Текст книги "Тьма"

Автор книги: Алексей Атеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Те мигом содрали с жертвы джинсовые одежки, оставив в длинных цветастых трусах. К запястьям Шурика привязали по веревке, потом подтащили к Дереву. Чудотворец не сопротивлялся. Веревки обмотали вокруг ствола, так, что казалось, обреченный на казнь обнимает черное Дерево, или распят на нем, только спиной вперед.

– Начинай, Гена, – скомандовал Костя. – Всыпь ему! Двадцать плетей по закону, и десяток от меня лично. Итого тридцать. А ты, дядя Коля, считай. И чтобы ни одним больше, ни одним меньше! Поехали!

– Эй, вы! Что это тут делать собрались? – неожиданно раздался голос из толпы.

Действо затормозилось.

– А это еще кто вякает? – холодно спросил Костя, вглядываясь в лица.

– Ну я, – из толпы выступил Плацекин. – Ты чего это, гад, удумал?

– Кто гад?! Я?! Вы слышали, как этот чуфырь обозвал городского голову? Ты, мент позорный, следующий на очереди.

– Какой ты, к едреной матери, городской голова?! – не сдавался майор. – Самозванец и вор – вот ты кто! Прекратить самоуправство! Это незаконно! И приказ твой незаконен, поскольку противоречит государственным постановлениям. У нас в стране закон один для всех. Существует уголовный кодекс, и в нем ни слова нет о телесных наказаниях. То, что ты делаешь, прямое нарушение закона, и ты за это поплатишься, как уже один раз было. Ишь, что придумал, – людей пороть!

– Все сказал, мусор? – с недоброй улыбочкой поинтересовался Костя. – А ведь ты с ним заодно. Сотоварищ, получается. Не желаешь прекращать гнилой базар, дело твое. Только и я, как городской голова и походный атаман, приказываю… Эй, хлопцы, выпишите-ка ему пару плюх.

Майора казаки не любили, поскольку не без оснований считали, что и он их не особенно жалует, однако как начальника милиции страшились. Теперь же Плацекин оказался как бы не у дел, то есть спустился с руководящих высот и стал не опасен. Тем не менее бить его не стали, а лишь дали увесистого пинка, чем инцидент и кончился.

А народ все прибывал. Казалось, у Дерева собрался весь Верхнеоральск. Костя заметил: впереди толпы, прямо напротив привязанного к Дереву стоят: Толик Картошкин с перебинтованной головой, его мамаша, близнецы Сохацкие, плацекинская дочка с вытаращенными глазами и еще какой-то незнакомый ему темноволосый парень. Читатель, наверное, догадался, что это был Иван Казанджий.

– Ну, что, – крикнул Гена. – Можно?!

– Действуй, орел, – разрешил Костя.

Плеть, свистнув, врезалась в тело Шурика, оставив на нем розовую полосу. Тот сдавленно вскрикнул. Толпа охнула.

– Раз! – четко произнес дядя Коля и пыхнул трубкой.

Новый удар, новая полоса, а первая из розовой превратилась в багровую.

После пятого удара на спине выступила кровь, после десятого наказуемый повис на веревках и уже перестал стонать, а только тоненько, остро взвизгивал.

– Хватит! – закричали из толпы. – Достаточно!

– Нет, не достаточно, – ответствовали им другие. – Наказывать так наказывать. Херачь его, Геша!

А Гена Соколов действительно старался. Вначале ему казалось: он мстит за умершего сына. И когда кончик ременной плети, в который была вшита свинчатка, рассекал кожу на спине и боках чудотворца, он мысленно повторял: «Вот тебе, гад, за Славика… за Славика…» Но скоро на смену чувству мщения пришло другое. Темное и липкое возбуждение охватило Гену. Вначале он даже не понял смысла своих ощущений. Однако восставшее естество быстро расставило точки над «i». Гена на миг смутился. Он допустил: присутствующие понимают, что с ним происходит, видят бугор у него между ног, однако тут же понял бессмысленность своих опасений. Казачьи шаровары – не джинсы. Они слишком просторны, чтобы что-нибудь заметить, а блеск глаз окружающим не виден. И Геша продолжал… В уголках его губ пузырилась слюна, он тяжело дышал и видел перед собой только неширокую спину, почти сплошь усеянную потеками свежей крови.

Неожиданно Гена почувствовал острейшее, ранее неизведанное наслаждение. Между ног вдруг стало горячо, а потом мокро.

– Тринадцать, – невозмутимо считал дядя Коля. – Четырнадцать…

На восемнадцатом ударе избиваемый потерял сознание. Голова его упала набок, он перестал издавать какие-либо звуки и только вздрагивал всем телом, как лошадь, которую на водопое кусают оводы.

Костя понял, что несколько перестарался с приговором. Даже двадцати ударов этот дохляк не выдержал, а если Гена врежет еще десяток, он, глядишь, загнется. Нужно прекращать мероприятие.

– Слышь, Геннадий, – крикнул он, – будет с него! Кончай! Убьешь еще…

Но Гена уже перестал что-либо соображать. Он хотел пережить куда-то пропавшее наслаждение еще и еще раз. Никогда доселе он не испытывал ничего подобного. Конечно, жена Света регулярно отдавалась ему, но обычно она лежала, как бревно, раскинув руки, и только сопела. А в последнее время в связи со смертью сына вообще прекратила выполнять супружеские обязанности.

– Кончай, Генка! – закричал Костя, видя, что палач вовсе не думает прекращать избиение. – Эй, ребята… дядя Коля… Оттащите этого полоумного.

На Гену навалились соратники. Он тяжело дышал, глаза стали совершенно белыми…

– Обтрухался, похоже, – заметил дядя Коля, уловив запах. – То-то старался.

– Все, граждане, – торжественно произнес Костя, стараясь за бравадой скрыть некоторое смущение. – Дальнейшее наказание отменяется. Объявляю амнистию.

– А вот мы ни тебе, ни Генке наказание не отменяем, – прямо в лицо Косте бросил Толик Картошкин. – Ждите!

Костя поморщился, но оставил картошкинскую реплику без ответа. Казаки нестройно двинулись восвояси. На большинство из них расправа произвела тягостное впечатление. Почти каждый чувствовал себя виноватым в чем-то неопределенном, но очень гадостном.

– Выпить бы нужно, – выразил общую мысль дядя Коля Горожанкин.

Гена шагал с места казни в одиночестве. Его сторонились, как зачумленного. Но Гене в данный момент и не нужно было ничье общество. В мыслях он до сих пор махал нагайкой, еще и еще раз переживая оргазм.

А возле Дерева суетились сострадающие граждане. Шурика отвязали и осторожно, на живот, положили на траву. Подъехала «Скорая помощь». Вылезшие из нее медички, громко ахая, намазали спину какой-то дрянью и хотели везти несчастного в больницу, однако Толик Картошкин и его приятели воспротивились.

– К нам его нужно, – заявил Толик. – В дом… Там и уход ему организуем, и лаской окружим…

Некоторые доброхоты, в том числе, как ни странно, попадья, матушка Вера, предлагали отвезти Шурика к ним, но Картошкин настоял на своем. Шурика на носилках погрузили в «Скорую», туда же втиснулись Толик и его мамаша, и машина тронулась. Народ медленно разбредался по своим норкам.

Подвергнутый надругательству Плацекин тоже отправился домой. На плече у него повисла непрерывно рыдающая Даша.

– Нелюди, нелюди!.. Какие звери! – непрерывно повторяла она.

Любящий отец как мог ее успокаивал. На душе у него тоже было гадостно. Хотя крутившие его казачки особого вреда ему не причинили, тело Плацекина вело себя так, словно его долго и упорно били. Ломило, корежило и схватывали судороги. Пинок, хотя и не причинил особой боли, привел к моральным страданиям. В последнее время его еще никто так не унижал. К тому же майора преследовало ощущение, будто его вываляли в фекалиях. Не было даже злости. Только ощущение непередаваемого омерзения. Ему тоже очень хотелось напиться.

Смешанные чувства преследовали и Ивана Казанджия. Все случившееся казалось сном. Произошедшее никак не укладывалось в голове. Идет третье тысячелетие, а перед ним предстало настоящее Средневековье во всей своей красе. Какой там Нострадамус!.. Какие староверы!.. Здесь, посередине России, творится абсолютное беззаконие. Но, с другой стороны, все происходящее для профессионала чрезвычайно любопытно. Он стал свидетелем тех нерегулируемых процессов, которые меняют ход истории. А теперь будет еще интереснее, поскольку не ясно, что случится дальше. Именно по этой причине Иван решил пока что задержаться в Верхнеоральске. Мишка выказал недовольство, однако уговорить Ивана вернуться в Екатеринбург не сумел. Он таки продал попу несколько книг, выдал Ивану его долю и уехал, обозвав напоследок компаньона последними словами. Хотя гостеприимная попадья предлагала Казанджию еще пожить у них в доме, Иван благоразумно отказался. Он снял комнату у поповской прислуги Фроси, которая больше времени проводила в доме отца Владимира, чем в своем. Было тут тихо и необыкновенно старообразно, словно на дворе стоял девятнадцатый век. У Фроси даже телевизора не имелось. Все стены увешаны иконами, под каждой теплилась лампадка. В комнатах пахло воском и ладаном, пол застелен пестрыми домоткаными половиками, а на подоконниках пышно цвела пунцовая герань. Словом, идиллия. Спал Иван на таких высоких перинах, что они возвышались до потолка, а когда ложился в постель, то проваливался почти до самого пола.

Он завел тетрадь, куда вписывал все, что удалось узнать из рассказов очевидцев о событиях, связанных с появлением и деятельностью джинсового Шурика, или, как, опираясь на Нострадамуса, именовал его Иван, «лжемессии». Первая страница тетради открывалась описанием событий на старом городском кладбище. Происходящее конечно же было крайне любопытно, но основные события, как справедливо предполагал Иван, только предстояли. И он не ошибался.

8

Вероятно, наиболее известное использование мертвых в вуду – это зомбирование. Зомби кадавр отличается от астрального, так как астральный зомби – это ti-bon-ange, сущность, управляемая извне. Зомби кадавр, с другой стороны, является мертвым телом, которое не имеет души.

Фактически практикующие вуду не боятся вреда от зомби кадавра, они боятся стать одним из них. Если дать зомби кадавру соль, предполагается, что это восстанавливает его речь и вкусовые рефлексы и активизирует инстинкт возвращения, который заставляет его вернуться в могилу, освобождаясь от влияния колдуна.

«Тайны магии вуду»

После экзекуции казаки вернулись в правление. По дороге Костя купил ящик водки, хлеба, колбасы и студня. Прямо на столе, за которым несколько часов назад проходило судилище, расставили бутылки, стаканы, разложили закуску и налили по первой. После принятия алкоголя казаки немного повеселели, загомонили и тут же вновь наполнили стаканы. Создавалось впечатление, как будто они хотят поскорее напиться, с целью хотя бы на время забыть о том, что натворили.

Гена Соколов тоже пил, но в разговоры не вступал, да с ним желающих беседовать не имелось. Только дядя Коля Горожанкин между возлияниями бросил ему:

– А ты, Генка, оказывается, лют на расправу. Кто бы мог подумать. Быть тебе записным палачом.

Фраза эта прозвучала довольно язвительно, но новоявленный кат пропустил ее мимо ушей. Онв данную минуту вообще был неразговорчив и мрачен.

Гена, как и почти все жители городка, жил в своем доме, который находился недалеко от картошкинского. Явился он домой уже поздним вечером, когда стемнело и только на западе край небес еще пламенел. Как след от плети, – неожиданно пришло в голову Гене. В сгустившихся сумерках, на фоне закатного неба особенно отчетливо вырисовывались плетни, голубятни и печные трубы. Гене казалось, впереди перед ним маячит голая спина, и он поминутно тряс головой, чтобы отогнать видение.

Как только он отворил дверь и зашел в дом, жена Света сразу поняла: муженек пьяноват, хотя на ногах стоит твердо. Она уже слышала о подвигах Гены и в данную минуту взирала на него со смешанным чувством любопытства и отвращения. Гена потребовал ужин и получил полную тарелку обжигающего борща. Он набухал в него сметаны и красного перца, отрезал здоровенный кус белого хлеба и, сопя и чавкая, в несколько минут смолотил варево.

Поев, Гена вошел в так называемый «зал», парадную комнату дома, в которой стояла недорогая стенка, диван и два кресла, а стены были увешаны коврами. Света смотрела телевизор.

– А где теща? – оглядевшись, поинтересовался хозяин.

– Нет ее, – равнодушно отозвалась супруга, не отрывая взгляда от экрана, на котором кривлялись две придурковатые «бабки». – К кумовьям отправилась.

– К Адашевым? Это хорошо. – Гена взглянул на жену, и в глазах его зажегся похотливый огонек. – Раздевайся! – приказал он.

– Зачем это?

– Ясно зачем. Трахаться будем.

– Не хочу я… Устала за день… Да и настроения нет.

– Я кому сказал! – прикрикнул Гена.

Света с интересом взглянула на мужа. До сей поры голоса он на нее не повышал.

– Отстань. Сказала же: не хочу.

Тогда Гена вплотную приблизился к жене и что есть силы рванул на ней халат. Пуговицы полетели в разные стороны. Застиранная ткань затрещала и расползлась. Следующим движением Гена сорвал со Светы лифчик.

– Ты чего?! – закричала супруга. – Ты чего это?!

Гена некоторое время с интересом взирал на вывалившиеся груди жены, словно видел их в первый раз, а потом сгреб Свету в охапку, взял на руки и понес в спальню.

– Уйди, гад! – отбивалась та, молотя мужа довольно увесистыми кулаками.

Тут нужно сказать несколько слов о внешности четы Соколовых. Если Гена был худ, жилист и мосласт, то Света, напротив, производила впечатление упитанной дамы. Лица тоже выглядели по-разному. Гена скуласт, горбонос и тонкогуб, физиономия Светы кругла как ватрушка, носик пипочкой, а губки – бантиком, словно нарисованы по трафарету. Грудь у Светы большая и белая, с едва выступающими сосками, и вся она производила впечатление непропеченной сдобы. Единственно, в чем имелось сходство: оба были светловолосы, только Гена грязно-рыж, а у Светы волосы цвета спелой ржи. Гена считал жену очень красивой женщиной.

Но вернемся к происходящему.

Гена притащил жену в опочивальню и с размаху бросил на двуспальную кровать. С такой же яростью, наверное, Степан Разин швырял персидскую княжну в волжские воды. Потом он стал поспешно раздеваться. Желание переполняло его. Света лежала на кровати. Раскинув руки и полуприкрыв глаза длинными ресницами, она наблюдала за мужем. Впервые с момента смерти сына женщина тоже почувствовала некое хитрое шевеление внизу живота.

Полностью раздевшись, Гена подошел к кровати и с треском сорвал с жены беленькие трусики. Потом он наклонился над ней…

И тут с Геной приключился конфуз. Еще секунду назад он был готов к соитию, но внезапно перед внутренним взором возникла окровавленная спина проклятого Сашки, и все желание мгновенно пропало. Ранее с ним подобного казуса еще не случалось.

– Ну, ты скоро там? – спросила Света, которой надоело ждать.

– Не стоит, – уныло произнес Гена.

– Пить меньше надо! Занавесь окно, включи свет…

Гена выполнил требуемое.

Света пошире раздвинула ноги. Теперь она раскинулась перед мужем во всей своей красе. Если ранее от подобного зрелища внутри у него словно взрывалась бутылка шампанского, то ныне не вспыхнула даже искорка. Перед глазами, вместо роскошного тела жены, вставала исполосованная спина. И тут Гену осенило. Он пошел в сени, вытащил из сапога плеть и вернулся в спальню. Света все так же лежала на кровати и, казалось, дремала. Услышав, что муж вернулся, она открыла глаза и удивленно подняла голову.

– Ложись на живот, – скомандовал Гена.

– Ты чего это удумал?

– Ложись тебе говорю, б…!

– Ты чего обзываешься?! Какие основания имеешь так меня называть?!

– Я что сказал, сучка! Ну-ка, живее поворачивай ж… падла.

Возмущенная до последней степени, Света вскочила с кровати и подняла порванные трусики.

– Ну, Светочка… – тон Гены изменился на противоположный. – Ты пойми, это как игра. Ты же сама хочешь?

– Хочу, да не того.

– И я хочу того же, чего ты хочешь. Но для этого нужно немного поиграть.

– Раньше безо всяких игр получалось!

– Так то раньше… Ну давай…

– Ты бить меня будешь?

– Чуть-чуть. Совсем не больно. Едва прикоснусь.

– Ладно, смотри!..

Света вновь опустилась на кровать, но на этот раз легла на живот. Попа у нее, что и говорить, была роскошная: большая, круглая и белая, словно творожная пасха.

– Если я тебя немного поругаю? – молящим тоном попросил Гена.

– Матерными словами?

– Ну… Не совсем матерными. Сука – ведь не матерное слово.

– А б…? – уже игривым тоном спросила Света.

Ничего на это не ответив, Геша взмахнул плеткой.

– Ай! – вскрикнула Света.

– Разве больно?

– Немного.

– Я осторожненько.

Новый взмах.

– Полегче, ты!

– Слушай, вроде срабатывает!

– Тогда продолжай, только как можно осторожнее.

– Ладно, я тихонечко. Получи, сука!

– Ай!

– Вот тебе, б…!

– Ай-ай!!! Ты чего разошелся! Кому сказала, аккуратнее!

Но Гена забыл про осторожность. Он пару раз так врезал своей благоверной, что на теле у той тут же проявились розовые рубцы. Света визжала как свинья, которую режут, и бешено вертелась на кровати. Несмотря на явную боль, чувствовалось: ей тоже нравится происходящее. А к Гене наконец-то пришли те же ощущения, что и перед Деревом. Он отбросил плетку и кинулся на жену…

Минуты через три оба в изнеможении лежали на кровати, отодвинувшись друг от друга.

– Больно, черт! – пожаловалась Света. – Исхлестал всю… Скотина!

– А хорошо было? – спросил Гена, ничуть не обидевшись на характеристику жены.

– Ничего так. Интересные ощущения. Так ты теперь меня все время пороть будешь?

– Ну-у… – протянул Гена. – Не знаю даже…

– Нет, любезный супруг, так дело не пойдет! Хорошего помаленьку! – строго произнесла Света.

Едва супруги успели привести себя в относительный порядок, как послышался звук открываемой входной двери.

– Мама… – сказала Света.

Вошла теща, с удивлением покосилась на дочь и зятя, не понимая причины встрепанности причесок и разгоряченности их лиц. Потом до нее дошло. Она криво усмехнулась и обратилась к Гене:

– Знаю, знаю, зятек, про твои художества.

Услышь Гена эти слова полчаса назад, теще не поздоровилось бы, но теперь он пребывал в благодушном настроении.

– Палачом заделался, – не отставала Анна Григорьевна.

– А если и заделался, так что? – миролюбиво спросил Гена.

– Не ожидала я… – нудела теща.

– Чего вы не ожидали?! – постепенно начинал накаляться Гена. – Как я разукрасил этого шарлатана? Так за дело разукрасил! Чего он головы людям морочит?! Оживляльщик выискался! Мы таких оживляльщиков быстро вычисляем и так же быстро наказываем. За ушко, да на солнышко!

– Кто это «мы»?

– Казачество.

– Ты разве казак?

– А то кто же.

– Ха! Какой ты казак! Папаша твой из Тверской области, нищета перекатная, а мамаша – хохлушка. Приехали они сюда по оргнабору, на целину. Так что в твоем семействе казаками и не пахнет. А то думают: нахлобучили на башку фуражку с кокардой, надели штаны с лампасами, уже и казаки.

– Уж не вы ли казачка?

– Я – да! Вся как есть. Из старого роду. Дед мой, царствие ему небесное, у Дутова воевал в Гражданскую войну и в Китай с ним убег. Там и сгинул. А женка евоная, бабка, значится, с мальчонкой, отцом моим, тут мыкалась. Натерпелись, не приведи Господи. И в чеку ее таскали, и в гепеу… И остальные в вашей шатии такие же, как ты. Настоящих казаков – раз два и обчелся. У Кости, правда, дед – казак, а мать – татарка из сосланных.

– Да хватит, мама, вам шуметь, – примирительно произнесла Света. – Казак, не казак… Какая разница?!

– А ты, дочка, мать-то не перебивай. Мала еще… И не стыдно тебе. Мальчонке твоему еще девяти дней не исполнилось, а ты, бесстыжая, с мужиком в постеле кувыркаешься, вместо того чтобы на кладбище сходить, могилку поправить, крестик слезами омочить.

Тут стало заметно, что теща навеселе.

– А я вот Славочку нашего не забываю, – опять заныла Анна Григорьевна. – С кумой на могилку к нему ходили. Лежит наш бедненький в земельке холодной.

– Не надо, мама! – заорал Гена в то время, как Света залилась слезами. – Не из-за вас ли он там лежит?

– Не спорю. Есть в том и моя вина… Есть! Виновата! – Теща стукнула себя кулаком в грудь и тоже зарыдала.

Гена плюнул, ушел в зал и уселся перед телевизором. На этот раз какой-то благообразный господин в круглых очках с бородкой на продолговатом, нерусском лице и вытаращенными глазами обличал с экрана Ленина и его соратников.

– Жиды, – произнес Гена вслух. – Всюду жиды!

Было около двенадцати ночи, когда Гена и Света Соколовы улеглись в супружескую постель. Гена заснул почти сразу и вскоре захрапел, распространяя по комнате перегарный дух. Света долго ворочалась, вспоминая произошедшее. Она и вправду пережила доселе неизведанные ощущения, и хотя попа немного побаливала, была бы не против испытать их вновь. Потом ее размышления перекинулись на мать, а от нее на умершего сына. Света повздыхала, немного поплакала, потом дала себе слово завтра же сходить на могилку к Славику, положить в изголовье цветочки-васильки. Мысли ее постепенно начали размываться, смешиваться, и, наконец, она уснула.

Разбудил Свету среди ночи какой-то посторонний звук. Она глянула на светящийся дисплей электронных часов – половина второго. Спала-то всего ничего.

Звук повторился. Казалось, во входную дверь кто-то скребется. «Может, собака?» – сонно кумекала Света. Но собаки у них не имелось. Чужая чья-нибудь… Или приблудная… Мало ли их по улицам бегает. Жрать захотела, вот и тычется в дверь. А то – крыса. Но крысы и мыши, обычно, скребутся в самом доме, а никак не на улице. Она напряженно прислушивалась. Звуки вроде прекратились. Света вздохнула и снова закрыла глаза. Однако уснуть ей не удалось. Во дворе явно кто-то находился. Она слышала тихие осторожные шаги. Стало страшно. Света хотела растолкать Гену, но он так сладко сопел, что она не решилась.

Теперь возня происходила прямо под окном спальни. Света уже не сомневалась: во двор забралась бродячая собака. Видно, мать, возвращаясь от кумовьев в некотором подпитии, забыла закрыть калитку на засов, вот собака и шарахается по двору. Света встала и приблизилась к окну. Она отодвинула занавеску и глянула во тьму, пытаясь разглядеть, что там происходит.

Неожиданно раздался металлический дребезг, будто под окно кто-то подставляет пустое ведро вверх дном, и почти тотчас же за стеклом возникло лицо, которое Света, несмотря на темень, немедленно узнала. От ужаса колени ее подкосились, и она села на пол. Ощущение было такое, словно ее неожиданно саданули кувалдой по затылку. Ни в какое сравнение с ударами плетки Гены оно не шло. Дыхание перехватило, тело как будто окунули в ледяную воду, сердце бухало словно колокол.

С улицы на нее смотрел Славик!

Личико умершего сына прижалось к стеклу, нос расплющился, глаза, словно ружейные стволы, готовы были вот-вот выстрелить.

– Ой! – вскрикнула Света.

Мальчик, не отрываясь, таращился на нее. Сколько продолжалось это, без преувеличения сказать, противостояние, Света не знала. Ей показалось – бесконечность. На самом же деле прошло три-четыре минуты. Вдруг лицо сына исчезло. Света продолжала сидеть на полу, бессмысленно глядя во тьму. Под окном вновь послышалась возня, и детские пальчики появились у края рамы.

– Гена!!! – заорала несчастная мать настолько сильно, что разбудила не только мужа, но и Анну Григорьевну.

Гена вскочил, будто его подбросило пружиной. Некоторое время он приходил в себя, потом включил свет и увидел: любимая жена сидит на полу. Лицо у нее белое, как молоко, глаза вытаращены, а ротик где-то на щеке.

«Неужто, крыша поехала?! – соображал Гена. – Не должно бы. Предпосылок не было. Не может же так сразу?»

– Что случилось? – шепотом спросил он.

Света тыкала пальцем в окно.

– Там… там… – бессмысленно повторяла она.

– Что там?

В это мгновение в комнату ворвалась теща, облаченная во фланелевую ночную рубашку. Седоватые волосы ее рассыпались по плечам, глаза метали молнии. Увидев дочь сидящей на полу, она подумала, что зять избивал ее, мгновенно сжала кулаки и ринулась в бой. Гене удалось уклониться от первого удара, но второй попал в цель, а именно в глаз зятю. Он вскрикнул и сел на кровать.

– Светочка, он тебя бил?! – воскликнул Анна Григорьевна.

– Там… там… – продолжала твердить Света, указывая пальцем на окно.

– Что там? Ничего там нет.

– Славик…

– Какой еще Славик?! Ой!.. – Теща увидела маленькие ручонки, тянущиеся вверх. – Не может быть!

– Он пришел, – безжизненным голосом произнесла Света.

Гена поднялся с кровати и приблизился к окну.

– Как же это?.. – прошептал он. – Выходит, оживил… А я его…

– Что делать будем? – так же шепотом спросила теща, не отрывая взгляда от пальчиков, скребущих по оконному стеклу.

– Посмотреть бы на него нужно, – сообщил свое мнение Гена.

– Ну, так открой окно.

– Я… Э…

– Испугался? Как людей плеткой лупить, не пугаешься, а тут, видишь ты, струсил. Свое дитя узреть не хочешь. Тогда я его впущу.

Бесстрашная теща подошла к окну и, отодвинув шпингалеты, распахнула створки. Теперь, при электрическом освещении, ручки малыша были хорошо видны всем троим. Его пальчики непрерывно двигались, точно хотели впиться во что-нибудь.

– Я его подниму, – заявила теща.

– Не надо, мама! – взмолилась Света.

– Что значит не надо?! Родное дитя с того света домой явилось, а ты пускать не хочешь!

– Не он это.

– А кто же?

– Не знаю. Только не он! Ради Бога, не трогай его!

Но теща уже перегнулась через подоконник и, подхватив ребенка, втащила его в дом. Родители в испуге и надежде таращились на него.

Слава был облачен в тот же голубой трикотажный костюмчик, в каком его похоронили. Лицо его было синим и словно опухшим. Вокруг рта запеклась какая-то жидкость бурого цвета, глаза, не мигая, смотрели перед собой. От мальчика распространялся тяжелый запах тления и свежевскопанной земли. Неожиданно из его ноздри выполз червяк и упал на пол. Свету тут же вырвало.

Минут пять близкие безмолвно взирали на явившееся с того света дитя. Мальчик стоял посреди комнаты, как столбик. Костюмчик его был кое-где испачкан землей, беленькая головка припорошена пылью, а на лице виднелись трупные пятна.

– Славочка, дитятко мое, – наконец заговорила теща преувеличенно сладким голосом, – скажи бабе, где ты был?

Однако мальчик молчал. Сейчас он больше всего напоминал огромную куклу.

– Может, ты кушать хочешь? – спросил Гена.

– Да, конечно… – засуетилась теща. – Его нужно накормить. Столько дней не ел!

Она побежала на кухню и скоро вернулась с куском сладкого пирога и кружкой с молоком.

– На, сыночка… Кушай.

Но оживший ребенок не пытался даже шевельнуться.

– Непонятно, – заметил Гена.

– Чего тебе непонятно! – в сердцах спросила теща.

– Непонятно, почему он так ведет себя.

– А как он должен себя вести?

– Двигаться, кушать… И, вообще… Он же своими ногами пришел домой.

– Уберите его! – взмолилась Света.

– Куда же мы его уберем? – недовольно произнесла теща.

– Туда, откуда он явился.

– Это на кладбище, что ли? Ты, девка, в своем ли уме?! Он же живой! Да и ночь сейчас…

Мальчик неожиданно открыл ротик, и оттуда посыпались черви и личинки.

– Уберите!!! – Света визжала так громко, что ее вопли, пожалуй, были слышны в соседних домах, тем более окно оставалось открытым. – Он же – покойник! Это не мой сын!

– Н-да, – произнес Гена. – Нужно что-то делать. Давайте пока что уберем его отсюда, запрем куда-нибудь…

– Куда запрем? – спросила теща.

– Да хоть в кладовку. Или в погреб…

– Он нас убьет! – продолжала кричать Света.

– Хватит орать! – прикрикнула на нее Анна Григорьевна. – И так всю улицу разбудила! Никто тебя убивать не собирается. Правда, Славик? Ведь ты мамку не тронешь? И бабку не тронешь? Вот молодец! – Теща разговаривала с малюткой, словно он ей отвечал. Однако Славик стоял все так же неподвижно и лишь таращил на родню ружейные дула глаз.

Так продолжалось где-то с час. Мальчик замер, словно заледенел, а родственники не знали, что с ним делать. Появись он в прежнем обличье, их радости не было бы предела. Но в таком виде… Да лучше бы он и не приходил, а спокойно лежал в земле, оплакиваемый близкими.

– Отведем его в кладовку, – наконец согласилась теща.

В кладовке у Соколовых, как и у всех прочих, хранились разные, не нужные до времени или вышедшие из употребления вещи; например: полушубки, зимние шапки, лыжи, старый телевизор, ламповый приемник «Фестиваль», граммофонные пластинки и прочий хлам. Имелась здесь и десятилитровая бутыль самогона, настоянного на сушеных вишневых ягодах и дубовой коре. Для Славика теща постелила на полу старые пальто, потом взяла мальчика на руки, отнесла в кладовку и, положив на них, закрыла дверь на засов.

– Теперь спать! – приказала она.

– Какой уж тут сон, – отозвался Гена. – Давайте решать, чего дальше с ним делать.

– Утром разберемся, – ответила теща. – Утро вечера мудренее. – Она взглянула на часы. – Три доходит. Скоро светать начнет.

– Мамочка, дорогая! – заверещала Света. – Отнесите его, пожалуйста, назад! Христом богом прошу! Не даст он нам жизни. А червей видели? Он же гниет!

Из кладовки раздался грохот.

– Чего он там делает?! – всполошилась теща.

– Мамочка, ради всего святого!..

– Да не нуди ты, Светка! Без тебя тошно!

Снова послышался грохот, а потом звон разбиваемой бутыли.

– Четверть грохнул, – обреченно произнесла Анна Григорьевна. – Десять литров! Какой первак был! Как слеза! Не хуже коньяка магазинного.

Гена отворил дверь кладовки. Его мертвый сынок стоял посредине громадной самогонной лужи и, казалось, улыбался.

– Ну, ты и урод, – пробормотал Гена.

По дому пополз густой самогонный дух. Теща и зять молча созерцали содеянное Славиком. Самогона было жалко. Но еще больше удручало полное бессилие. Было совершенно непонятно, как вести себя дальше.

Неожиданно малютка не по-детски разинул рот, нет, скорее пасть, и изверг из себя новую порцию червей и личинок пополам с какими-то отвратительными ошметками не то гниющей плоти, не то блевотины. Трупный запах перебил даже густой дух алкоголя.

Гена содрогнулся от омерзения, а теща, зажав рот рукой, выскочила во двор.

Через пять минут совещание продолжилось.

– В погреб его надо, – предложил Гена.

– Ну, конечно, в погреб… Сейчас! Он там все запасы на зиму переколотит. Огурчики, помидорчики… А остальное добро?.. Сладости, варенье… Там одних компотов – двадцать банок! Нет, Светка права. Нужно отнести его назад на кладбище и закопать. Бери-ка лопату, зятек… И молоток с гвоздями прихвати.

Вскоре в предрассветном сумраке можно было различить довольно странную процессию. Впереди шагала Анна Григорьевна с младенцем на руках, позади нее, почему-то крадучись, шел Гена с лопатой в одной руке и керосиновой лампой в другой. Направлялись они на новое кладбище, до которого было рукой подать.

Еще стояла глубокая ночь, но уже чувствовалось приближение утра. Посвежело. Задул прохладный ветерок. Звезды помутнели, словно на черный бархат небес брызнула молочная струя. В кустах завозилась какая-то бедолага-птаха, вспомнила, что скоро вновь предстоит заботиться о пропитании птенцам, да и себе тоже, жалобно пискнула и вновь склонила головку набок.