Текст книги "Письмо Софьи"

Автор книги: Александра Девиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Скоро гости были приглашены к хозяйскому столу, во главе которого восседал граф Артемий Степанович Призванов. На вид ему было около шестидесяти лет, но, несмотря на солидный возраст и болезнь, о которой свидетельствовало его желтоватое изможденное лицо, держался он очень прямо, сохранив военную выправку. Волосы его почти полностью поседели, глаза запали, но взгляд их оставался по-молодому живым. Граф расспрашивал гостей об их дорожных приключениях и о цели столь далекой поездки, предпринятой, к тому же, не на почтовых лошадях. Домна Гавриловна заранее условилась со своими спутниками не упоминать о том, что она – урожденная Ниловская, дабы не вызвать графа на разговор о виленских родственниках. Пожилая дама вообще надеялась поскорее закончить застольную беседу и отправиться в путь, – тем более что Терешка уже сообщил об успешной починке кареты.

Однако граф Призванов, вынужденный из-за болезни не покидать имения, видимо, скучал и был рад любым гостям. Пока обсуждались общие темы, Софья была спокойна, но напряглась, когда граф вдруг спросил:

– Так вы недавно видели моего Данилу? Захар мне сказывал, будто вы с ним знакомы.

Поскольку вопрос не был обращен к кому-то одному, а словно бы ко всем сразу, ответить решила Домна Гавриловна:

– Да, приезжал он к нам в имение вместе с нашим соседом, привозил мне письмо от одной родственницы.

– Захар еще говорил, будто вы на него за что-то обижаетесь. Может, скажете, за что? Или ваша племянница скажет?

Домна Гавриловна переглянулась с Эжени и промолчала. А Софья сидела, потупив глаза, и боялась продолжения допроса. Однако граф не стал требовать обязательного ответа и после некоторой паузы изрек:

– Ну что ж, не хотите говорить – воля ваша.

– Но, батюшка, может, дамы просто боятся сказать, – шепнул, наклонившись к отцу, Захар.

Однако граф сделал вид, что не расслышал реплику сына, и, пожав плечами, вздохнул:

– Конечно, увы, мой Даниил – не сахар, не мед, он и мне доставляет немало огорчений. Но что поделаешь, на гусарской службе многие становятся кутилами и забияками. Надеюсь, что, уйдя в отставку, он остепенится и сделается неплохим хозяином.

– Когда же это будет, батюшка? – пробормотал Захар. – Скорее он все родительское состояние промотает, а не перестанет гусарствовать.

– Сейчас не время офицеру покидать службу, – наставительно пояснил граф младшему сыну. – Того и гляди война начнется.

– С кем, с Бонапартием? – спросил Захар. – Сколько уж об этой войне говорят, а она все не начинается. Ну а ежели и будут воевать, так, уж верно, где-то далеко отсюда, в немецких землях.

– Может статься, сынок, что война не далеко будет, а близко, и даже наше смоленское имение затронет. Если Бонапарт и в самом деле двинет всю свою силищу на русскую землю, то никто из честных русских людей в стороне не останется, и рекрутским набором дело не обойдется, будет всеобщее ополчение. Так-то, сынок. А ты говоришь, зачем Данила гусарскую службу не бросает. Хоть он и непутевый, а все же его смелость и мужество я хвалю. Между прочим, Изюмский полк за бои под Пултуском и Прейсиш-Эйлау был награжден серебряными трубами, а мой Данила в полку – не последний молодец. – Сказав это, граф с некоторой гордостью глянул в сторону гостей.

Но на Домну Гавриловну его слова произвели не лучшее впечатление, и она встревоженно спросила:

– Так вы думаете, ваше сиятельство, что война будет большая и люди со всех губерний пойдут в ополчение?

– Нет, не со всех, но с тех, на которые зайдет неприятель. Но вы не бойтесь, южные губернии уж точно не затронет.

– А Москву? – обеспокоилась пожилая дама, думая о своей поездке в древнюю столицу.

– Ну, кто же пропустит Бонапарта к Москве! – успокоил ее Призванов. – Да вы не тревожьтесь понапрасну. Даст Бог, нашему государю все-таки удастся договориться с Наполеоном.

– Как бы там ни было, батюшка, но я всегда буду при вас, оставаясь вашим верным сыном и помощником, – заявил Захар, который, похоже, был недоволен гостями, промолчавшими о пороках его старшего брата.

– Спасибо, милый, – слабо улыбнулся граф, – но, кроме сыновнего долга, есть еще долг перед отечеством. Однако не будем заранее об этом говорить.

Видимо, Артемия Степановича несколько утомила беседа, и он, откинувшись на спинку кресла, глубоко вздохнул и слегка прикрыл глаза. Домна Гавриловна, воспользовавшись короткой паузой, поблагодарила хозяев за гостеприимство и поспешила откланяться.

Гости встали, прощаясь, а граф вдруг напоследок внимательно взглянул на Софью и с добродушной усмешкой кивнул Домне Гавриловне:

– А ваша племянница, мадам, уж очень молчалива. Я так и не узнал, какой у нее голос.

Софья, не желая выглядеть робкой дикаркой, решила отшутиться:

– Голос у меня, ваше сиятельство, обыкновенный и, увы, не певческий.

– Однако весьма мелодичный, – улыбнулся граф. – А вы не только хорошенькая барышня, но еще и остроумная. Право, жаль, что вы не захотели рассказать о вашем знакомстве с Даниилом.

– Простите, ваше сиятельство, но иногда я бываю плохим рассказчиком, – уклонилась она от дальнейшей беседы и поспешила к выходу вслед за тетушкой и остальными.

Отъезжая от графского имения, Домна Гавриловна оживленно обсуждала со своей компаньонкой дом, сад и самого графа.

– Чувствуется, что этот Артемий Степанович – старый ловелас, до сих пор хорошеньких девушек примечает, – усмехнулась Эжени. – И, видно, в молодости был хорош собой, как и его старший сын. Впрочем, младший тоже недурен, только лицо у него немного как бы кукольное, а я люблю у мужчин более мужественные лица. Кстати, мне служанка сказала, что Захар – незаконный сын графа, от вдовы какого-то торговца.

– Да? И, похоже, хорошего образования он не получил, – заметила Домна Гавриловна. – По-французски говорит коряво, Бонапарта называет Бонапартием, словно простолюдин. Да и одевается без вкуса. Плебейское происхождение в нем так и выпирает. Хотя видно, что сам граф Артемий – подлинный аристократ, но сыновей своих он воспитать не смог.

– Да, каждый сын по-своему нехорош, – согласилась Эжени. – И дружбы между братьями, судя по всему, никакой. Младший хочет быть барином, наследником. А старшему, видать, обидно и за свою мать, и за отца-аристократа, увлекшегося торговкой.

– Аристократизм – не в происхождении, а в самом человеке, – вдруг высказалась Софья.

Женщины удивленно замолчали, а потом Эжени заметила:

– Верно. Вот в тебе, Софи, есть аристократизм, а в Захаре его нет. Хоть судьбы у вас и похожи, а вы разные.

– Да, мы разные, и матушка моя была женщиной скромной, не похожей на алчную торговку, – заявила Софья, словно хотела что-то доказать не только своим собеседницам, но и кому-то еще. – И у брата с сестрой нет оснований обижаться на отца и на меня: ведь батюшка сошелся с моей матерью, когда уже был вдовцом, и мама ни на что не претендовала, да и я не зарилась на наследство и не настраивала отца против его законных детей.

– А что ты так ершисто заговорила? – удивилась Домна Гавриловна. – Это встреча с Призвановыми на тебя плохо подействовала? Может, ты хотела пожаловаться графу на его старшего сына и обижаешься, что я тебе этого не позволила? Но я правильно сделала. Зачем лишние слухи распускать?

– Вовсе я не собиралась жаловаться! – возразила Софья. – Я все плохое хочу просто вычеркнуть из своей памяти! И до этих Призвановых мне нет никакого дела!

– Вот и разумно, – похвалила Эжени. – Может, в Москве у тебя начнется новая жизнь, встретишь новую судьбу.

Софья отмолчалась, но мысленно сказала сама себе, что судьбу в лице Юрия Горецкого она уже потеряла, а другой ей не надо. Однако надежды на новую жизнь у девушки все-таки были – правда, очень смутные и неясные, но исподволь подогреваемые жаром юной души.

Глава восьмая

Солнечным июльским днем экипаж, проделавший долгий путь к Москве, а потом еще и по улицам древней столицы, остановился перед двухэтажным домом Капитолины Филатьевой, давней московской подруги Домны Гавриловны.

Известие о нападении Бонапарта уже дошло до Москвы, об этом говорили на улицах, в домах, в трактирах, на почтовых станциях, однако особого волнения в городе это пока еще не вызывало. Война началась где-то там, вдали, и большинство обывателей было уверено, что до них она не докатится. Напрямую это затронуло лишь военных да служивых людей, для которых был объявлен сбор в действующую армию.

– Да, теперь женихов-то в Москве поубавится, – сказала Домна Гавриловна у городской заставы, где путники впервые услышали об уже свершившемся нападении Наполеона. – Офицеры поразъедутся по своим полкам, в городе одни штатские останутся. Может, не вовремя мы сюда явились? Я, право, начинаю жалеть. Однако уж коль проделали такой путь, так не возвращаться же обратно.

– Тетушка, отсутствие женихов меня не слишком беспокоит, – заметила Софья, – да и опасностей я не боюсь. Главное, чтобы волнения и дорога не повредили вашему здоровью. Но надеюсь, что встреча с друзьями юности и родным городом вас приободрит.

Известие о начале войны порядком взволновало месье Лана, который опасался, что теперь в Москве будет гонение на всех французов. Однако спутницы хором уверяли Франсуа, что в Москве полно его соотечественников – учителей, торговцев, магазинщиков, лекарей, парикмахеров, – и все они вполне сдружились с местным населением. Скоро и сам месье Лан убедился, что в городе пока спокойно, и высказал надежду, что война быстро закончится и не будет кровопролитной. Правда, каков окажется ее исход, он не предсказывал, но Софья догадывалась, что месье Лан не сомневается в победе своего кумира, хотя при этом испытывает некоторое разочарование из-за того, что Бонапарт все-таки напал на Россию, да еще и без объявления войны.

Когда, наконец, миновав шумные, запруженные толпами народа улицы, карета подъехала к дому Капитолины Филатьевой, Домна Гавриловна вздохнула с облегчением, надеясь на встречу с давней подругой и уютный отдых после долгого пути.

Однако вместо гостеприимного приема ее здесь ждало печальное известие. Навстречу приезжим вышла в траурной одежде старая экономка Лукерья, давно служившая у Филатьевой и хорошо знакомая Домне Гавриловне.

– Что случилось, Луша?… – дрогнувшим голосом спросила тетушка, почувствовав недоброе. – У тебя кто-то умер?

– Капитолина Егоровна преставилась две недели тому, – со слезами ответила Лукерья и перекрестилась.

– Как же так?… – растерялась Домна Гавриловна и тоже заплакала. – Она же мне еще недавно писала, что все у нее хорошо, звала в гости…

– Скоропостижно скончалась благодетельница моя, – всхлипнула экономка. – Лекарь сказал, что у нее какая-то грудная жаба приключилась. Без нее и дом сразу осиротел…

– Боже мой!.. Бедная моя подруга… А я-то так надеялась с ней увидеться, погостить у нее…

– Мы все надеялись, – пробормотала Эжени.

– Я бы с радостью вас в дом пригласила, кабы моя воля, – тяжело вздохнула Лукерья. – Но теперь тут племянники Капитолины Егоровны хозяйничают, наследство не могут поделить. Боюсь, что и дом продадут, и слуг всех поразгоняют. Как бы не пришлось мне на старости лет по миру идти…

Экономка еще хотела посетовать на свою беду, но тут кто-то резким голосом ее окликнул, и какой-то господин, выйдя на крыльцо, кинул неприветливый взгляд в сторону приезжих. Домна Гавриловна и ее спутники поняли, что в этом доме им нечего искать гостеприимства.

– Наверное, будем ехать к Людмиле Ивановне? – спросила Эжени. – До Тверской здесь недалеко.

Домна Гавриловна молча кивнула и велела кучеру трогать. Известие о смерти подруги повергло ее в полнейшее уныние, и по дороге к дому Людмилы она сквозь слезы бормотала:

– Боже мой, ведь Капитолина была моей ровесницей… Уходит наше поколение… Наверное, скоро и мой черед…

– Тетушка, перестаньте даже думать о подобном, – уговаривала ее Софья. – Поколение не уходит все сразу, у каждого человека свой срок жизни. Конечно, жаль вашу подругу, она рано умерла, царство ей небесное. Но вы должны приободриться и заботиться о своем здоровье.

Утешая тетушку, Софья невольно утешала и саму себя, поскольку Домна Гавриловна, при всей вспыльчивости, а иногда и суровости ее характера, все же оставалась для девушки единственной опорой в жизни и, по сути, самым близким человеком.

Скоро подъехали к трехэтажному каменному дому на Тверской, который Людмила унаследовала после смерти своего богатого старого мужа.

Здесь приезжих ждало новое разочарование, хотя и не столь печальное, как в доме Филатьевых.

Ворота перед экипажем Домны Гавриловны услужливо распахнули, позволили въехать во двор, слуга кинулся доложить хозяевам о прибытии гостей. Но гости тут же обратили внимание, что во дворе царит суета, свидетельствующая о приготовлениях к отъезду: слуги сновали туда-сюда, укладывая в две крытые повозки тюки и сундуки, конюх с кучером запрягали лошадей в тяжелую дорожную карету, управляющий за всем следил и на всех покрикивал.

– Неужели Людмила Ивановна куда-то уезжает? – растерянно пробормотала Евгения. – Неужели и здесь мы не вовремя?…

Эта догадка подтвердилась, когда гостей пригласили в дом.

Софья вошла под своды богатого жилища, оглядываясь вокруг с любопытством и некоторой робостью, оставшейся в ней от детских воспоминаний о холодновато-неприступной Людмиле. Скоро девушке пришлось убедиться, что характер сестры мало изменился за прошедшие годы. Людмила вышла к гостям прямая, строгая, в коричневом дорожном платье, с надменной улыбкой на твердо очерченном лице, которое, не отличаясь красотой, все же было по-своему значительным и породистым. Она сдержанно поприветствовала Домну Гавриловну и ее спутников, ничем не выделив среди них Софью, но, однако, задержав на ней взгляд с невольным интересом. Внимательному наблюдателю могло бы показаться, что Людмила неприятно удивлена тем, как похорошела за эти годы ее побочная сестра, в то время как внешность самой Людмилы если и изменилась, то не в лучшую сторону.

– Давно ли вы в Москве и надолго? – спросила хозяйка, беспокойно поводя глазами по сторонам, словно чего-то опасаясь.

– Только сегодня приехали и сразу узнали о таком несчастье… – Домна Гавриловна вздохнула и поведала племяннице о кончине своей московской подруги, у которой надеялась остановиться.

– Что же вы так неожиданно приехали в Москву? – удивилась Людмила. – Какая в том была необходимость?

Домна Гавриловна не стала говорить о своих матримониальных планах относительно Софьи, а пояснила приезд желанием повидать друзей и родственников, а также успеть побывать, пока еще здорова, в городе своей юности.

– Пожалуй, тетушка, вы избрали не слишком подходящее время для приезда, – заявила Людмила. – Или не слышали о нападении французов?

– Как же, слышали, да только уже возле самой Москвы. Не поворачивать же обратно, раз приехали. А ты, племянница, как будто, наоборот, собралась уезжать из города? Неужели так сразу испугалась Бонапарта?

– Разумеется, нет. Мы с мужем давно уже наметили уехать в Петербург и вот сегодня наконец отбываем.

– С мужем? – удивилась Домна Гавриловна. – Ты вышла замуж? Давно ли?

– Недавно. А что в этом странного, тетушка? Я честно вдовела три года, почему же мне нельзя заново устроить свою судьбу? А если родственникам не написала, так это потому, что не хотела затевать никакого пышного торжества, я ведь не юная девица.

– И кто твой муж? Конечно, дворянин благородной фамилии?

– Да. Его зовут Евграф Щегловитов, он из столбовых дворян.

– Офицер?

– Я не пускаю его на военную службу, хоть он и рвется.

– Он тоже вдовец, как и ты?

– Нет, почему же? До меня он не имел жены.

Хозяйка ерзала на месте, и похоже было, что ей не терпится поскорее выпроводить нежданных визитеров. Между тем Домна Гавриловна, встретив умоляющий взгляд Евгении, решилась попросить Людмилу о гостеприимстве:

– Ну, если уж так получилось, племянница, что мы приехали, а ты уезжаешь, то нельзя ли нам некоторое время пожить здесь, в твоем доме? Ведь прислуга-то твоя тут остается?

На лице Людмилы промелькнуло неудовольствие, и она, пожав плечами, быстро ответила:

– Видите ли, тетушка, я распорядилась, чтобы за время нашего отсутствия в доме произвели ремонт. Я даже нарочно наняла управителя, сведущего в таких делах. Не думаю, что вам понравится здесь жить, когда вокруг будет шум, грохот, пыль и прочие неудобства.

Домна Гавриловна хотела возразить, но тут в комнате появилось новое лицо, сразу же переключившее на себя внимание гостей, да и самой хозяйки, которая, покраснев то ли от смущения, то ли от гордости, представила вошедшего:

– Будьте знакомы: мой супруг Евграф Кузьмич Щегловитов.

Домна Гавриловна и ее спутники ожидали увидеть закоренелого старого холостяка и были немало удивлены, когда перед ними предстал красивый, стройный, модно одетый молодой человек, которому никак нельзя было дать более двадцати пяти лет. Видимо, он тоже заметил произведенное на гостей впечатление, потому что улыбнулся не без самодовольства, остановив взгляд своих светло-серых глаз на Софье, после чего вопросительно посмотрел на жену.

– Познакомься, mon ami,[6]6
  Мой друг (фр.).


[Закрыть] – сказала она, – с моей двоюродной тетушкой Домной Гавриловной, она сегодня приехала в Москву из своего имения под Харьковом. С ней ее племянница Софья, компаньонка Эжени и домашний доктор и учитель месье Лан, который служил еще моему отцу.

– Ты забыла добавить, ma cher,[7]7
  Моя дорогая (фр.).


[Закрыть] – вдруг обратилась к племяннице Домна Гавриловна, – что Софи также является твоей родной сестрой по отцу.

– А я и не знал, что у тебя есть сестра, – повернулся к Людмиле Евграф и снова перевел заинтересованный взгляд на Софью. – И, право же, она charmante personne.[8]8
  Прелестное создание (фр.).


[Закрыть]

Людмиле явно не понравилось внимание, проявленное Евграфом к юной гостье, и она с некоторым раздражением пояснила:

– Софья – побочная дочь моего отца, и мы с ней не встречались уже много лет. Отец поручил Домне Гавриловне быть ее опекуншей.

– И у вашей подопечной, наверное, есть жених? – обратился Евграф к Домне Гавриловне.

– Нет, – ответила та, – но, может быть, в Москве появится.

– Да, у такой милой барышни здесь непременно появится жених, – улыбаясь, заверил Евграф. – Жаль, что мы с супругой уезжаем, а то бы помогли вам завести полезные знакомства в Москве.

– Прежде всего нам надо где-нибудь остановиться, – вздохнула Домна Гавриловна. – Увы, моя московская подруга недавно умерла, а вы с Людмилой уезжаете, да к тому же затеваете в доме ремонт…

– Но не во всех же комнатах будет ремонт, вы могли бы обосноваться на третьем этаже… – начал было Евграф, но супруга тотчас его перебила:

– Друг мой, ты не разбираешься в этих делах, а потому не говори о том, чего не знаешь. Кстати, управитель хотел с тобой о чем-то посоветоваться перед отъездом, пойди к нему.

– А я считаю, ma cher, что это вообще нелепость – затевать ремонт сейчас, когда началась война и неизвестно, что будет дальше, – заявил муж Людмилы, стараясь показать независимость своих суждений.

– Война войной, а жизнь продолжается, и я надеюсь, что, пока мы будем в Петербурге, закончатся и военные беспорядки, и переустройство этого дома, – внушительным тоном изрекла Людмила и, глядя в глаза Евграфу, с нажимом в голосе добавила: – Ступай, поговори с Никифором, это очень важно.

Под властным взглядом жены молодой человек недовольно поморщился и, слегка поклонившись в сторону гостей, вышел. На несколько мгновений в комнате повисло неловкое молчание, потом Домна Гавриловна спросила:

– А сколько лет твоему мужу, Людмила? Кажется, он моложе тебя?

– А кому какое дело до наших лет, тетушка? – передернула плечами Людмила. – Я уже была замужем за человеком на сорок лет старше меня, и это никого не удивляло, мой брак даже одобряли, как весьма выгодный. Почему же теперь я не имею права быть женой того, кого хочу? Сразу начинаются какие-то нелепые намеки…

– Я вовсе не хотела на что-либо намекать, просто поинтересовалась, – заверила ее Домна Гавриловна. – Ведь мы, старухи, вообще любопытны. Но, кажется, твой Евграф больше рад гостям, чем ты, и даже предложил нам поселиться на третьем этаже…

– Он просто не знает всех моих планов по переделке дома, – поспешно сказала Людмила. – На третьем этаже я задумала устроить картинную галерею.

– Я и не знала, что ты увлекаешься живописью, – слегка улыбнулась Домна Гавриловна. – Ну что ж, выходит, нам придется подыскивать для жилья гостиницу…

– Но вы ведь можете остановиться у Павла, на Покровке, – заметила Людмила, которой явно не терпелось выпроводить родственников.

– А Павел сейчас в Москве? – уточнила Домна Гавриловна. – Он ведь офицер и, наверное, уже отбыл в армию.

– Еще вчера он был в городе, мы с ним прощались, и Павел сказал, что уезжает послезавтра. Так что сегодня вы его успеете застать.

– Ладно, попытаем счастья еще у Павла, – вздохнула Домна Гавриловна, тяжело поднимаясь с кресла. – Не думала я, что эта поездка окажется такой хлопотной…

– Так всегда бывает, когда люди решаются уезжать далеко от дома в неспокойные времена, да еще толком не подготовившись, – наставительно сказала Людмила и поспешила проводить гостей к выходу.

Во дворе им встретился Евграф, который любезно раскланялся на прощанье и хотел было что-то сказать, но замолчал под суровым взглядом жены.

Настроение Домны Гавриловны и ее компаньонки совсем испортилось, и по дороге от Тверской до Покровской улицы они отводили душу, обсуждая негостеприимный прием Людмилы и ее легкомысленное, по их мнению, замужество.

– Ведь этот Евграф младше ее лет на восемь-девять, да к тому же изрядный вертопрах, это сразу видно, – ворчала Домна Гавриловна и, страдая от полуденной жары, беспрестанно обмахивалась веером. – А у Людмилы теперь вся забота – за ним следить, до других ей дела нет. Даже не предложила тетке чашки чая, стакана воды!

– А чему вы удивляетесь, – разводила руками Эжени, – ведь Людмила торопилась нас выпроводить, чтобы ее молодой муж не заглядывался на нашу Софи. Эта дама со своего Евграфа глаз не спускает, а он ее, кажется, побаивается. Наверное, он небогат, а у Людмилы после покойного мужа – порядочное состояние.

– Да, был бы жив мой кузен, то дочкиным поступкам не порадовался бы… Ну, да Бог с ней, пусть живет как хочет.

– Однако наше собственное положение становится затруднительным, – вздохнула Эжени. – Уж если Людмила нас выпроводила, то чего ждать от Павла – молодого офицера и кутилы? Наверняка в его доме сейчас настоящий вертеп, с собутыльниками, с цыганками… спешат повеселиться перед войной. Или, может, он уже отбыл на войну и нас никто не встретит.

– Но в его доме по крайней мере есть старые слуги, которые еще помнят меня, – сказала Домна Гавриловна. – Я думаю, они не откажутся нас принять даже в отсутствие Павла.

– Хорошо, если так. А все-таки жаль, что нам не удалось поселиться вблизи Кузнецкого моста…

Софью, в отличие от ее спутников, не огорчал отказ Людмилы поселить их у себя на Тверской. Девушке гораздо больше хотелось оказаться на Покровке, в старинном доме своего отца. После смерти Ивана Григорьевича его московский дом, как и Ниловка, перешел Павлу, а петербургский – Людмиле. И сейчас Софья была этому рада, поскольку брат, при всех недостатках его характера, все же вызывал у нее меньше неприязни, чем сестра.

Понимая, что столь далекую и, как оказалось, небезопасную поездку тетушка предприняла ради нее, Софья чувствовала нечто вроде угрызений совести и молчала, стараясь ничем не огорчить своих усталых и раздраженных спутниц, которые двигались к Покровке, уже ни на что не надеясь.

Однако, вопреки опасениям, их здесь ожидал если не радушный, то, во всяком случае, умеренно приветливый прием. Павел оказался дома, и притом один, без собутыльников и цыган, в пристрастии к которым его заподозрила Эжени. Он действительно готовился уезжать в полк, и его новый гвардейский мундир висел на видном месте, но свой последний мирный вечер Павел решил провести не в шумной компании, а в кабинете, наводя порядок в бумагах и переписке.

Домна Гавриловна сразу же отметила, что с годами племянник стал заметно походить лицом на своего отца, а у Софьи от этого наблюдения даже слезы невольно навернулись на глаза. Брат взял ее за плечи и, вглядываясь в лицо девушки, сказал:

– А вот сестренка Софи похожа одновременно и на отца, и на Мавру, но больше всего – на саму себя. Кто бы мог подумать, что маленькая обезьянка превратится в такую красавицу!

– А что толку от этой красоты, когда у девушки нет ни счастья, ни ума, ни приданого, – проворчала Домна Гавриловна.

– Погодите сетовать, тетушка, всему свое время, – заметил Павел. – И раз уж вы рискнули приехать в Москву, то, по крайней мере, надо употребить это время с пользой. Подыщите мужа для Софи, пока еще многих кавалеров не убили на войне.

– Я и хочу подыскать, – сказала Домна Гавриловна, чем очень смутила Софью.

Затем она рассказала о безвременной кончине своей подруги и о холодном приеме, оказанном Людмилой, и завершила свою речь словами о том, как не хочется им с Эжени ночевать в гостинице.

– Какая гостиница, тетушка, оставайтесь в моем доме, – без колебаний предложил Павел. – Правда, у меня тут нет особого уюта, поскольку я веду кочевую жизнь, дома бываю редко, но вы как раз и наведете порядок, погоняете слуг.

– Да, любой дом требует женской руки, – солидно заметила Домна Гавриловна. – А жены у тебя, как я поняла, пока еще нет.

– Недосуг мне завести жену. Да и, честно говоря, не хочется терять своей свободы.

– Ну, коль не жена, так толковая домоправительница нужна.

– Вот вы этим, тетушка, и займитесь в мое отсутствие. Дом вы хорошо знаете, да и Софи его знает. Она ведь в свое время все подвалы тут обшарила, правда, обезьянка?

– С твоей помощью, братец, – улыбнулась девушка.

Домна Гавриловна с облегчением вздохнула:

– Ну, слава Богу, Павлуша, что ты от родичей не отрекаешься. А то вот Людмила, похоже, нас и знать не хочет. Я ей уж как будто и не тетка. Даже не сообщила мне о своем замужестве. И сейчас вот поспешила из дома выпроводить.

– Не удивляйтесь, тетушка, она и со мной не очень-то знается, – заметил Павел. – А уж с тех пор, как вышла за своего молодого хлыща, так и вовсе от меня отдалилась, потому что я был против ее замужества.

– А что, тебе Евграф не нравится? – уточнила Домна Гавриловна.

– Просто я уверен, что он женился на ней ради корысти и, пожалуй, пустит по ветру ее состояние. Говорят, он игрок.

– Но у Людмилы твердый характер, она не позволит.

– Как сказать. Ну, ладно, тетушка, не будем лезть в ее дела, сама разберется. А вы давайте располагайтесь, отдыхайте с дороги.

Приезжие не замедлили воспользоваться гостеприимством хозяина и отправились в отведенные для них комнаты, а слуги перенесли туда вещи из кареты. Домна Гавриловна обратила внимание, что старого дворецкого в доме уже нет; как выяснилось, он недавно умер. Новый же, по имени Игнат, не вызвал у нее доверия, показавшись слишком уж вертлявым и хитроглазым. Слуг поубавилось числом, да и за порядком они, как видно, не особенно следили, пользуясь рассеянностью и частым отсутствием хозяина. Впрочем, все это были мелочи, не затмевавшие факт вполне приветливого гостеприимства, которое, против ожидания, оказал приезжим Павел.

За ужином, не слишком вкусно приготовленным, Домна Гавриловна пообещала племяннику, что она вместе с Эжени займется его домашней прислугой, научит и горничных чисто убирать, и повара хорошо готовить, да еще и за дворецким присмотрит, чтобы не хитрил и не приворовывал. Павла такие обещания, казалось, веселили, но, вместе с тем, какая-то грусть порой мелькала в его взгляде, а выражение лица вдруг становилось задумчиво-сосредоточенным. Софья сделала вывод, что такое настроение, наверное, и бывает у человека, который отправляется на войну.

После ужина приезжие уже собрались разойтись по отведенным для них спальням, как вдруг Павел остановил Домну Гавриловну и Софью, попросив уделить ему время для важного разговора. Он провел их в малую гостиную, где помещался диван, две козетки,[9]9
  Небольшой диван для двух собеседников.


[Закрыть] два кресла и круглый стол посередине. Софья почти не помнила этой комнаты, зато Домна Гавриловна хорошо знала, что сюда хозяева приводили гостей для доверительных и интимных бесед, из чего следовало, что и разговор с Павлом предстоит не совсем обычный. Софья тоже невольно насторожилась, заметив, что брат, обычно насмешливый, а часто и бесцеремонный, сейчас определенно волнуется.

– Ты хочешь дать нам какие-то особые распоряжения, Павлуша? – спросила Домна Гавриловна, ласково глядя на племянника. – Не тревожься, в твоем доме будет порядок, пока мы здесь. Ты, главное, береги себя на войне и под пули зря не лезь. Геройство должно быть разумным.

– Спасибо за благой совет, тетушка, – невесело усмехнулся Павел. – Однако война есть война, и на ней многое может случиться. А мне бы не хотелось, если вдруг погибну, унести с собой одну тайну. Ее, я знаю, никто, кроме меня, вам не откроет. Так что, считайте, я хочу вам сейчас кое в чем исповедаться, а вы примите мою исповедь.

– Что ж это за страшная тайна? – обеспокоилась Домна Гавриловна. – Не пугай меня.

– Пожалуй, тетушка, это больше касается не вас, а Софи.

– Меня? – удивилась Софья, делая большие глаза. – Может, ты хочешь подшутить надо мной, как когда-то в детстве?

– На этот раз все очень серьезно, Соня, – вздохнул Павел, невольно отводя взгляд. – Если ты помнишь мою злую шутку, то, наверное, помнишь и обстоятельства, которые ее сопровождали. Ты тогда пошла в подвал искать Мавру, которая в то время находилась вне дома. Знаешь ведь, где она была?

– Конечно. Когда я подросла, я все узнала. Матушка была в доме у повивальной бабки, рожала второго ребенка, но роды были неудачными, девочка родилась мертвой, а у матушки едва не началась родильная горячка. Так ведь?

– Да, – подтвердил Павел. – Все считали, что именно так и было. На самом же деле было не совсем так.

– Что?… – одновременно насторожились Домна Гавриловна и Софья.

– Должен вам покаяться, я участвовал тогда в одном обмане. Мне было пятнадцать лет, я отличался легкомыслием, эгоизмом и детской жестокостью, и потому Людмиле несложно было меня кое в чем убедить. Мы с ней очень боялись, что, если у отца будет не один, а два незаконнорожденных ребенка, то это подвигнет его жениться на Мавре и отписать ей и ее детям половину наследства. И тогда мы решили…

– Неужели вы решились убить младенца?… – испуганно вскрикнула Софья.

– Нет, конечно, мы же все-таки не чудовища, – успокоил ее Павел. – Мы подкупили повитуху, чтобы она подменила детей. В ее приюте для рожениц в то время лежала купчиха, которая уже дважды рожала мертвых младенцев, и третьи роды ожидались такими же, женщина была чем-то больна. А ее муж, богатый купец, грозился разными карами и повитухе, и жене, если и в третий раз не получит живого ребенка, зато за благополучный исход обещал немалую награду. Людмила договорилась с повивальной бабкой, и та на несколько дней ускорила роды у Мавры, чтобы она рожала одновременно с купчихой. Возможно, сестра не стала бы посвящать в это дело еще и меня, но я ей был нужен. Пока Людмила наведывалась в родильный приют, я дома присматривал за той частью прислуги, которая симпатизировала Мавре и могла о чем-то прознать. А еще я должен был отвлечь внимание отца, если бы он вдруг приехал домой раньше времени. Впрочем, тогда я считал, что мы с Людмилой все делаем как надо, защищаем свои права на родительское состояние. Зато теперь у меня что-то скребет на душе, когда вспоминаю.