Текст книги "Старовский раскоп"

Автор книги: Александра Огеньская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

На третий день хозяйкино терпение лопнуло. Она долго орала, надрываясь, о том, что "все стены попортил, урод", что "угораздило впустить алкаша и наркомана" и она "в суд подаст", а потом вдруг умолкла, странно изменившись в лице, и Антон сообразил, что в раздражении скалится на простячку, и выглядеть это должно жутковато. Без лишних слов собрал вещи, бросил на тумбу в прихожей деньги – которые за проживание и еще компенсацию – и ушёл. Других квартир на примете не было.

Зато в этом Задрипинске имелась гостиница. "Ермак" называлась. Фасад в пластике, а чуть ногтём поскреби – самая совковая общага. Узкие темные коридоры, десятки лет стоявший тяжелый гнилой дух так и не выветрился, за стойкой та же совковая баба неопределенного возраста, зато накрашенная – по ночному времени нарасхват будет. Таращилась в телевизор, по всей видимости, глубоко сопереживая какому-то там дону Маурисио, оторвалась от сопереживания с неохотой, лениво оглядела возможного постояльца с ног до головы, что-то в голове провернула, сообщила:

– Есть комната на втором, с удобствами. Только еще не ремонтировали. Триста рублей в сутки, за уборку отдельная плата. Подойдет? Будем смотреть?

– Подойдет. Смотреть не будем. Давайте сразу ключи.

– Как хотите. Просто если получше, с ремонтом, то это на первом этаже, и тут уже от пятисот рублей.

Видать, выглядел Антон и вправду непрезентабельно. Впрочем, всё же не настолько, насколько зашарпанным оказался номер. Обои пузырями, половицы паркета немузыкально скрипят, из тумбочки выпрыгнул целый взвод тараканов, кровать дышала на ладан. Дня три, не больше. Потом подобрать что-нибудь более приличное.

Тётка кинула ключи на стол, пробурчала что-то про горничную, которая заглянет через полчаса, и про ресторан на первом этаже, налево по коридору, и ушла. Горничная принесла белье, подмела пол…

Антон настроился терпеть еще трое суток.

Однако – не пришлось.

Глава 3.

– Слышь, Димка! А чего мы вообще тут торчим? – громким шепотом вопросил соседа паренёк лет восемнадцати, может, двадцати, с чертами лица деревенскими, мягкими и даже наивными. Растянувшись прямо на снегу, паренек глядел в высокое морозное небо и что-то задумчиво жевал. Небо пестрело крапинками звезд и пугало невыносимо ясной глубиной, какую в пыльном городе обычно и не встретишь. Просто зима в этот раз выдалась на диво – трескучая, злющая, метельная и заморочная. Как ударила на седьмое ноября, приморозив демонстрации на корню, так с тех пор и трясла несчастный город в ознобе. Город под глубоким ясным небом оброс сосульками, взъерошился сугробами и замер в ожидании оттепели. На оттепель, впрочем, в ближайшее время рассчитывать не приходилось.

– Серый, ты задолбал! Приказано, вот и торчим, – лениво отозвался сосед, названный Димкой, едва ли самого Серого намного старше. Глаза у парня в темноте казались странно желтоватыми и как будто даже светились каким-то диким внутренним огнем. – Старшой велел бдеть, вот и бди. И не задавай глупых вопросов.

– Да вряд ли тут что-то стоящее будет… – кисло протянул Серый. – Они там, значит, делом заняты, а нас сюда ткнули, чтобы под ногами не вертелись.

– Ну ткнули, и ткнули. Нам же лучше. Целее будем. Я вон у мамки один…

– Трусишь.

– Может, и трушу, – равнодушно отозвался Димка. – Не все ж такие на голову больные, как ты. И старшой наш не дурак, понимает, что если молодняк весь выкосить, то клан исчезнет. И тут уже без разницы будет, кто победит. Хотя, конечно, если мы на этом долбаном морозе себе размножалки отморозим, тоже ничего хорошего.

– Та-та-та! Ну какие мы разумные, когда до горячего дойдет. Сразу и про раз…

– Серый, – очень ласково, проникновенно перебил Димка. – Ну какой же ты придурок. Ты тут должен в ножки Ингмару кланяться, что тебя, молодого идиота, в самый дальний угол задвинули, не отправили пушечным мясом, а защищают, холят и лелеют, и сами разбираются со всеми проблемами. Или ты думаешь, что там, на передовой, волки тебя по головке погладят и…

– Да я этих волков одной левой!

– Я ж и говорю – идиот.

Димка гибко перевернулся на живот, подтянулся на четвереньки.

– Ладно, ты тут бди границу, а я до лесочка прогуляюсь. Что-то неспокойно мне.

– Ссышь, короче.

– Еще раз повторяю – меня твое мнение не интересует. После дежурства я намерен возвратиться домой целым и невредимым, успокоить мать и сходить к Вике. А больше мне ничего не интересно. Так-то.

С четверенек Димка подыматься не стал, задумчиво, по-собачьи втянул носом ледяной воздух и в один миг, рывком – на снегу оказалась большущая черная пантерища, раздраженно топорщащая усы и глядящая на Серого с заметным сомнением. Метаморфозы Серого не удивили ни капельки, не заставили даже обратить на себя внимание.

Пантера мотнула головой и глухо рыкнула. Серый изволил оторваться от созерцания звезд:

– Да понял, понял, не глухой. Здесь сижу и никуда не суюсь. Слежу, чтобы через границу ни одна вшивая псина не проползла, – со скукой кивнул и отвернулся.

Пантера рыкнула еще раз – дескать, от таких идиотов чего угодно ожидать можно – и побежала в сторону лесочка, низко пригибая морду к девственно ровному снегу. Вскоре черный силуэт слился с сумерками залеска, некоторое время еще оставался затихающий шорох. И где-то далеко вскрикнула отчаянно какая-то сумасшедшая птица.

Серый бездумно разглядывал звезды, по привычке собирая их в созвездия. Медведица с Медвежонком, Лебедь… Широкая туманная полоса Млечного пути. Опять заорала птица. Полярная звезда таращилась вылупленным голубым глазом. Как-будто еще похолодало, а небо сделалось почти прозрачным. Начал подмерзать нос, хотя низкие температуры Серый переносил отлично. Тогда он поднялся, сделал несколько гимнастических движений, разгоняя кровь. Подставил простецкое деревенское лицо мертвенному лунному свету и подумал, что Димка что-то слишком долго ходит. Мстительно предположил, что того со страху пронесло. Однако сделалось неспокойно. Краем глаза почудилась какая-то тень, разве ж в этой дыре может произойти что-то настоящее?

Подождав еще минут пять, Серый не выдержал. Перекидываться не стал, потому что если сейчас Димка возвратится, будет стыдно. Нашел взглядом цепочку димкиных следов и отправился на разведку. По-прежнему было очень тихо и ничем посторонним не пахло. До околка идти было минут пять, утопая в снегу по щиколотку. Пантерам проще, у них лапы легкие… Снова подумал было перекинуться. Не стал.

Добрался до околка, позволил себе всё же перейти на кошачье зрение. Темно-серые стволы берез обступили со всех сторон, снег испещрили, словно оспины, чернявые рытвинки следов каких-то лесных жителей, небо заиграло переливами от черного до серо-синего. Димки по-прежнему нигде не наблюдалось. На самой окраине залеска валялось что-то темное, кажется, трухлявый обрубок вальника. Серый решил дойти до него, а там уж думать, куда мог запропаститься трус-Димка. Сумасшедшая птица вдруг заголосила совсем дико и, сорвавшись с дальнего дерева, пролетела над головой у Серого, едва не снеся шапку. Так и инфаркт заработать не долго. Вот дурная…

Прилетевший ветер швырнул в лицо горсть снежка и – вдруг, страшно, наплывом – вкусный запах крови!

От запаха сердце стукнуло в горле, а голова закружилась. Горячая, сладкая волна…

И Серый одурел внезапно не хуже птицы. Причем мерзко одурел – и от страха, потому что крови вроде как неоткуда взяться, и от первобытного голода, и еще паники. И метнулся вдоль этой пряной волны, не разбирая особо дороги, напролом до трухлявого бревна. В сапоги черпнул снега, но не остановился. Упал, запнувшись о припрятанную в снегу ветку. Поднялся, одурь не прошла, а сделалась гуще.

Кровью несло от бревна.

И страхом. Целым предсмертным ужасом.

И острым песьим духом, и слежавшейся шерстью, и еще чем-то.

А бревно оказалось… Не бревном. Это лежало, широко раскинув руки в черных димкиных перчатках и глядело на Серого мертвыми димкиными глазами. И под подбородком у этого вместо шеи начиналось бесформенное месиво, серели колечки драной трахеи. И снега под Димкой не было, а только темная каша.

Серый отступил, ноги вмиг ослабели, подкосились. И Серый сдался, осел в мягкий сугроб, соображая, что сейчас вырвет.

И откуда ни возьмись – со всех сторон большие седые собаки с зелеными злыми огнями вместо глаз. Они не рычали и не огрызались. Они были абсолютно бесшумны.

И Серого все-таки вырвало. А последней мыслью было, что он у мамки тоже один. Был.

Январь 1990 года, Сибирь.

Метель.

– Тош… Ты бы хоть сам звонил, – Инка за сотню километров по ту сторону телефонной линии ощущалась жутко напуганным существом, этакой загнанной в угол мышкой, а совсем не гордой черной кошечкой. – Мне теперь кажется, что ты там чем-то ужасным занимаешься, представь. Особенно года вчера я до тебя дозвониться не смогла и позвонила Ингмару, а он велел тебе не звонить пока.

– Ну что ты, родная. Всё хорошо. Просто я работаю в месте, где телефон вызовов не принимает. Понимаешь? – терпеливо повторил уже в который раз Антон.

По кривой тумбочке полз таракан. Усы у таракана были длинные, развесистые… Шикарные были усы, и еще длинный хвост, и вообще таракан здесь ощущал себя хозяином жизни. Он степенно подполз к опрометчиво оставленной тарелке и неспешно в ней закопошился. Терпеть такую наглость более Антон не мог, отвлекся на мгновение от голоса в трубке и брезгливым щелчком сбил мерзость. На полу раздавил. Еще на полу в углу лежат три придавленные мыши. На них Антон охотился прошлой ночью, когда опять стукнуло в голову. Сегодня горничная придет, вынесет "трофеи", пока не раздулись и не завоняли.

Инна что-то сказала и умолкла, ожидая, видимо, ответа.

– Что, прости? Не расслышал.

– Говорю, Славка просится с тобой поговорить. Будешь?

– Еще спрашиваешь!

Славка по телефону разговаривать совсем не умел. То слишком близко прижимал динамик мобильника к губам, то, наоборот, забыв, отводил слишком далеко. А то вдруг торопился, волновался, съедал окончания слов и забывал, о чем хочет сказать, перебивая себя на полуслове. Но с грехом пополам понять было можно.

– Пааап! – радостно завопил в трубку Славка. – А тетя Лена купила конструктор и мы с мамой сегодня клеили "КВ"! Танк! Мы сегодня почти целиком склеили, а завтра раскрасим и будет почти как настоящий, только маленький!

– И стрелять будет? – еще у Славки, как и у большинства мальчиков, не достигших пубертатного периода, голос пока высокий, пронзительный и буквально бьет по ушам.

– Ага! Там пружинка внутри и еще шарики вместо снарядов!

– Чудо техники, короче. Приеду, обязательно покажешь. И, хочешь, еще конструкторов куплю?

– Хочу. БТР купишь?

– И БТР куплю, и самолет с мотором. Летом будем ездить на дачу и там запускать. Когда поправишься. Ты как, кстати?

В ухо насупленно задышали. Под большим секретом признались:

– Плохо. Больно. Но мама говорит, что ты лекарство делаешь, а через неделю мы приедем, и ты меня вылечишь. Правда?

– Правда, сынок. Лекарство делаю. Ты там потерпи недельку, хорошо?

Тоскливо сделалось после разговора – хоть вой. Иуть Инна и уверяла, что со Славкой стало чуток лучше, что вместо трех припадков в последние дни только по два. Вот радость-то…

И ведь, самое скверное, Антон теперь про ту девчонку, которая будущая жертва, почти всё знал. И сделалась ему девчонка глубоко симпатична. Вся, от и до. Нормальная такая, обычная девчонка, ни в коем разе не магичка, вообще, кажется, ни во что паранормальное не верящая… не верившая до последнего момента. Здоровое такое рациональное мышление, чуть нервный характер, определенный темперамент, неглупа. Весьма порядочна. В девятилетнем возрасте разбила коленки очень сильно, с тех пор безумно боится вида крови. Прикинул, каким шоком была для нее та царапина на плече, сделалось неловко и стыдно. Работает в каком-то музее. Лето проводит в археологических выездах. Десятки мелких подробностей вроде привычки за завтраком читать газету…

…И еще обрывками, но ярко – бег босиком по траве. Утро. Раннее. Утомленные ночными посиделками у костра братья-археологи спят, привычно перепутав, где чья палатка. И Валя Никифорова, конечно, опять проснется в объятьях Лёни Степанца и будет шумно и смущенно изумляться. Леня Степанец тоже будет изумлять, но довольно, как объевшийся сметаны кот. И Костя Меленчуков опять промахнулся мимо палатки – спит на травке в обнимку с гитарой. Тихо в лагере до того, что кажется – задень какую травинку и услышишь, как росинка с нее скатится хрустальным перезвоном. Пахнет цветущим шиповником и земляникой. Солнце пригревает пока еще робко, а у реки мычат коровы. Спять археологи. И босые ноги мокрые, штанины джинсов снизу тоже набухли, и шуркнет в траве тощий ужонок – испуг напополам с восторгом.

Или четыре часа вечера, заняться особо нечем, поскольку глаза уже слезятся и от пыли сопливишь, и думаешь уже – на кой подалась на такую пыльную работу. А за окнами музея осень, листья вертятся под дождем, ветер их швыряет в стекло, а они валятся, валятся… И лужи. И еще целыми реками зонтов расцвеченная улица.

А еще купание на реке. И ящики необработанных черепков. И руки в туши для разметки шифров. И пыльные отчеты экспедиций. И патина на чаше железного века. И бусины из могильника А-6. И еще куча всего. Но больше всего пыли и уютного ощущения найденного в жизни места…

А потом, значит, заявился Антон и всё испортил. И пошло всё насмарку. И превратилась жизнь алинина в сплошной кошмар. Единственное, что Антон мог бы выдать за слабенькое оправдание – его жизнь тоже с некоторых пор сильно напоминала липкий страшный сон, из которого и рад бы проснуться, да не можешь. Вдвоем в одном соку варимся.

Да, и еще. Появился какой-то мужчина. Через бред и припадки ярости осознал только вчера вечером – кто-то есть. И этот кто-то с больными глазами и острым запахом пота очень не понравился Антону. Впрочем, сейчас Алина чутко, неровно спала, снов ей не снилось, на душе слежалось комом всё тоскливое и неприятное, делать особо было нечего, размышлять не только не о чем, но даже и вредно размышлять.

Антон натянул куртку, прихватил пачку сигарет из нового блока и ушёл в вечер и метель – гулять по городу. Погода, кажется, не очень располагала, но на погоду Антону было плевать. Чтобы ни о чем не думать – само то.

Он просто пошёл сквозь снег известным уже маршрутом – два двора, музей Революции, памятник вождю мирового пролетариата – на воздетой в светлое будущее руке сугроб, чахлый венок у постамента почти полностью завалило. Тридцать пять шагов по прямой, затем поворот. От поворота – бульвар в обрамлении едва пробивающих тьму фонарей. Небо белесое, снежинки лепятся в глаза, нос, тают на губах и щеках, лезут за шиворот, сигарета не хочет гореть, только шипит и чадит сырым дымком. Летит в сугроб урны. "Уууу-шшш-уууу, – подвывает ветер. – Иди домой, ссссспать! Ууу-шшшшш…." Упрямство заставляет двигаться дальше – хочется устать, как собака, промокнуть насквозь, до самых костей, продрогнуть, чтобы в гостиницу возвратиться свалявшимся пухом в подушке и не видеть больше этого убожества, и не знать про во сне тихонько поскуливающую девчонку на самом краю земли…

Ууу… шшш…

Мир был бы намного проще, если бы с самого начала учили, как, говорят, учили прежде: простецы – низшая форма разумного бытия в лучшем случае, в худшем – не слишком подходящий корм. Никаких угрызений совести.

Ууууууууу! Шшш!

"Домой, – толкает в плечи ветер. – Откуда пришшшел, ступай! Не рады тебе здесссь!" А то Антон не знал. Ему рады в единственном месте на свете – дома. Там тепло, светло, там на полках книги, жёнины статуэтки из необожженной глины, диски с музыкой, славкины модельки космических кораблей и машинки… А здесь что? Здесь ветер, тьма, холод собачий, и метель, метелища, вьюга белесая, до костей пробирающая…

– Ааааа! – закричали. Потонул вопль в метели, заглох. Если бы не тонкий пантерий слух… Кричал мужчина. Отчаянно кричал, словно бы в последний раз. Но дела простецов должны были быть Антону безразличны. Мало ли, кого режут в ближайшей подворотне, в снулом дворике имени Борцов Революции. Скажите, какой с этого факта интерес Антону? У которого у самого проблемы выше крыши? Ну?

Отшвырнул вторую не зажженную сигарету и рванул в подворотню. Поглазеть, наверно.

А в подворотне черное и гибкое билось с неопределенным, серым вроде бы, тяжелым… Подымая тучи снега, мусора, даже земли и мерзлой грязи. Этакая отчаянная грызня теней… В рампе театра… Что за? Антон, сквозь метель силясь понять, замер. И с этим замешательством фатально опоздал. Черное и серое разъединились, черное с утробным рыком откатилось в сторону, поднялось на четыре лапы, сделавшись просто огромным, и, плавно скакнув, исчезло в метели за поворотом.

Серое осталось лежать неподвижно, всё менее оставаясь серым и всё более – темным, оформляясь силуэт мужчины.

– Эй, Вы как? – окликнул силуэт Антон, уже подозревая, что ответа не дождется.

И не дождался. Осторожно подошел и опустился на колени. Неотзывчивость мужчины объяснялась просто – тот был мертв. Во всяком случае, пульса у него Антон не обнаружил, а растерзанное горло подтверждало самую черную антонову догадку. Помочь тут было нечем. Сначала, было, подумал: "О, помер. Надо же". Потом поглядел в лицо, припомнил – знакомое. А потом сообразил, что перед ним, в общем, говоря, труп, и нужно куда-то заявлять или кому-то докладывать, а убийца сбежал. Пантера, блин! Развелось в городе оборотней, что кур нерезаных! Приехать нельзя! То волки в какой-то там дозор хренов играют, то пантеры убивают людей, то… Лицо мертвого не зря показалось знакомым – теперь уже вспомнилось определенно. Младший "гопник" из "патрульных".

А потом Антон всё-таки испугался, пусть и запоздало. Видимо, холод и метель приморозили эмоции, и даже сейчас испуг пришёл обыденный, вполсилы.

Испугавшись же, Антон поднялся, опасливо заозирался по сторонам. Подумал еще – пора сваливать. Ничего хорошего не выйдет, если кто сейчас сунется… Достал из кармана телефон.

– Ингмар? Алло! Ингмар!

Ветер шуршал в трубке, приходилось повышать голос.

– Антон? Уф! Антон, что случилось? Ты знаешь, сколько сейчас времени? – дышал глава клана тяжко, как после забега на длительную дистанцию, и Антону сделалось неприятно, когда вдруг представил, чем там сейчас мог глава заниматься, который еще мужчина хоть куда… В столь позднее время…

– Знаю. И плевал я на время. У меня тут труп. Волка. Из тех, которые "дозорные". Еще тепленький.

В трубке раздалось непонятное – клекот ли, полузадушенное чертыхание.

– Ты сорвался?

– В том-то и дело, что не я. Не знаю, кто, но успел увидеть – пантера.

Снова свистел ветер, задувая в трубку – шипел зло. Довольно долго. Потом сквозь усиливающиеся помехи:

– Твоя пантера? Эта… Алина… или как её? Она сорвалась?

Прислушался к себе и через себя – к далекому островку чужого разума. Ни следа мрачного раздражения напополам с желанием хватать и грызть. А значит – спит. Тихим и мирным щенячьим сном. Если поднапрячься, можно даже залезть в её сон. С утра вон проводил уже опыт. Полюбовался на черно-белые сны пантеры-самки.

– Нет. Она далеко. И сейчас она спит.

– Бред. Откуда в Зарецке пантеры кроме вас двоих?

– Вам видней. Что мне теперь делать?

– Где ты находишься?

– Над трупом стою.

– Идиот, – коротко, с непередаваемым сарказмом резюмировал глава. Так, что Антон в полной мере ощутил: и правда идиот. – Мало того, что ты единственный из официально зарегистрированных в городе пантер, так еще – видать, чтобы уже никаких сомнений не оставалось! – решил наоставлять побольше следов! Живо дуй оттуда!

– У нас идет снег. Все запахи к утру собьет.

– Редкостный идиот. Доживи сперва до утра. Немедленно уходи! Возвращайся на квартиру. Оттуда перезвони мне. Обсудим ситуацию. Жду звонка.

И тогда, подгоняемый сосущим ощущением почему-то невзаправдашнего страха – словно бы фильме ужасов с плохими декорациями – Антон через спящий под метелью город отправился в гостиницу. Оглядываясь по сторонам, низко надвинув капюшон на лоб, дворами и закоулками – опять как в дешевом ужастике. Фарс какой-то, черт его знает. Кто-то фальшивит. Труп, пантера, метель – всё игрушечное, рождественское, и страх тоже игрушечный. Чужая возня. А коль чужая – сами и вытащат.

В гостинице тетка на регистраторской грызла куриную ножку и сосредоточенно пялилась в телевизор.

Обдала неприязненным взглядом – возвратился, засранец, снег не стряхнул с сапог, теперь целая лужа посреди холла. И опять же засранец: наловил мышей и выложил, словно на выставке. Горничная визжала минут пятнадцать, дура, весь этаж перебудила. Антон отдарился самой мерзкой, кривой ухмылочкой и юркнул в комнату. Вы, дорогуша, сидите, пяльтесь в свой глупоящик, наслаждайтесь целлулоидными новостями местного значения, уже завтра в криминальной хронике обещаю вам ещё одну новостишку для возбуждения нервов, сплетен и аппетита. Троглодитка.

А в номере благоухало дихлофосом или еще каким-то инсектицидом. Понятно. Боролись с вредителями в отдельно взятой комнате. В отместку отдельно взятому лицу. Скандалить Антон не стал, здраво рассудив, что встретится с тупым равнодушием и только нервы себе раньше времени попортит. Успеется. Сначала…

– Алло! Антон? Добрался до квартиры?

– Да. До гостиницы. Что дальше? – за окном совсем темно уже было. Или, скорее, белёсо. Снегопад продолжался, словно в небесной канцелярии вознамерились занести тихий городок по крыши, убаюкать монотонным воем и так, сонный и вялый – оставить до весны. Очень хорошо сейчас с книжкой и стаканом глинтвейна в кресле под торшером. И чтобы жена под боком. А тут – нате вам – волки, трупы… Получите и распишитесь в получении. А дома ребенок больной.

– В зависимости от того, что ты хочешь получить. Тут имеется несколько вариантов… – к повторному звонку подчиненного дыхание Ингмар выровнял, в голос подбавил отеческой уверенности и снисходительности, подтверждая подсознательное антоново ощущение несерьезности. – Первый: возвращаешься домой. На нашей территории тебя не посмеют тронуть. А потом уже будем разбираться через Координатора. Но тогда, скорее всего, они поймают и замордуют твою девчонку. И еще одно – до двадцать пятого декабря меньше двух недель. Следующее солнцестояние летом…

– Не подходит. Второй вариант?

– Пытаешься продержаться в городе оставшееся время. Тогда тебе нужно найти и придержать девчонку, иначе они ее зацапают и церемониться не станут. А тебе – новую жертву готовить. Хлопотно.

Воистину – хлопотно! Искать нового живого человека, снова инициировать, снова сходить с ума и снова доказывать себе, что ради Славика…

– А третий вариант?

– Не знаю. Разве ты что предложишь.

– Пойти к их главному, рассказать, как всё было. Могу даже клановую клятву принести. Пусть себе ищут убийцу и не мешают мне заниматься моим делом. Не совсем же они звери.

Долго и заковыристо выругались. У Ингмара Олафсона за сколько-то там десятков лет жизни возможностей поднабраться опыта по части ругани было предостаточно. Мешанина из родных русских и скандинавских непонятных словечек.

– Чихать они хотели на твою клятву. По их клановым законам клятвы других кланов еще с войны не имеют никакой силы. Хоть лоб перед ними расшиби. Так-то.

– И что вы предлагаете?

– Я уже предложил. Два варианта. Решать тебе.

– Я подумаю. И всё-таки непонятная история с незнакомой пантерой. Что, вы правда не знаете, или…

– Не знаю. Честное слово, Антон. Сам же понимаешь – не в моих интересах покрывать убийцу. Но… Сейчас обзванивают всех клановых, выясняют, кто и где есть. Пока все на местах. Тут или кто-то дикий, случайный, или… или… слушай… твоя дичка никого никого не успела сама инициировать?

– Ооо… – аж мурашки по коже побежали от неожиданности. Такая мысль Антону точно бы в голову не пришла. Просто не пришла бы, хотя и – теперь видел – сама так и напрашивалась. Срок трансформации – сутки. Шлялась Алинка по деревне какой-то? Шлялась. И народ там был. И еще странный мужик с больными глазами постоянно рядышком, в каждом алинкином полусознательном бодрствовании. – Не знаю…

– Вот, значит, и подумай над этим вопросом. Выясни. Между делом. Деньги есть? В достаточном количестве? У меня там знакомый есть, если что. Запиши адресок. На постой не возьмет, он старик совсем, волнения ему противопоказаны. Но вот деньгами снабдить и подсказать чего – может. Так вот, адрес…

Антон собрал вещи. Деньги спрятал во внутренний карман. Дверь запер на замок и защелку и еще стул приставил – с подносом для вящего шума. И лег спать. По-прежнему страх оставался игрушечным.

А во сне трещали поленья, свеча горбилась парафином, охал и стонал медленно проседающий домишко. Вываренное мясо пахло отвратительно, но и его было уже слишком мало для мужчины с усталым профилем. Нужно было отправляться на охоту еще и потому, что зудело под кожей в предвкушении кровавой пробежки среди серебряной снежной взвеси. Но мечты об охоте нынче пришлось запихать куда подальше – мужчину нельзя было оставить. В забитые досками окна придушенно вздыхала ночь. И тянулась, тянулась, тянулась… В чьем-то бреду и в чьем-то потном ужасе.

В дверь долбанули со всей дури, кулаком. Визгливый женский голос потребовал открывать немедленно, иначе дверь взломают. Два мужских добавили, что они, дескать, милиция, и что оказание сопротивления лицу при исполнении является преступлением и карается по закону. Антон, со сна соображая плохо, заметался по комнате в темноте. Впрочем, внутренне он был готов…

Натянул куртку. Проверил телефон и бумажник. В это время за дверью приступили уже к решительным действиям – в ход пошли ноги. Сопровождалось всё это звучной руганью, женским повизгиванием и причитанием, позвякиванием подноса на стуле. В темноте видел Антон прекрасно, иной раз даже лучше, чем днем. Поэтому при всей суете оставался бесшумен и аккуратен. Вещи решил не брать. Пожалел, что не озаботился никаким оружием. Впрочем, есть зубы и когти… Зубы и когти… есть. Плохо выдержанное спокойствие снова оплывало в неконтролируемую ярость. Но Антон не поддался ей, только врубил свет – полминуты форы гарантировано, тихо отворил окно и сиганул в холод сугроба. Похоже, партизанские приключения, по которым так страдал Антон в детстве, негодуя, что не родился хотя бы пятнадцатью годами раньше – начались.

***

Маленькая черноглазая и черноволосая женщина с когда-то задорным и смешливым ртом – а теперь уже вечно поджатым, тоскливым – сидела в одиночестве на кухне и мешала ложечкой чай. Чай давно остыл, сахар в нем поднимался стеклянным облачком и растворяться не желал. Мысли у женщины в голове перекатывались тяжелые, как булыжники, и тоскливые, как её губы. Думала она о том, что иногда жизнь рушится обыденно, без предчувствий и вещих снов, гласа господня, труб и громов небесных. И жизнь не замирает на месте, солнечного затмения не происходит – всё остается как и прежде. Те же улицы, та же работа, те же часы отщелкивают секунды и минуты – только ты стала другая. Позавчера она нашла у себя широкую седую прядь в челке и без удивления отметила новые морщины вокруг глаз.

Крохотный радиоприемник шептал новости. Опять где-то взрыв бытового газа, но пострадавших нет. Какие-то европейские соревнования. Рабочий визит президента в какой-то Урюпинск. Встреча глав "Большой восьмерки" запланирована на январь-февраль. Подготовка к новому году по всей стране идет полным ходом…

Оказывается, новый год скоро. И зимнее солнцестояние, пантерий аналог нового года, тоже не за горами. Нужно купить Славке какие-то подарки, комнаты, что ли, украсить мишурой… Денег не осталось почти. Аккурат на еду и лекарства. А мишура и подарки нынче дорогие. Сестра Лена, правда, предлагает взять у нее, сколько нужно, денег, но пока еще гордость не позволяет. Попросить, чтобы ленин муж купил и привез елку? У него машина есть. Славка любит большие, пушистые сосны с мохнатыми лапами, и чтобы пахли настоящим лесом. Каждый год "раздеть" такую елку после праздников – целая трагедия. В прошлом году настолько затянули с этим делом, что деревце даже успело дать корни. Антон подрезал его чуть не до верхушки, сунул в ведро – а оно и снова дало корни. Летом высадили за забором у дачи. Живучее оказалось, как кошка. Вот бы и Славке такую живучесть.

Так мало Славки было, еще Антон! Что-то нехорошее с мужем, чувствовала. Близится какая-то новая, с неожиданной стороны беда. Откуда – понять никак не удавалось. Каждый день звонила, выспрашивала – всё ли в порядке? Он, конечно, отвечал, что норма. Но перед отъездом в Зарецк муж стал странный, будто знает что-то, чем с женой поделиться не может, но это знание подтачивает его изнутри, ломает…

Что же такое-то?! И сейчас сердце не на месте… Малодушный порыв позвонить немедленно мужу и убедиться, что всё в порядке, подавила на корню. Разница во времени – один час, Антон, конечно, уже давно спит. Незачем его будить.

Инна Костина, усталая женщина под тридцать с неулыбчивыми глазами, поднялась, гибко потянулась, зевнула. Поглядела с минуту в окно. Решила, что зима нынче выдалась на редкость снежная – вон, и сейчас летит пух в конусе фонаря.

Времени на часах была половина второго ночи.

Сегодня со Славкой ночью посидеть вызвалась Лена, поэтому можно было с чистой совестью поспать часиков восемь. Но не спалось.

Часть 3. Небрежными стежками.

Традиционные украшения бронзового века себер татарлар носят на себе печать мифологического, очень поэтичного и даже певучего мировосприятия человека того периода. Волшебная вязь бронзы на гребнях сплетается в сцепившихся рогами быков, на бусинах – в удивительно тонко проработанные сценки повседневной жизни. Вот, например, девушка с черпаком склонилась над ручьем. Или охотники возвращаются с богатой добычей. Дети играют – совсем как дети нынешние – в догонялки. А вот ритуальное искусство – оскаленная волчья морда смотрит с оберега. Жертвенный кинжал оплетен вьюном и топорщится зубами какого-то хищника. Скорее всего, того же волка. Чуть реже проступают на широких рукоятях медведи, лисы… Традиционный подарок девушке – височные кольца с зайцами и солнечными дисками. Но, конечно, попадаются и совсем простые бусины – гладкие, тщательно отшлифованные шарики и цилиндрики. Такие примитивные украшения, очевидно, показатель невысокого социального статуса владелицы украшения внутри общины.

Всего в коллекции "Бронза себер татарлар" насчитывается около тысячи предметов. Наибольший интерес для исследователей вне всякого сомнения представляют так называемые "сибирские кошаки" – подборка из пятнадцати(*) небольших черненых медальонов в форме кошек, предположительно – пантер. Загадка заключается в том, что в ареал проживания пантеры сибирские районы не входили. То есть образ черной кошки является либо привнесенным, например, из Китая, что тоже маловероятно, либо указывает корни себер татарлар – какой-то из районов Передней Азии или Индии. То есть подтверждает азиатскую версию происхождения татарлар в противовес "северной" теории. Загадкой остается и назначение медальонов: имели ли они исключительно декоративную функцию либо отражали статус владельца, использовались ли в качестве украшения или предмета ритуала – всё это еще предстоит выяснить.