Текст книги "Война Моря и Суши (СИ)"

Автор книги: Александра Ковалевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я не могу допустить, чтобы канал, рассчитанный на три интеллект-единицы, иссяк, передавая пять. И распылил по вселенной доверенные ему матрицы человеческого сознания.

Решено: я отправляюсь в кампании двух чужих и, скорее всего, чуждых мне интеллектов. Но это вернее, чем риск перегрузки... Риск остаётся, пока внизу под нами обезьяны Суши скачут в потоке Силью. Кто знает, в чём заключается странный обряд местных аборигенов, не навещавших точку Силы как минимум, 150 лет? Как бы там ни было, случайности должны быть исключены и я, как руководитель проекта, отдаю приказ:

– Офицер, немедленно стреляйте парализатором в радиусе сорока футов вокруг Силью. Это на время остановит других идиотов, если они тоже задумали попрыгать в Силью. А большего и не нужно, всё случится в мгновение. Да, важно: люди в точке контакта должны быть живыми. Учтите это! Никаких мер к ним!

"Уверена, что пограничные состояния мозга, наступающие в момент смерти, – совсем не то, что следует законсервировать на Луне до лучших времён".

Время 21-15-15

Неожиданный сильный удар по голове оборвал все ощущения. Нестерпимо сияющее жерло тоннеля, зовущего к свету, – и прежняя Мо отодвинулась, стала ненужной и растаяла позади. По спирали, в лучезарном вихре, в эпицентр свечения устремилась освобождённая чистая энергия разума.

***

О-вэ, зависший точно над Силью, рывком дёрнуло к земле, содрогнулся корпус, испытавший чудовищные напряжения непонятной природы.

Пассажиров в кабине подбросило.

Профессора Мо вышвырнуло из кресла с такой силой, что все провода, сетью опутавшие её голову, выскочили из разъёмов, выломав панель чувствительного, но хрупкого исследовательского оборудования.

Тревожно светилась и мигала электроника. Пилот понял, что снят миракль, скрывавший его вертушку от наблюдателей с поверхности. Но это не всё. От удара теменем о купол кабины переломились шейные позвонки профессора Мо, и тяжёлое тело Мо упало на дряхлых пассажиров, довершив трагедию в небе над Сильюстани. Профессор Харбстон скончался в тот же миг, второй профессор в плачевном состоянии вытерпел экстренное приземление, но жить ему осталось не больше часа, и лишь благодаря тому, что пилот по просьбе старика впрыснул ему непозволительное количество стимуляторов и болеутоляющих, израсходовав небольшой запас бортовых медикаментов.

До последнего вздоха профессор наговаривал в диктофон информацию для инженера СУББОТ, контролировавшего работы в лаборатории. По волнению в его голосе и спутанным объяснениям, это было невероятно важно.

Он заставил пилота вертушки поклясться, что информация будет немедленно закодирована и не попадёт в третьи руки.

– Только для инсуба, это очень... важно... – были последние слова профессора Сёгу.

Закончив кодировать речь старика Сёгу, пилот мрачно прошептал:

– Мир вам, Лунные Питри!

Затем ввёл эссенцию памяти себе в вену, скорчившись и стиснув зубы от болевого спазма. Претерпел, отдышался.

Всё, что лейтенант Фред знал о событиях на этом континенте, заставляло готовиться к худшему. Но хранение информации в физиологических жидкостях организма многое упрощало: под любыми пытками пилот не сможет выдать то, что не в состоянии извлечь из собственной крови и лимфы без помощи медиков. А читать "писаное кровью", – кажется, у внешних есть такое выражение, – на Суше не умели, это точно.

"Если хоть половина из того, что сказал профессор, не предсмертный бред, – то Подводные Колонии сегодня понесли невосполнимую утрату. Бездна, я не знал, что наши учёные научились сохранять интеллекты с высоким индексом!

Я вёз три уникальных разума, и они потеряны для всего подводного человечества. Профессор Мо самовольно отстегнулась перед самым экспериментом, я просто не успел велеть ей закрепить ремни, всё случилось мгновенно... Старик Сёгу прочёл показания приборов и утверждает, что четыре матрицы человеческого сознания ушли по назначению, а это значит, первый эксперимент блестяще удался. Блестяще? Не знаю, не знаю... По моей части всё хуже некуда: я сейчас вижу троих мёртвых пассажиров, а ещё трёх местных парней, лежащих в круге Силью. Эксперимент их угробил. Бедняги попали точно в зону действия потока. Я этого и боялся.

Все, как один, доходяги, с нездоровым ранним облысением. Все, как один, длинные. Не приходилось видеть таких скелетонов среди местных, – здесь традиционно едят много мяса. Вряд ли где-то на Суше потребляют так много животного белка, как в Южной Америке. Здешний народ покрепче в кости и шире, чем эти... Остальную стаю таких же худых и нескладных фанатов Сильюстани пришлось парализовать. Оклемаются через час, если сердце у всех в порядке".

Фред подвёл итоги:

"Значит, дело обстоит так: на лунную базу ушло сознание троих идолопоклонников, плюс разум профессора Мо. Мо – не старый ещё коренастый коротышка с неприятным выражением мясистого мятого лица и пронзительным взглядом чёрных глаз, как буравчики, сверливших мой затылок во время полёта. От этого взгляда не спасал даже шлем. Из переговоров в эфире над чилийским побережьем я запоздало понял, что безбородый Мо, похожий на разбойника-рабовладельца Суши, – на самом деле, женщина. Их босс. Очень авторитетная персона. Она выглядела гораздо крепче, чем оказалась на самом деле. Мир тебе, профессор Мо!"

Пилот сноровисто проверил содержимое кабины разбитого о-вэ, поставил программу самоуничтожения электроники, перезарядил пугливо мигающий красным поисковый маячок.

В ближайшие часы его жизнь зависела от того, кто успеет сюда раньше – местные, или патруль Моря. Следовало предусмотреть всё.

Приготовления заняли немного времени.

Осмотр местности тоже не понадобился: на подлёте Фред прекрасно рассмотрел каменистое плато с лентой дороги, петляющей вокруг невысоких горок.

Он постоял над телами погибших, поразмышлял и решил положить шесть трупов людей Моря и Суши рядом. Возможно, это расценят как свидетельство уважения к умершим людям и знак его доброй воли...

Когда перетаскивал трупы, из-под накрученного на шею одного покойного жалкого синтетического тряпья показался шнурок талисмана.

Фред подумал:

"Вот кальмар, стянул у парня Моря! А этот хранитель – последняя модель, видно по дизайну!"

Изящная вещица напоминала миниатюрный опаловый коготь, оправленный в ажурную серебряную сетку тонкой работы.

Фред срезал шнур, собираясь проверить и отправить штуковину в карман.

Талисман хранит информацию о теле, которое предназначен оберегать, до ста двадцати дней. Если незнакомого парня, с которого содрали хранитель, убили недавно, о нём можно узнать многое, даже какой смертью умер солдат.

Лейтенант приложил крохотный корпус хранителя к манжете на своём запястье.

– Бездна! – сорвалось с его губ:

– Да этот парень и есть хозяин талисмана!

Талисман зафиксировал повреждения головы, несовместимые с жизнью. И записи свидетельствуют: у человека как будто разом вынули мозги!

Пилот принялся внимательно осматривать следующие два трупа в центре Силью. На предплечье каждого парня его датчик прочитал невидимые идентификационные маркеры. Солдатам Армии Моря наносят эти метки, кодируя жизненно важную информацию.

На двоих убитых Фред обнаружил талисман. У третьего не оказалось при себе хранителя, но это ничего не значило. Человек мог проглотить талисман в минуту смертельной опасности.

Пилот в волнении бросился за периметр круга Силью и стал торопливо перебегать от одной жертвы к другой. И эти парни, все до одного, оказались подводниками. Самый крупный, могучий и плечистый бородач был мёртв. Видимо, слабое сердце не выдержало удар боевого парализатора. Если бы лейтенант вовремя оказал ему помощь...

Если бы!..

Фред потёр виски.

Он – единственный живой среди трупов и обездвиженных солдат Моря.

Коротко зумкнув, сигнальный маяк предупредил: по дороге двигалась гражданская техника. Уже. Со стороны разгоравшейся утренней зари люди Суши спешат к месту крушения вертолёта подводников.

Понадобится около часа, пока очнутся и смогут двигаться ребята, наверняка сбежавшие из плена.

Фред пожалел, что странного вида каменные башенки далековато от его вертушки. Их крепкие бока и круглая форма могли сгодиться для обороны. Вид изнурённых ребят-подводников не внушал надежды на благополучный исход встречи с местными, даже если парни Моря успеют полностью прийти в себя и стать на ноги. Оставалось только надеяться, что к Силью спешат не военные, а местные полицейские.

Фред глянул на свой о-вэ.

Разбитому геликоптеру уже не взлететь, но, если ещё функционирует магнитная подушка, то можно перевести вертушку на бреющем полёте на вершину горки, к кульпам.

Фред привычно, сноровисто впрыгнул в кабину. Проверил ручное управление. Несколькими манипуляциями рычагов очистил о-вэ от пассажирских кресел и приборов учёных. Всё равно, электроника из соображений безопасности спалена.

Порожний геликоптер приподнялся и завис в десяти дюймах над поверхностью.

Медленно, поднимая в холодном воздухе ленивые облачка пыли двумя малыми турбинами геликоптера, пилот принялся перегонять о-вэ от одного парализованного солдата к другому.

Минута на каждого.

Или чуть больше.

Нет, на последних у него уходило больше...

Фред, страдая от мучительного в разреженной атмосфере перенапряжения, втащил последнее обездвиженное тело на пол кабины, и вертушка, повинуясь рулям, стала медленно взбираться по подъёму вверх, к ближайшей круглой башне.

Вблизи таинственная кульпа оказалась не такой маленькой, какой виделась на расстоянии.

Тем лучше.

Пилот опустил о-вэ. Покидая кабину, погладил круглый бок изящной прозрачной капли геликоптера:

– Твоя последняя стоянка, дружок!

Он подумал было перенести ребят внутрь башни, но понял, что за короткое время не справится. И, по здравому размышлению, ничего не выиграет: далеко на горизонте между холмами уже показалось облачко пыли на дороге.

Парням Моря предстояло провести в неподвижном состоянии ещё полчаса, затем – в зависимости от состояния организма, каждому ещё минут десять-двадцать на полное восстановление двигательных функций.

Тем временем к основанию пологой горки, или, скорее, каменного холма, на котором угнездился Фред, подъехали четыре полицейских авто.

"Судя по нашивкам, усиленный патруль местных карабинеров, – подумал пилот. – Эти служаки, отяжелевшие на гражданке, не любят делать лишних движений. Ввязываются в бой крайне редко, так что можно попробовать договориться. Если на кораблях Моря благополучно приняли мой сигнал бедствия, то боевой о-вэ прибудет в Силью в первой половине дня. Потянуть время, дождаться своих, а там, скорее всего, карабинеры поспешат уехать, чтобы спокойно писать рапорты в тиши кабинетов".

Не доезжая до склона, на безопасном расстоянии остановились машины.

Предусмотрительно прячась за их бортами, вышли и совещались мужчины в форме, окрашенной, как пятнистая кожа мурены.

Фред порадовался, что успел занять позицию вверху. Его высотка доминировала над местностью и над дорогой. Крутые петляющие изгибы древнего пути через альтиплано были отмечены камнями, которые тысячелетиями откатывали к обочинам, отсюда каждый изгиб виден как на ладони. Карабинеры не стали подъезжать ближе, прекрасно зная, что на поворотах узкой дороги, ползущей в гору, легко могут быть обстреляны. Лезть на рожон им не хотелось.

За спиной пилота, среди тесно лежащих в о-вэ солдат, зашевелился парень.

Это широкиплечий здоровяк пришёл в себя раньше остальных. Тело ещё плохо подчинялось ему, но парень не забыл тренировку в учёбке, и принялся выполнять движения,

которые были ему по силам, помогая телу скорее вернуться в нормальное состояние.

С трудом пошевелив онемевшим ртом, парень заговорил. И первый вопрос был:

– Что с Серым? Валевский жив?

"Это, видимо, тот длинный парень, у которого не оказалось талисмана", – подумал лейтенант.

Он помнил, как в злополучную минуту один из "идолопоклонников" стоял рядом с центром Силью и жестами командовал прыгунам. Затем бросил настороженный взгляд в зенит, где, скрытый от зрителей мираклем, завис геликоптер. И разглядев, или угадав присутствие летательного аппарата, парень бросился к своим. У него явно было намерение вытолкнуть друзей из круга. Но поздно. На свою беду, он впрыгнул в поток в момент икс. И ушёл лунной дорогой.

– Кто такой Серый Валевский? – огорчать здоровяка не хотелось.

– Серый вёл нас. Где он?

– Внизу, – выдавил сквозь зубы Фред, не оборачиваясь, делая вид, что занят наблюдением за карабинерами и их машинами.

Парень понял.

Задёргался так, что пилоту пришлось подсуетиться, опасаясь за его жизнь и за его товарищей, тесно лежащих на дне вертушки.

– Пошёл ты в бездну со своим уколом и капсулами! – плевался и извивался здоровяк. -Серый погиб! Погиб! Погиб! Мы сдохнем здесь без него, теперь-то уж точно сдохнем! Проклятая Суша! Гребаные внешние! Сначала чуть не угробили всех на руднике и только Серый сумел нас вывести! Серый!!!

– Ты, – он внезапно остановил безумный взгляд на пилоте, – откуда? Ты, муд.к, вырубил нас, но я успел увидеть, как твоя вертушка вдруг стала видимой среди звёзд, прямо у нас над головой, потом дёрнулась, а потом завалилась на правый бок. Прилетел острый обломок, со свистом, как нож, врезался в землю у меня между ног. Больше ничего не помню.

– Тебе повезло. Не знаю, что случилось с о-вэ. И выяснять было некогда, я торопился сжечь электронику.

Пилот промолчал про информацию, закодированную и перешедшую в жидкость его организма.

Здоровяк, успокаиваясь (ещё бы, Фред изловчился и всадил ему шприц с антимигнином):

– Ты летел на наш сигнал?

– Ничего не знаю о вашем сигнале. У моих пассажиров тут было другое дело. И оно готовилось года два, приятель. Это был эксперимент. Может, тебя немного утешит то, что твой друг Серый не совсем мёртв.

– Это как? – здоровяк приподнялся на локте.

– Поток Силью использовали в качестве канала для передачи сознания людей на космическую станцию. Серый, и двое ребят с ним, и ещё один профессор имеют шанс когда-нибудь снова жить и увидеть то время, которое для нас – отдалённое будущее.

– Ты не врёшь? – здоровяк, назвавший себя Хью, уже встал на четвереньки и пытался

выбраться из кабины.

– Такое не придумаешь, – пожал плечами пилот, не спуская глаз с людей внизу.

Было очевидно, что карабинеры поджидают кого-то ещё.

– Можно сделать так, чтобы я ушёл за Серым? – доверчиво спросил Хью пилота. – Фредди, скажи, что для этого нужно?

– Не дури, Хью. Мне здесь без тебя никак. Шевелись быстрее, – это лучшее, что ты можешь сделать сейчас.

Ребята, берегите себя, – обратился он к солдатам, к которым постепенно возвращалось сознание и частичная подвижность. – Честное слово, мне одному за вами не уследить. Не высовывайтесь из-за камней, помогайте друг другу и не лезьте с дурацкими вопросами.

Последнее прозвучало в строну Хью.

Хью подполз к лейтенанту и теперь тоже следил за карабинёрами болезненно воспалёнными глазами.

– Вот это да! – присвистнул Фред и передал Хью свой шлем с бинокулярной оптикой, показав, в какую сторону смотреть.

Хью даже охнул, когда разглядел на расстоянии примерно двадцати миль новёхонькую самоходку в сопровождении команды юрких моторо: созданного по последнему слову техники гибрида мотоцикла и экзоскелета солдат Армии Моря.

Удачный компилят разработок подводников, моторо считался последним словом военной техники Надмирья, и действительно был хорошей заявкой чьих-то незаурядных мозгов.

– Не ожидал увидеть здесь эм-ро... – прошептал Хью, по привычке жителей Моря, сведя название моторолла к паре букв. – Едут со стороны рудников, откуда и мы пришли. Погоди, а ведь в той стороне только одна дорога? Никак, новый хозяин погнался за нами? А мы-то думали, наш побег предпочтут замять хотя бы на время...

– Если сюда катит местный рабовладелец, то мы здорово попали, – нахмурился пилот. – У этой мафии достаточно средств, чтобы контролировать целые армейские подразделения, не то, что местную полицию.

– Вы по-прежнему представляете для хозяина интерес как рабочая сила?

– Не слишком, – криво ухмыльнулся здоровяк, яростно почёсывая тело, по которому, казалось, бегают тысячи искр.

Оглянулся на своих ребят:

– Не так сильно, чтобы гоняться за нами по альтиплано с домашней армией.

– Понятно. Значит, началась охота. На нас.

– Вот хрень, – выругался обеспокоенный Хью. – Внешние это любят. Боюсь, нам долго не протянуть.

Фред постарался развеять его безнадёгу, но не вышло. Их положение было, действительно, дрянь.

– Что известно охотникам? Состав экипажа, цель полёта о-вэ и количество уцелевших не известны. Но карабинеры не дураки, кое-какие выводы вполне в состоянии сделать, наблюдая за нами. По крайней мере, я бы догадался, что возле геликоптера один, ну, максимум, два человека в экзоскелетах. Скорее всего, они уже поделились своими наблюдениями с охотниками.

– А те знают количество рабов, сбежавших с рудника, – добавил Хью. – И знают, что им, то есть, нам, тупо нечем обороняться. И потому смерть придумают долгую и мучительную, – не зря же потащились в пустыню. Иначе отдали бы нас карабинерам. А те, чтобы не валандаться, перестреляли бы всех, как... как... морских жаб, по их же словам. Был бы жив Валевский, он бы что-нибудь придумал. Я должен забрать его и ребят. Я пойду.

– Стой! – Фред пригнул голову здоровяка к земле:

– Не оставляй меня, Хью! Ребята ещё не оклемались, а ваш босс прибудет минут через десять.

– Нет, я должен. Я не могу допустить, чтобы Серого, и Вана, и Анджея сожгли из огнемёта.

– Мы всё равно не успеем их похоронить, слышишь, ты?!

– Серый не бросил бы меня лежать просто так на глазах у ублюдков-внешних. Я почти восстановился, пойду. Я быстро. Не бойся за меня, Фредди. Сдаётся мне, мы сделали правильные выводы: карабинеры не начнут стрельбу. У них патроны казённые.

– Ё..ё!.. – процедил лейтенант, понимая, что вряд ли будет услышан ребятами, час назад боготворившими своего командира Серого.

Появление Хью на склоне вызвало оживление среди карабинеров. Они живо перегруппировались, все стволы нацелились на длинного плечистого здоровяка, исхудавшего, но крепкого.

Хью лениво поднял руки. Возможно, к нему просто ещё не вернулась прежняя координация движений.

Он шагал к трупам, и люди внизу это поняли.

Несколько мгновений постояв над убитыми, Хью остался доволен тем, как Фред всё сделал: глаза покойных закрыты, руки, ноги зафиксированы: пилот повязал на всех

погибших траурную ленту. Правда, ленты не хватило, чтобы запеленать как следует шестерых, – получился лишь один виток через левое плечо и на грудь. Ещё на диафрагме у каждого песком насыпан знак Моря. Тела готовы к погребению, пусть даже в огне вражеских огнемётов. Хью подумал, что у него не получилось бы лучше. Он передумал забирать тело Валевского. Лишь опустился на колени перед другом, приложился лбом к холодному восковому лбу.

И вдруг: короткий вжик, и пуля вбилась в ступню трупа. Вторая – в ступню погибшего учёного старца. Стрелял снайпер. Издевался, демонстрируя своё мастерство.

Хью взревел, взвалил на себя труп Серого, и потащился с этой ношей вверх, к о-вэ. Упал, снова поднялся; поступь его становилась всё тяжелее, по лицу катился пот, раскрытым ртом он тяжело хватал разреженный и холодный утренний воздух.

Фред, проклиная всё и вся, решил не выходить навстречу: Хью должен справится.

Покойнику уже ничем не помочь, а выставляться перед снайпером пилоту Моря в полной боевой экипировке – значило наверняка нарваться на огонь из всех стволов.

Мария

Она заставила себя привыкнуть к имени, доставшемуся от незнакомой девушки, рано ушедшей из жизни. Получение нового имени, идентификационного браслета и лживой легенды сопровождалось неприятным чувством. Молодая женщина первое время тоскливо замирала, когда к ней обращались: "Мария Хосе Агилар".

Но Лукреция просила не забивать себе голову подобной ерундой...

Странно, она чувствовала себя в безопасности, только когда поблизости была эта сухопарая потёртая дама с накладными ресницами, носившая казавшиеся пуленепробиваемыми бюстгалтеры, – два жёстких горба под пафосными блузами неизменно вычурного кроя, – и обожавшая причёски с накладкой "конский хвост".

В Лукреции было нечто гротескное, но, тем не менее, все её любили: от выглядевшего, как улитка, только что высунувшаяся из своей ракушки, профессора Свенсена, и до разносчика больших открытых пирогов. Любили Лукрецию, это значит, непрестанно сплетничали о ней и пересказывали друг другу всё, что происходило с участием доктора Лу Фольк.

...А пироги здесь пакуют в коробки из настоящей плотной бумаги...

Они на некоторое время стали единственной пищей Марии.

Её желудок с трудом принимал бесконечно разнообразные местные продукты, и Мария не спешила экспериментировать с новыми кушаньями, довольствуясь пиццей. Хорхес заказывал для неё свежую пиццу с разной начинкой, предназначенную для детей: без обжигающих специй, острого сыра или соуса. Мария осторожно пробовала верх, съедала или не съедала начинку, в зависимости от вкуса, доверяя первому впечатлению. Но выпечка её всегда устраивала, как и йогурты для детского питания.

Доктор Хорхе, в первое время загоравшийся каждый раз, как только видел её, вскоре нашёл себе более доступное утешение в лице красивой и смелой парагвайки, на свой страх и риск двигавшей собственное провизорское дело и лично занимавшейся доставкой медикаментов для военных госпиталей.

Для Марии это стало хорошей новостью.

Хорхе она в немалой мере обязана относительной безопасностью, но это стесняло её, вынуждая быть, как минимум, обходительной с мужчиной, с которым она никогда бы не стала искать общения при других обстоятельствах.

Когда незадачливый доктор понял, что женщина Моря холодна к нему, несмотря на пылкие и куртуазные ухаживания, он повёл себя совсем иначе. И однажды не защитил Марию от откровенных приставаний офицера армии Лос Анхелос. Марии пришлось спасаться самой. Лукреция, выслушав её недоуменные сетования, выяснила у коварного доктора подробности в беседе с глазу на глаз. Он сослался на то, что слишком независимая сеньорита, видимо, привыкла, по обычаю своей родины, сама проявлять инициативу в любви, так что пусть разбирается со своими ухажёрами без него. И вообще, "фермозе" ("красавице", прим. автора) пора привыкать рассчитывать на себя. Надмирье – суровое место для жизни.

Лукреция побушевала маленько в гостиной Хорхе, призывая на голову ветреного сластолюбца громы и молнии, потом они с доктором выпили, смачно расцеловались, целясь друг другу возле уха, и Мария с радостью ответила на приглашение Лукреции Фольк переселиться к ним. Места у профессорской четы было меньше, но, постоянно занятые на работе, все редко пересекались в доме втроём. Кроме того, выручала просторная веранда, на которой проводили свободное время, не спеша расходиться по комнатам.

С общего молчаливого согласия у Марии не интересовались её прошлым, не говорили о Морских Колониях и солдатах Моря больше, чем этого требовали заботы дня. Все делали

вид, что Мария пережила частичную потерю памяти и к подводникам не имеет никакого отношения. Это было разумно с точки зрения безопасности всех и каждого в маленькой кампании заговорщиков, приютивших у себя женщину Моря. К тому же дело Хорхе, вернее, его погибшей лаборантки, в течение года могло быть в любой момент извлечено снова, а этого тоже никто не хотел.

От внимательного взгляда Лукреции не ускользнуло, с каким интересом Мария пробует некоторые продукты. Через месяц Лукреция настояла на осмотре врача, и оказалась права: Мария ждала ребёнка, девочку.

Молодая женщина чуть с ума не сошла от этого неожиданного известия.

Ещё на маяке Мария, пробудившись после сна, тяжёлого, как смерть, совершенно отчётливо осознавала, что она – женщина Моря. Она не могла вспомнить, что случилось перед её чудесным спасением, видимо, что-то очень страшное. Кто оставил её на маяке, Мария тоже не знала.

Подбираясь к началу воспоминаний, раскручивая тонкую ниточку безнадёжно запутавшегося клубка памяти, она каждый раз начинала горько плакать. Сердце сжималось от плохих предчувствий, она страдала, но причина страданий оставалась погребена во тьме странного беспамятства. Покопавшись в своих ощущениях, она отменила всё, что вспомнить не удавалось, справедливо решив, что этим лишь вредит себе. И стала жить "здесь и сейчас".

На борту сухогруза она молниеносно сориентировалась в ситуации, и вывод сделала неутешительный: ей ни под каким предлогом нельзя выдавать своё происхождение.

Быстро препровождённая на яхту "Краб", она насторожилась ещё больше. И впервые по-настоящему испугалась. Внешние, похоже, обстряпывали свои дела, не слишком заботясь о её судьбе. Умная женщина, она не могла не понимать, что находится на враждующей с Морем территории, и зависит от воли этих непредсказуемых людей. Она решила, что будет отвоёвывать время с помощью древней, как мир, женской уловки. Она будет плакать, и не просто плакать: она будет рыдать.

Во время истерик на маяке она обнаружила у себя болезненную реакцию на слово "утонуть", – стоило лишь подумать об этом, и слёзы начинали бить фонтанами. Что ж, тем лучше, притворяться не придётся. Когда её сгребла в свои объятия незнакомая женщина, назвала Юлией и потребовала подыгрывать, девушка разрыдалась так естественно, что все поспешили оставить её в покое. Что и было самым нужным на тот момент.

Теперь Мария ждёт ребёнка. Гордость и тихое счастье наполнили всё её существо, придав жизни новый, высший, смысл. Мария расцвела.

На работе, – её пристроили сиделкой к раненым, – у неё с первых дней начались проблемы.

Мужчины настойчиво искали её внимания.

Раньше Мария бесстрастно сносила все ухаживания. Но, переполненная предвкушением будущего материнства, утром следующего дня она, позабыв держать лицо, вошла в палату такая сияющая неземным светом, что скандал между двумя офицерами из-за девушки чуть не закончился трагедией.

После этого доктор Хорхе, которого раздражала популярность Марии среди мужчин, решительно отказался от её услуг, пообещав подыскать другое место. Лукреция объяснила, что он совершенно прав, и боится, прежде всего, за Марию.

На аргентинском побережье, ставшем зоной военных действий с Армией Моря, женщин не хватало. Молодых и красивых женщин – не доставало и подавно. В стране участились случаи кражи девушек, расцвело сексуальное рабство и рабство вообще. Для некоторых дельцов к традиционной продаже наркотиков прибавилась ещё одна статья нелегальных доходов: торговля людьми работоспособного возраста.

Правительство бездействовало. Вернее, использовало эту ситуацию в своих целях.

Случаи пропажи людей считали делом рук подводников, умыкающих свои жертвы, чтобы обновить генофонд народа Моря. Эти слухи сеяли ужас среди местного населения, разжигали ярость и непримиримость, и призывные пункты успешно собирали желающих мстить "морским жабам" и "высоколобым монстрам" с оружием в руках. Из Бу-Айса и других портовых городов начался отток мирного населения, что тоже было на руку пришедшей к власти военной хунте: густонаселённая зона, подвергавшаяся наибольшей опасности, освобождалась от гражданских лиц их же собственными усилиями, в то время как внутренние области огромной страны, наоборот, пополнялись людьми.

Мария нашла себе работу сама, занявшись копирайтом. Большинство тем, предлагаемых заказчиками, ей претили настолько, что вызывали отторжение на физиологическом уровне. К тому же, сайты были под завязку забиты нечистоплотной рекламой, которую она воспринимала с болезненной гадливостью. Но скоро она нащупала то, что было действительно интересно, отказалась от копирайта и стала выдавать одну за другой рецензии на выступления эстрадных артистов и певцов.

Её ироничные а, порой, разгромные тексты вызывали неизменный интерес и интриговали. У её безупречного английского был лёгкий налёт консервативности, поэтому статьи ошибочно приписывали паре маститых авторов старшего поколения, удивляясь и гадая: как кто-то их них умудряется писать такие энергичные тексты?

Редактору одной крупной газеты раньше других пришла в голову удачная идея пригласить того, кто скрывался под ником Фол, на должность внештатного корреспондента. И он не прогадал. Еженедельная колонка "На грани Фола" обсуждалась в других редакциях, в эстрадных и телекругах. Мария, вернее, её аватар Фол, становился популярным. Все статьи действительно были на грани фола: не переходя на личности, не срываясь в чёрную критику, Фол резко проходился по больным местам эстрады американских континентов.

К статьям прислушивались. Интернет сотрясали споры о гендерной принадлежности, сексуальной ориентации автора и его настоящем имени. Устраивались провокации. Но Фол умело обходил все ловушки. Стали появляться компиляторы. Впрочем, соперничать с Фолом было нелегко. И все соглашались, что появление грамотного и неравнодушного автора вывело критику из застоя.

Работа отнимала у Марии всё время: приходилось следить за эстрадной вознёй на континенте. Но через полгода она уже могла сказать, что зарабатывает достаточно, чтобы жить самостоятельно. Агилар стала подумывать о переезде.

И опять всем распорядилась Лукреция Фольк.

Докторша так непритворно огорчилась, что не будет нянчить новорождённую крошку, что Мария, решив: "От добра добра не ищут", осталась у Свенсена и его жены.

Свенсен обрадовался такому решению ещё больше. Втайне он был счастлив, что умница Агилар делит с ним сумасшедшие расходы на содержание жилья в респектабельном пригороде Бу-Айса, плюс влетавшую в копеечку плату за собственную водяную скважину, которая в этой стране не роскошь, а необходимость.

Потом таинственный Фол исчез так же неожиданно, как и появился, и кое-кто из посредственных журналистов и эстрадников вздохнул с облегчением.

В жизни Марии произошли перемены.

Она родила прелестную маленькую Еву, заставив поволноваться и Лукрецию, и Свенсена, и Хорхе с его подружкой, и разносчика пиццы, и даже продавцов окрестных магазинчиков и забегаловок. В Аргентине принято делиться новостями там, где покупаешь сахар и зажигалку, не говоря уже о посиделках за чашкой кофе и традиционной тыковкой мате в маленьких закусрочных. За "прекрасную сеньору Агилар" болели все.

Однажды Лукреция, войдя в комнату Марии, убаюкивавшей ребёнка, услышала то, что заставило её мозги работать с удвоенной энергией. У "русалки" оказался исключительный голос. Оказывается, Мария свободно брала четыре октавы. Она заставляла свой голос то мягко изливаться, то легко грассировать и наполнять комнату звучанием необыкновенно приятного тембра.