобы на том свете им было спокойно.

Севастьянов, недовольно кашлянув, поднял свой стаканчик и, ловя себя на мысли, что изыскательская деятельность может привести если и не к алкоголизму, то к систематическому употреблению водки, одним глотком проглотил его содержимое.

– Вот и хорошо, – одобрительно произнесла Дуся. – Ловко, однако, у вас получается. А я думала: вовсе не пьете.

– Вовсе не пил до последних дней, – сообщил Севастьянов.

– Нашли, чего искали?

– К сожалению, нет.

– Ну и бог с ним. От этих находок только расстройство.

Не поняв, что имела в виду Дуся Копытина, Севастьянов промолчал. Через некоторое время они собрались и направились к выходу с кладбища. Дуся заметно повеселела, стала словоохотливой и непрерывно повествовала о детстве и юности. Ничего особенного в ту пору не происходило, однако самые незначительные события, такие, скажем, как ловля раков в степной речонке под названием Гумбейка или воровство яблок в чужом саду, навек остались в ее памяти.

Севастьянов же чувствовал себя так, словно что-то потерял. Он возлагал определенные надежды на посещение кладбища, но в результате ничего интересного не обнаружил. Да и что конкретно он искал, Сергей Александрович даже себе не мог четко сказать.

– Давайте зайдем в контору, – предложил он у выхода.

– Зачем? – спросила Дуся.

– Попробуем узнать, кто похоронен под этими холмиками.

– Вы идите, а мы домой. Правда, Наташенька? Я, признаться, подустала. Спасибо, что свозили нас сюда. А про попа, пожалуйста, не забудьте. Очень надеюсь на вас!

Бабушка с внучкой ушли, а Севастьянов направился в кладбищенскую контору.

Время перевалило за полдень. Здесь царила привычная для этого времени суета. Толкались какие-то люди с хмурыми озабоченными лицами, сновали, держа в руках лопаты и веревки, испитые типы, от которых несло перегаром.

– Где я могу узнать, кто захоронен на конкретном участке? – спросил Севастьянов немолодую грузную женщину в нарукавниках, с большой бородавкой под носом.

– А вы кого разыскиваете? – спросила та. – Родственника?

– Не то чтобы родственника, а скорее… – Севастьянов замялся, не зная, как пояснить, кого же все-таки он ищет.

Женщина пожала плечами:

– Не вовремя вы явились со своими вопросами. Время теперь самое горячее. Сейчас повезут погребать…

– А у кого же мне узнать?

– Что?

– Кто похоронен на конкретном участке?

– Я никак не могу понять: кого вы ищете?

– Я и сам не знаю.

Женщина усмехнулась и взглянула на Севастьянова более внимательно.

– Вы, собственно, кто?

Севастьянов представился.

– Слышала про вас. Вернее, читала в газете ваши статейки. Так чего же вам нужно?

– Я хотел бы знать, кто захоронен в квартале 123/2?

– А фамилия?

– Чья фамилия?

– Ну того, кого вы ищете?

– Вот фамилию я как раз и не знаю. Там рядом могилы супругов Хохряковых. Первая датируется 1958 годом.

– Ну хорошо. Я попробую вам помочь. Идемте со мной.

В крошечном, заставленном обшарпанными книжными шкафами кабинете женщина усадила Севастьянова за старенький письменный стол, потом повернулась к шкафам.

– Какой, говорите, квартал?

– 123/2.

Она порылась на стеллажах, вытащила пыльный гроссбух и протянула Севастьянову.

– Вот, ищите.

Севастьянов развернул гроссбух. Разграфленные, заполненные разными почерками страницы. Фамилия… причина смерти… дата погребения… Он довольно быстро отыскал отца Дуси, а потом и мать… Однако имен тех, кто лежал рядом с ними, так и не нашел. Да и как было найти? Ведь он не знал, кого именно ищет.

Добрая женщина с бородавкой то выходила из кабинета, то появлялась вновь. На Севастьянова она не обращала внимания.

Через полчаса профессор отложил гроссбух в сторону и поднялся.

– Нашли? – спросила женщина.

Севастьянов отрицательно покачал головой.

– Придется вам помочь. Место-то отыскать сможете?

– Смогу.

– Тогда пошли. Посмотрим, что это за таинственное захоронение такое.

– Извините, а как вас зовут? – спросил Севастьянов.

– Людмила Николаевна Сабурова, – представилась женщина. – Я, собственно, заведую этим хозяйством. Так что вы обратились по адресу. Но все-таки, что вы ищете?

– Сам точно не знаю.

– Не хотите говорить – не надо. А помочь – помогу, если, конечно, сумею.

Они вышли из конторы. Суета здесь только усилилась. К Сабуровой то и дело подскакивали какие-то личности и что-то требовали, предлагали, попросту клянчили. Та только отмахивалась от просителей.

– Вот так каждый день, – сообщила она Севастьянову. – Суета сует… Дядя Сеня! – окликнула она старика, одиноко сидевшего на скамейке рядом с конторой. – Пойдем-ка с нами. Вот, знакомьтесь, – сказала она Севастьянову. – Наш старейший работник, Семен Маркович Волчок. Состоит при кладбище с довоенных времен, можно сказать, со дня основания.

– Первого мертвеца я погребал! – с гордостью сообщил Волчок.

Сергей Александрович оглядел старика и протянул ему руку. Дед вовсе не был похож на живую руину, а, напротив, напоминал крепенький соленый огурец. Лицо и лысину Волчка покрывал профессиональный загар, какой бывает у тех, кто постоянно находится на воздухе. С круглого лица взирали хитрые голубенькие глазенки, а толстые губы складывались в добродушную усмешку.

– Ученый интересуется: кто закопан в квартале 123/2? – сообщила Людмила Николаевна.

– Знамо кто. Граждане усопшие. – Старец явно любил придуриваться.

– Это как раз понятно. Но вот кто они такие?

– На могилках ведь написано?

– В том-то и дело, что нет там памятника.

– Бывает. Если хоронили наспех или без шуму, то, конечно, памятник могли и не воздвигнуть.

– Без шума? – переспросил Севастьянов.

– Ага. Имели место такие случаи. Особенно в раньшее время. Иной раз ночью привезут тела…

– Кто привезет?

– Известно кто. Служивые. Сами и закопают. Какие уж тут надгробья. Все тишком. Шито-крыто!

– Я не понял, о ком идет речь? – недоуменно спросил Севастьянов.

– О тех, кого в здешней тюрьме расстреливали, – пояснила смотрительница кладбища. – В тридцатых годах…

– А разве такие факты имели место?

– Еще и как имели! – отозвался Волчок.

– Конечно, это не афишировалось, – понизив голос, словно ее мог кто-нибудь подслушать, произнесла Людмила Николаевна.

– Государственная тайна! – добавил Волчок.

– Я думаю, там, куда мы идем, именно такое захоронение, – сообщила смотрительница. – Случается, приходят люди, говорят: в тридцать седьмом отец сгинул. Знаем, что расстреляли. А где схоронили? Что на это ответить? Иной раз в книге имена сохранились, а обычно никто никаких записей не оставлял. Закопали, и бог с ними.

– Ни одного не сыскали, как ни пытались, – заметил Волчок. – Раскапывать захоронения никто не разрешит, а и если раскопать, как узнать: чьи это кости? И не только здесь хоронили расстрелянных. За город отвозили, особо поначалу. Зароют в поле или в лесочке, и привет.

Вскоре подошли к могилам Дусиных родителей.

– Вот здесь, – сказал Севастьянов и указал на находившиеся поодаль холмики.

– Точно! – заявил Волчок. – Они самые и есть! Я даже их помню.

– Неужели?! – удивилась Людмила Николаевна.

– Кажись, об этих мы и толкуем. Привезли их, как обычно, ночью. На полуторке. Они в кузове лежали. Два мужика, баба… – Волчок взглянул на смотрительницу, – …то есть женщина… Или две женщины? Кажись, две. Одна молодая, другая постарше. Лет сорока. И дети.

– Дети?! – переспросил Севастьянов.

– Да, два мальчика и девочка. Один мальчик совсем кроха. Лет пяти, наверное. А девочка – подросток. Уже все при ней имелось. И, чего меня удивило, они одетые были. Обычно трупы доставляли голыми, а эти в своем. Правда, можно сказать, в исподнем. Только на одном мужике брюки и сорочка, а на остальных – трусы да ночнушки. И все застрелены. Вообще, мне показалось: никакие они не заключенные, а обычные люди. И прихлопнули их дома, а не в тюрьме. Пришли, когда они спали, – и прихлопнули. И тотчас на кладбище… В чем были, в том и привезли. Давай, закапывай!..

– А почему вас позвали? – спросил Севастьянов. – Вы же говорили: они сами хоронили.

– Наверное, потому, что солдат мало было, – пояснил Волчок. – Двое всего, один за рулем, другой в кузове. И старшина третий. Старшина и распоряжался. Я в сторожке спал. Тогда еще конторы не имелось. Приехали, бери, говорят, лопаты, и потащили за собой. Я на подножке стоял, дорогу показывал. Сбросили их из кузова. Место фарами осветили и стали копать могилы. Не особенно глубокие. Каждого в свою положили. Земля тут хорошая. Песок. Копать легко. Однако все равно до утра провозились. И все молча. Я набрался храбрости, спрашиваю одного солдатика: кто, мол, это? Колдуны, отвечает. Какие еще колдуны? – думаю. А старшина как рявкнет: молчать! Ну закопали и уехали.

– И все? – спросил Севастьянов.

– Ага. А чего еще? Мало ли таких случаев было! Я и запомнил их потому, что солдатик колдунами обозвал. А какие уж они колдуны, про то не ведаю. На вид самые обычные люди.

– В каком году это случилось? – спросила смотрительница.

– Точно не помню. В тридцать седьмом… а может, в тридцать восьмом… Или раньше? Запамятовал. Помню, лето было. Я когда последнего закидывал, жаворонок засвистел. Уже рассвело… Ну он и поднялся на крыло. Я еще подумал, как сейчас помню: они мертвые, а птичка живая, и ей нет до них никакого дела. Мыслишка, конечно, дурацкая, а в башку въелась.

«Значит, тех, кто закопан рядом с могилами Дусиных родителей, солдат назвал колдунами, – размышлял Севастьянов, возвращаясь в трамвае на Правый берег. – Интересно, почему?»

Он смотрел в окно на остатки церкви. Купол с нее был снят, а в самом здании нынче находился склад, в котором, по слухам, хранился стратегический запас валенок. К закрытию церкви приложил руку и Севастьянов. Помнится, он опубликовал в газете статью, в которой обвинил тогдашнего священника в наличии у того дурной болезни. Болезнь как будто действительно имела место. На этом основании храм закрыли, а бедный поп сгинул неведомо куда. Миновали величественный, хотя и облезлый подъезд городской больницы в псевдоклассическом стиле. Дальше замелькали бараки, следом одноэтажные домики частного сектора, потом дома покрупнее, повыше… Город напирал на предместье.

Посещение кладбища, конечно же, дело нужное, однако, по сути своей, ничего особо нового в ход расследования оно не добавляло, кумекал Севастьянов. Так, отрывочные сведения. Даже фамилии тех, кто захоронен рядом с Дусиными родителями, он не узнал. Колдуны… Почему колдуны? Откуда их привезли? Где уничтожили? Среди убитых имелись дети… Выходит, это семья. А может, и не одна. Самое загадочное – это утверждение Волчка, что с этими несчастными расправились очень поспешно и беспощадно. Почему?

Севастьянов знал, что даже в жуткие времена репрессий органы старались придать своим действиям видимость законности. Пускай судов не было, но заседали «тройки»… А тут налицо полнейшее пренебрежение к закону. И что значит: «колдуны»?

Колдуны, колдуны… Возможно, именно кто-то из них носил при себе загадочную монету, а во время похорон она вывалилась из кармана. Ведь Волчок сказал: все были одеты, но в брюках только один!

И все же сейчас главное – не предыдущие хозяева монеты, а ее нынешний владелец. Кто же он? Неужели этот вор Скоков? Но если так, тогда монета должна уже как-то проявить себя. Ведь доселе ее влияние хорошо прослеживается. Девочка устроила в квартире полтергейст, мальчишка получил в обмен кучу дорогого серебра, старик-нумизмат избавился от ненавистной жены… Все так. Но если это всего лишь его домыслы? Может быть, никакого влияния монеты на все эти события вовсе и нет, а имеется просто цепочка более-менее странных событий, которые Севастьянов пытается трактовать как нечто экстраординарное, даже сверхъестественное. И это он, который всю жизнь боролся с мракобесием! Но события в доме Евдокии Копытиной… Их-то как объяснить?

И все-таки нужно разобраться с предыдущими владельцами монеты. Тогда, возможно, удастся установить ее происхождение, а главное, свойства. Нужен какой-нибудь дошлый краевед, знаток истории города, событий, которые в нем происходили давным-давно. Такого человека Севастьянов знал. Звали его Тимофей Иванович Кобылин.

Кобылин был личностью примечательной даже для Соцгорода, где обитало «каждой твари по паре». Родился он задолго до революции, в самом конце девятнадцатого века, в одном из уральских рабочих городков, неподалеку от нынешнего Соцгорода. Отец Тимохи Кобылина трудился в поте лица на металлургическом заводике, построенном еще во времена Демидовых; вручную заводил раскаленные железные болванки в валки прокатного стана. Он приходил с работы, выпивал четвертинку, ужинал, потом бухался на кровать, а утром поднимался по гудку и бежал к своему стану. По воскресеньям и церковным праздникам отец переодевался в чистое, брал гармонику-трехрядку и отправлялся в кабак, где обычно напивался до бесчувствия, однако музыкальный инструмент не терял, и, когда его доставляли домой, гармоника всегда была при нем.

Та же судьба ждала и Тимоху. Лет с десяти отец стал брать сына в цех, чтобы присматривался к работе, а в четырнадцать Тимоха взял в руки длинные клещи и сам стал загонять пылающие золотым жаром слитки в прокатный стан. Так бы и пропахал Тимоха на заводе всю жизнь, как пахали дед и отец, однако жизнь повернулась иной стороной. Грянула германская война. Кобылина скоренько «забрили». Попал он на румынский фронт, получил два ранения, в ногу и в плечо, и заработал «Георгия» четвертой степени. Там же, в окопах, бойкий Тимоха примкнул к эсерам, а в марте семнадцатого года был избран председателем полкового комитета. Летом семнадцатого года румынский фронт развалился, и Кобылин вместе с остальными солдатами вернулся в Россию и довольно быстро прибыл в родной городок, где немедленно включился в революционную деятельность, возглавив боевой отряд при городском Совете. Осенью семнадцатого партия эсеров раскололась на правых и левых. Тимоха примкнул к левым. Он стал заметной фигурой в городке. Носил смушковую папаху с красным верхом, коверкотовую гимнастерку табачного цвета, перекрещенную ремнями портупеи, штаны с леями и хромовые сапожки со шпорами, хотя на коне отродясь не сиживал. На левом боку – деревянная коробка «маузера». Словом, пламенный борец за мировую революцию.

Началась Гражданская война. Этот период Кобылин вспоминал как лучшее время своей жизни. Он плюнул на эсеров и вступил в РКП(б). Тимоха принимал участие в знаменитом походе Блюхера и братьев Кашириных по тылам белых от Верхнеуральска до Кунгура, потом воевал в Сибири, на Дальнем Востоке и в Средней Азии. В двадцать втором году Кобылин возглавил ЧК в родном городке, но вскоре был изгнан из органов и исключен из партии за самоуправство. (По его приказу без суда расстреляли группу зажиточных антисоветски настроенных казаков, не желавших сдавать излишки продуктов.) Однако и без «маузера» на боку Тимоха не пропал. Он стал снабженцем и очень скоро возглавил городскую потребкооперацию. В партии его восстановили. С началом строительства Соцгорода Кобылин был переведен туда и назначен помощником начальника строительства по вопросам снабжения рабочих продуктами потребления. Тут Тимоха – вернее, уже Тимофей Иванович – развернулся во всю ширь своей пролетарской души. Ему довольно быстро удалось создать единый потребительский союз, наладить бесперебойное снабжение строителей продуктами и товарами первой необходимости. Года через три Кобылина вновь вычистили из партии и посадили якобы за растрату, но вскоре снова выпустили и назначили на прежнюю должность. Сажали его и в тридцать седьмом, однако и тут Тимофей Иванович каким-то образом выпутался. Так продолжалось на протяжении почти тридцати лет. Нет, больше Кобылина не сажали, однако с должности его снимали постоянно и с таким же постоянством возвращали на прежнее место. Чем объяснялись подобные ситуации, можно было лишь гадать. Поговаривали: Тимофей Иванович хорошо известен в компетентных органах и является штатным стукачом столь длительное время, что ему за особые заслуги присвоено звание полковника. Так ли это было на самом деле или не так, оставалось загадкой.

С выходом на пенсию кипучий характер Тимофея Ивановича проявил себя в общественной работе. Всегда друживший с прессой, он возглавил общественную редакцию местной газетки. Кроме того, Кобылин был известен своей краеведческой деятельностью. Он писал и публиковал в газете свои воспоминания о Гражданской войне, о возведении завода и города, о жизни и быте первостроителей. При этом в каждой своей публикации Тимофей Иванович подчеркивал собственную роль во всех исторических событиях, происходивших в стране. Так, он заявил, что будто бы являлся негласным руководителем похода на Кунгур, а Блюхер и Каширины являлись только исполнителями, а позже незаслуженно присвоили себе славу главнокомандующих. Писал Кобылин и о том, что не раз спасал Соцгород не просто от голода, но и от полного вымирания.

Впрочем, Тимофей Иванович действительно знал немало об истории и людях Соцгорода. Причем и о тех, чьи имена по какой-либо причине выпали из официальных анналов.

Вот к нему-то и решил обратиться за помощью Севастьянов.

Кобылин проживал в построенном еще до войны многоподъездном доме с несколькими помпезными арками, с которого и начался Правый берег Соцгорода. Жил он в довольно уютной двухкомнатной квартире, выходившей окнами во двор, вместе с супругой Розой Яковлевной, мастерицей печь пироги и готовить различные соленья и варенья.

Севастьянов нажал на кнопку звонка. Не успела окончиться заливистая трель, как дверь распахнулась и на пороге возникла Роза Яковлевна. Увидев Севастьянова, она просияла:

– Ага, профессор! Только что с самим вас вспоминали. Чего, говорю, не заходит Сереженька? А сам говорит: видать, зазнался. А ты молодец, легок на помине. Сейчас пирог есть будем. Любимый твой. С сомятиной.