Текст книги "Завтра война"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 11
В вершине любовного треугольника

Июнь, 2621 г.

Оздоровительный центр «Чахра»

Планета Ардвисура, система Вайу

Ясное дело, за завтраком, который нам доставили прямо в номер, мы с Колей устроили «разбор полетов».

– Ну как тебе… м-м… фильм? – обтекаемо поинтересовался Коля.

– Фильм – говно. Исса – прелесть! – промычал я сквозь бутерброд.

Коля не отставал.

– Коротко и внятно. И что?

– В смысле, как это – «что»? – Я включил дурака, будто и впрямь не понимал, что именно интересует Колю.

– Ну я имею в виду… – Щеки Самохвальского слегка покраснели, и он опустил взгляд. – Я имею в виду… чем кончилось?

– Фильм кончился полной и окончательной победой вооруженных сил горячо любимой Родины над несметными полчищами чоругов. В последнем кадре знамя Конкордии гордо вьется над штабным блокшивом захватчиков, а на заднем плане братаются боевые друзья…

– Да я не про фильм, собственно…

– Да уж ясно, что не про фильм, – озорно улыбнулся я. – Если ты, кадет Самохвальский, хочешь знать, были ли мы с Иссой близки, то я честно отвечу тебе: нет. К сожалению, нет!

– Я так и думал, – с каменной миной резюмировал Коля. – Ну хоть поцеловать – было?

– Вот это было. И не раз. И не только в губы. И не только поцеловать, – самодовольно отвечал я.

– И так я тоже думал. В смысле, ты меня не удивил.

– Подумаешь, проницательный какой нашелся! – фыркнул я. Меня уязвила бесстрастность Самохвальского. А может, я просто хотел, чтобы он не прекращал своих расспросов. Бравада из меня в то утро так и перла.

– Не в проницательности дело. Просто тебе с бабами всегда везет, это я уже давно знаю, – с тоскливой миной сказал Коля и взялся за очередное – наверное, за четвертое в то утро – заварное пирожное.

Тут вдруг меня заела скромность.

– Это мне-то везет? Это мне, что ли, везет? Побойтесь Бога, кадет Самохвальский! Вечно так получается, что либо мне девушка нравится, а я ей – нет. Либо наоборот. Исса – можно сказать, первый случай, когда вроде бы все в порядке!

– Странная она какая-то, эта твоя Исса, – вдруг поднял на меня свои раздумчивые голубые глаза Коля.

– Не понял?! – сказал я довольно агрессивно.

– Да я не в обиду. Я просто говорю, что странная. Правильная слишком.

– Кто бы говорил! Сам-то небось не разгильдяй, а? Не отстающий? Отличничек! Паинька! По практическим у тебя всегда пятерки, а в теории и шестерки были бы, если б такая оценка при аттестации допускалась! А кого в пример нам ставят по три раза на дню? Не подскажешь, а, кадет Самохвальский?

– Да меня, меня… – сразу согласился Колька. – Я тоже правильный. Но понимаешь, Саша, если я правильный, то она – суперправильная. Мой секрет простой. Делай что сказали как можно точнее. И не выеживайся перед начальством. Мне легко так жить. У меня характер покладистый. Мне когда-то еще наш школьный психолог Екатерина Евлампиевна сказала: «В твоей, Николай, голове живет Идеальный Ученик…» А у Иссы…

– Что там еще у Иссы? – поинтересовался я, подозрительно заламывая бровь.

– А у нее мало того, что Идеальный Ученик, так еще и Идеальный Учитель в голове. И оба никогда не ссорятся, что подозрительно. Понимаешь?

– И что тут плохого?

– Да плохого ничего. Я же не сказал, что Исса плохая. Просто – странная, – пожал плечами Коля.

Повисла напряженная пауза.

– Можно подумать, твоя Ириша не такая, – наконец процедил я недовольно.

Я был готов спорить с Колей до посинения. Так обычно бывает со мной в тех случаях, когда я в глубине души согласен на сто десять процентов. Только боюсь себе в этом признаться.

– Во-первых, Ириша никакая не моя. А во-вторых, она совершенно не такая!

– Как это Ириша не твоя? – От этого известия я чуть кофе не поперхнулся. Откровенно говоря, я надеялся, что у них с Риши тоже пошло на лад.

– А с чего это ей быть моей? Мы просто друзья. И ничего больше. Целоваться мы с ней не целовались. Не говоря уже о чем-то большем.

– А чем же вы занимались там, в парке? И на танцах? Я, может, и не очень внимательный человек. Но не слепой же! Я собственными глазами видел, как вы там на танцульках нежничали!

– Да какое нежничали! Так, поговорили о том, о сем…

– И о чем же вы говорили, интересно знать?

– Да так… Квантовый выход приборов разных обсуждали… Она в детекторах излучений просто профессор!

– А еще? – поморщился я.

– Про гамма-всплески почирикали…

– А еще? Я имею в виду что-нибудь неспециальное? Что-нибудь человеческое!

– А что, гамма-всплески это тебе не человеческое? – окрысился Самохвальский. – Ну поговорили, конечно, и про жизнь. Она про тебя много расспрашивала. Произвел ты, видать, на Иришу впечатление. Ну и про меня спрашивала тоже. Немного. Но, знаешь, когда она заговорила о новой теоретической интерпретации дисковой аккреции межзвездного газа, которую клонские ученые недавно выдвинули…

– Ну ты и ботаник, Коля! – не выдержал я. – В кои-то веки судьба тебя свела с хорошей девушкой! А ты вместо того, чтобы взять быка за рога, с ней теории обсуждаешь!

– Ну не нравится она мне, не нра-вит-ся!

– Не верю!

– И правильно не веришь! – взорвался Коля и вскочил со своего стула. – Дело вовсе не в том, что она мне как-то уж сильно не нравится. Нравится. Но не более того. И потом, она ко мне тоже равнодушна. В этом плане… ну ты понял в каком… Хотя друг она хороший, врать не буду…

– Ну вот видишь! Сам же признал, что нравится! Чего тебе еще нужно?

– Что мне нужно?

– Да!

– Смеяться не будешь?

– Зуб даю!

– Мне нужно, чтобы была любовь. Понимаешь? – тихо, почти шепотом сказал Коля.

И я сразу заткнулся. Сразу видно – человек с недетскими запросами. Романтик!

Впрочем, он всегда такой был – слишком чуткий, слишком внимательный. Кажется, Коля все мерял по гамбургскому счету и никак не иначе. Идеалист, в общем. И неудивительно, что за время нашей совместной учебы все его влюбленности были чисто платоническими…

В душе я Колькой восхищался. Но только все равно хотел, чтобы и ему привалило счастье в личной жизни.

Хотя бы маленькое. Денечка на три.

До конца увольнения то есть.

А потому я решился на последний приступ этой цитадели мировоззренческого целомудрия.

– Но если ты уверен, что это не любовь, какого же ляда ты с ней шлялся ночью по берегу? Танцы с ней танцевал? А? Может, ты что-то темнишь, кадет Самохвальский?

– Что мне темнить, Саша? Гулял я с Иришей, во-первых, потому что интересно с ней гулять, если по-честному. Она не меньше наших преподов знает. А во-вторых, не хотел, чтобы вы с Иссой переживали, что с Риши нас вдвоем бросили. Чтобы не думали, что нам скучно.

– Вот это великодушие, я понимаю…

В двусмысленном молчании мы допили кофе. За окном шелестели кожистой листвой розовые олеандры и словно бы нехотя шумел прибой.

Я посмотрел на часы – до встречи с Иришей и Иссой оставалось десять минут. Девчонки как раз заканчивали занятия своей чокнутой акробатикой, коим они предавались в обществе сотни других отдыхающих-клонов на пляже. Мне кажется, даже потели они в унисон – слаженно и вдохновенно.

Десять минут. Теперь девять. А до пляжа еще нужно добраться! Ведь не ровен час обидятся и уйдут! А на вопли о прощении скажут что-нибудь вроде: «Мы-то вас, мальчики, прощаем. Но наша Родина вас простить не может».

Я поднялся из-за стола и испытующе посмотрел на Колю. Тот ковырял ложкой в кофейной гуще с самым что ни на есть отмороженным видом.

– Ты идешь? Не то смотри, я могу сказать Ирише, что ты приболел… Или что тебя срочно куда-нибудь вызвали.

– Ага. В Генштаб. Медаль получать. «За отвагу на пожаре», – угрюмо хмыкнул Коля, не двигаясь с места.

– Так что – не пойдешь?

– Почему не пойду? Целоваться с Иришей – это, пожалуй, без меня. А вот про гамма-всплески я с удовольствием послушаю…

Говорят, ко всему в этой жизни привыкаешь.

И к подъему в пять тридцать утра. И к ананасам в шампанском.

Эта истина известна вроде бы еще со времен каменного века.

А может, и динозавры ее уже знали. И друг другу в мезозойской тиши доверительно пересказывали, отгоняя мух своими бронированными хвостами.

Да только мы, люди, так устроены, что все бородатые истины приходится переоткрывать на собственной шкуре. Своей корявой рукой переписывать учебники.

Короче, к счастью или к сожалению, но к красотам оздоровительного центра «Чахра» я привык быстро. Даже чуть быстрее, чем к ранним подъемам в Академии.

А привыкнув, вдруг стал замечать то, что мне замечать совершенно не положено было.

Вот, например, я обнаружил, что у моей Иссы ровно два комбинезона. Один парадный, а один – повседневный. И что никакой другой одежды у нее просто нет.

Ни платьев в горошек. Ни юбочек в шотландскую клетку. Ни блузок с кружевными воротничками. Ну или со стоячими воротничками, как у них, на Клоне, модно.

Как же это получается, люди?

Исса твердит мне про сплошное изобилие, которое-де если и не достигнуто пока народом Конкордии, то, по всем признакам, вот-вот свалится на голову клонам и воссияет неземным светом. А самой и одеть-то нечего?!

И ведь мы не в бою, а на отдыхе! Между тем Исса моя не дем какой беспросветный. Офицер из касты энтли!

Или вот, например, мыло. В ванной нашей с Колей комнаты над умывальником привинчена емкость с жидким мылом перламутрово-розового цвета.

Довольно большая, пузатая такая емкость. И кнопочка на ней, как обычно. Нажимаешь – мыло снизу льется. Отпускаешь – мыло течь прекращает.

Так вот: я обнаружил, что мыло исчезает с какой-то катастрофической быстротой. Словно кто-то его втихаря пьет, высасывает.

Сначала я думал, что просто где-то протекает. Посмотрел – ничего подобного.

Потом грешил на Колю – дескать, боится какую-нибудь инфекцию местную подхватить, вот и моет руки с хирургической тщательностью. Раз по шесть и седьмой для верности.

Так я пригляделся. Ничего подобного! Сполоснул руки и побежал – как всегда.

И в душевой кабинке та же ситуация с мылом. Уровень все падает и падает. Словно в наше отсутствие туда слон приходит поплескаться. А слону, ясное дело, мыла нужно много.

Нет, я все это не к тому веду, что мне казенного добра жалко. Видит Бог – плевать мне на него. Просто интересно. Загадка природы какая-то!

Однажды, отправляясь с Колей на хоккейную площадку, я замерил уровень в емкости (на боку у нее была даже соответствующая шкала). Когда мы вернулись, изрядно потрепанные офицерами-пехлеванами, оказавшимися отменными хоккеистами, мыла стало меньше на четыре отметки!

И кто мог им мыться? Кто? Конечно, никто, кроме Мидрахи, сорокалетней женщины, что убирала нашу комнату – бесцветного существа откровенно демского вида с затравленным взглядом жертвенного животного.

Но только Мидрахи им не мылась. Она его просто воровала. Сливала в пузырек и уносила домой.

За руку хватать я ее не стал. Но бдительность моя повысилась.

И тогда я обнаружил, что Мидрахи обладает множеством странных повадок. Например, она тщательно собирает в бумажный кулек оставшиеся после меня бычки (Коля-то не курил), прежде чем опорожнить пепельницу в мусорный контейнер.

Она по-детски радуется, когда мы не доедаем чего-нибудь за завтраком.

Когда я однажды оставил ей свой малиновый пудинг целиком, она благодарила меня так горячо, словно это был слиток золота 999-й пробы.

А уж когда я подарил ей свои ни разу не пользованные джинсы цвета электрик, чей фасон был в пух и прах раскритикован Колей как «морально устаревший» и «эстетически омерзительный», она была на седьмом небе…

После наблюдений за Мидрахи я стал относиться к изобилию, явленному нам в «Чахре», как-то более критично.

Сразу обнаружилось, например, что это только мы с Колей воспринимаем «Чахру» как роскошь, обыкновенную роскошь.

А вот Риши и особенно Исса относятся к «Чахре» как к сказке, волшебной стране, где исполняются заветные желания.

Хотя, если вдуматься, какие там в «Чахре» заветные желания исполняли (кроме, конечно, нашей с Колей академической мульки отоспаться)? Только и всего, что чистота, пляж, бесплатный пансион и милые пейзажи.

Кстати о заветных желаниях. Я вот, например, давно мечтаю покататься на чистокровном жеребце-верховике, желательно вороной масти. Проехаться так вот, по лугам, со стеком в руке, на вышколенной лошадке. Поскакать играючи через канавы, пронестись лесными тропинками, или хотя бы просто покрасоваться, побродить по холмам с криками «э-ге-гей!» или «твою мать!». И чтоб сбруя была красивая, новая. А конь – резвый, не спотыкливый, пусть не артачится и во всем мне, Александру Пушкину, будет послушен.

Вот что у меня в душе «заветного». И кто нам давал вороных жеребцов?

Нет, жеребцов в «Чахре» не было. Не было и подводного плавания (которым я тоже не возражал бы заняться на досуге). Не было даже элементарного стриптиза, которым пичкали нас, сексуально встревоженных кадетов самой северной на Земле военной академии, в поселке Медвежий.

В свете всего этого, наверное, уже стало очевидно: до сказки в моем понимании оздоровительному центру «Чахра» было как от Земли до Омеги Лисички.

Но Исса и Риши думали совсем по-другому. Это очень отчетливо ощущалось, хотя обе девушки старательно придерживали свои то и дело отвисающие челюсти. Случалось, правда, что они попадали впросак.

Мы сидели в ресторане класса «люкс» со странным названием «Мировая гора».

Ресторан этот был бесплатным и располагался на территории «Чахры». Естественно, на всех бесплатной икры и бесплатных копченых фазанов не напасешься. А потому поход в ресторан осуществлялся по специальной карточке, которую, как выяснилось, давали далеко не всем, а только таким героям, как мы с Колей. (По крайней мере у Иссы и Риши никаких карточек не было.)

Наши карточки обещали каждому из нас по два посещения. Но мы, как джентльмены, предпочли пойти туда единожды, но с нашими дорогими дамами.

И не пожалели. Официанты были хоть и демами, но улучшенной, «показательной» модели. Все как один – красавцы и красавицы. Девушки – с упругими попками. Парни – со стальными бицепсами и квадратными подбородками. (Правда, от мысли, что у них, в Конкордии, таких же, с точностью до последней завитушки ДНК, кралечек, как эта – с осиной талией и в синем передничке, – миллион штук ровно, становилось немного не по себе.)

А уж блюд в меню «Мировой горы» было раз в десять больше, чем в нашей столовой, где и самих меню-то имелось ровно два – «Стол Четного Дня» и «Стол Нечетного Дня». А поскольку все числа месяца, к сожалению, делятся только на четные и нечетные…

В общем, воспользовавшись пультом просмотра, мы с Колей сразу же развернули голографическую картинку местных яств. Увы, к загадочным экзотическим картинкам никаких описаний не прилагалось. Мы, естественно, тут же полезли к девочкам за советами.

«Что такое бурмес-видук?»

«Что кладут в салат „Три искушения“?

«А суп „Сердитое сердце“ едят горячим или холодным?»

И тут мы, о ужас, выяснили, что девушки не в курсе. Исса и Риши краснели и бледнели, стеснялись и мычали. Но было ясно: что такое бурмес-видук ни одна из них не знает.

Что же это такое? Заведение заявлено как ресторан народной кухни. А девушки, самые что ни на есть представительницы народа, не знают даже, какие у этого народа блюда?

Получается, они ничего подобного никогда не ели? Или что они иностранные шпионки, да вдобавок еще и шпионки-недоучки?

Не успел я как следует обдумать обе этих гипотезы, как возле моего правого плеча материализовался детина-официант с лицом культуриста, в душе которого нежданно проснулось трепетное религиозное чувство.

– Встаньте на путь солнца, братья и сестры! – возвышенно провозвестил официант.

– Аналогично, – ответил Коля.

– Что это у вас? – спросил я.

Дружелюбно улыбаясь, официант держал в руках хромированный поднос. На нем стояла черная, в дымчатых разводах пыли, бутыль, запечатанная, как в древности, сургучом.

– Гамза урожая 2595 года. С южного берега реки Локози, что на планете Михр, – отрапортовал официант. – Наш ресторан приветствует героев Объединенных Наций, несгибаемых борцов с нечистыми джипсами! Эта гамза – подарок коллектива «Мировой горы» несгибаемым борцам с нечистыми джипсами!

Мы с Самохвальским криво улыбнулись. С одной стороны, нам было приятно, что к нам вот так, со всей душой. Героями кличут. Угощают.

С другой стороны, откуда вот этот конкретный дем с интеллектуальным развитием десятилетнего ребенка знает, что мы «несгибаемые борцы с джипсами»? Ведь операция-то была секретная!

Конечно, сами собой в голову лезли мысли об «информационном равенстве» – демагогическом слогане Конкордии, согласно которому «каждый член общества имеет право знать все о других членах общества».

Хорошее правило, наверное. В теории.

Но на практике некоторые члены общества Конкордии, судя по всему, знали о своих согражданах гораздо больше, чем им полагалось. По крайней мере смысл демонстрации официантом своей информированности сводился примерно к такой декларации: «Вы тут, ребята-кадеты, расслабляйтесь пока, оттягивайтесь душевно. Но имейте в виду: мы все-все-все про вас знаем и каждый ваш шаг отслеживаем. А этот болтливый биоробот специально нами проинформирован. Чтобы вы не зазнавались. И имели в виду».

Я гадливо поморщился. Ох и не люблю же я такие подходцы!

У нас, в Объединенных Нациях, тоже есть спецслужбы. Одно только ГАБ чего стоит! Но наши спецслужбы никогда не дразнят тебя. Не играют с тобой в идиотские кошки-мышки…

– Я хотел бы разлить гамзу по вашим бокалам, бойцы, – с тем же пафосом продолжал официант. – Пусть Наотар будет свободным!

Мы с Колей переглянулись. Просто бред какой-то! И тогда Исса, видимо, уловив наши с Колей настроения, сказала:

– Гамза? Что ж, прекрасно! Обожаю коньяки хорошей выдержки!

– Да-да… Кажется, мы на прошлый День Идеологии этот коньяк пили, – неуверенно поддержала ее Риши.

– Мальчики, а вы что заскучали? – спросила Исса. – Ведь все хорошо!

Мы с Колей сколь могли дружелюбно осклабились. Ибо все и впрямь было хорошо. Вот только гамза никакой не коньяк. А просто вино. Красное и сухое.

А потому, когда официант окончил разливать рубиновую, с мелкими серебристыми пузырьками воздуха гамзу по бокалам и наконец удалился, мы с Колей не удержались от смеха. К чести наших понтярщиц Иссы и Риши, они тоже захохотали.

Вот за это-то я и любил Иссу! Несмотря на все ее странности. За ее умение посмеяться над собой.

За легкий нрав, соседствующий, правда, с некоторой душевной тяжеловесностью. За девиз «прорвемся!», который невидимыми буквами был начертан на ее высоком челе.

Ну а еще, конечно, за ее ненавязчивую, строгую красоту. И не какую-нибудь красоту лица или тела (хотя и фигурка, и лицо у нее были что надо). А за то, что она была прекрасна как личность, как человек.

Исса была соблазнительна в своих двух несменяемых комбинезонах. При полном отсутствии декоративной косметики. С непроколотыми ушами и без маникюра. С длинной черной косой, затянутой на конце непритязательной черной резинкой. Потому что глаза ее были одухотворены волей. Потому что она не знала эгоизма и духовной серости.

Нет, таких девушек у нас в Объединенных Нациях просто не было. По крайней мере мне они не встречались.

Как следует осознав все это, я понял также и то, что в случае с Иссой традиционные пути завоевания женского расположения мне следует обходить десятой дорогой.

Я догадался, что схема «поцелуи – гулянки – постель – спасибо, до свидания», по которой строятся обычно любовные интрижки, здесь категорически не пройдет.

Исса не такая. Использовать с ней легендарный запас музыкальных и комических презервативов, который я притащил в нагрудном кармане из самой Академии, никак не получится. Да и не нужно это, в сущности.

Я чувствовал сердцем: Исса общается со мной не потому, что ей хочется сексуально развлечься в увольнении. А потому что…

– Скажи, ты меня любишь? – спросил я Иссу на пятый день нашего знакомства. Была глубокая ночь. Мы сидели, обнявшись, на берегу фосфоресцирующего моря. Завтра Иссе и Риши нужно было отбывать обратно на свой линкор «Видевдат», и это прискорбное обстоятельство снабдило меня запасом дерзости.

– Мне сложно отчитываться в моих чувствах, – рассудительно как всегда сказала Исса. – Но скорее «да».

– Так, значит, мы скоро встретимся снова? – обрадованно взвился я.

– Если это возможно, то пускай.

– Что значит «возможно»? – насторожился я.

– Это значит, если мне будет предоставлена такая возможность, то мы встретимся.

– Постой, Исса, но как ее может не быть, этой возможности?! Ведь у тебя же должны быть увольнения? Такие, как это, в «Чахре»?

– Следующее увольнение мне положено не ранее, чем через год.

– Через год?! – в отчаянии взвыл я. – Но, послушай, разве твоя Родина не понимает… разве Родина не чувствует, что у ее бойцов должна быть личная жизнь?

– Родина это понимает. И чувствует, – спокойно кивнула Исса.

– И что? – Я, честное слово, чуть не заплакал. Ведь несколько минут назад я строил сладостные планы нашего с Иссой совместного отдыха. Ведь в Академии скоро каникулы!

– У нас все по справедливости. У кого личная жизнь есть, те имеют право на более частые увольнения. У кого нет – не имеют.

– Постой, но кто это определяет – есть личная жизнь или нет? – нахмурился я, предчувствуя очередной подвох. – У вас там что, прибор специальный есть? «Личнометр» такой себе?

– Для энтли это определяет КПДЛ.

– Это что? Конкордианский Полуправдивый Детектор Лжи?

– Не правильно, Александр. КПДЛ – это Комитет по Делам Личности. Если девушка и юноша решают пожениться, им дается испытательный срок в полтора года. В эти полтора года они считаются женихом и невестой. И в эти полтора года они имеют право на утроенное количество увольнений, – голосом устава проговорила Исса.

– Так что если, допустим, мы станем женихом и невестой, тебе разрешат поехать со мной куда-нибудь?

– Если станем, то разрешат. Должны разрешить, – бесстрастно сказала Исса.

И тут меня пробило:

– В таком случае я… предлагаю тебе… стать… моей… невестой, – выпалил я, даже толком не веря, что это я, Александр Пушкин, торжественно клявшийся товарищам-кадетам не жениться до сорока лет (а на первом курсе даже действительный член клуба «Умру холостым!»), говорю эти слова.

– Я согласна, – сказала Исса. И, поразмыслив, добавила: – Теперь бы еще собрать соответствующие документы…

* * *

В тот день мы с Колей проснулись очень рано. В десять Исса и Риши отбывали на «Видевдат» с главного космодрома Ардвисуры, Гамеш. А на восемь мы назначили прощальную «стрелку» у ворот санатории. Что может быть хуже прощания с друзьями? Только прощание с любимыми.

Головы у нас с Самохвальским были тяжелые, лица – кислые, разговоры – упаднические. Из серии:

– Ну что?

– Да ничего.

– Чего это ты?

– А сам?

Причины для такого декаданса, конечно, имелись. Например, половину той ночи мы с девчонками провели в «прощальном» загуле. И маленько перебрали.

А главное… главное, мы чувствовали, что без них, без наших красавиц и умниц, «Чахра» утратит девяносто процентов своих достоинств. И станет скучной клонской фабрикой по переработке свободного времени в здоровье.

И хотя до конца нашего с Самохвальским отдыха оставались одни сутки, каждый из нас думал об одном: как бы убить оставшееся время поэффективнее?

Да, красота санатория «Чахра» нам приелась. И это неудивительно. Ведь красота эта была слащавой, синтетической и, откровенно говоря, фальшивой. Как леденец, на котором написано «ежевичный», но который на самом деле состоит из жженого сахара с уксусом и химической вкусовой эссенции, имитирующей вкус настоящей лесной ягоды.

Вся эта сусальная позолота… Весь этот стиль «плюс-барокко», почему-то ассоциирующийся у клонских архитекторов с процветанием и умонепостижимым изобилием.

И среди всех этих мраморных портиков, среди стриженных под шар кустиков самшита плохо одетые люди воруют мыло и радуются забытому бутербродному огрызку… И между прочим, чтобы свободно выезжать за ворота этого рая, необходимо обладать такими полномочиями, которых даже у лейтенанта Риши из касты пехлеванов нету и в помине. Что же там – за воротами этого рая? Ядерная зима?

Я как раз гадал, имеет ли такое понятие, как «ядерная весна», некое конкретное геоклиматическое наполнение, когда в дверь нашей комнаты постучали.

Стучать так робко умела только Мидрахи. Но какого ляда ей надо, ведь до завтрака еще полтора часа?

– Войдите! – не оборачиваясь, бросил я.

– Встаньте на путь солнца, Николай и Александр!

– Взаимно, Мидрахи.

– Александр, – вдруг сказала Мидрахи, перейдя зачем-то на шепот. – Одна девушка попросила тебе кое-что передать…

– Исса? – оживился я.

– Нет. Девушку звали Риши, – простодушно отрапортовала Мидрахи.

Самохвальский бросил на меня ревнивый взгляд, но я жестом остановил его – дескать, спа-акойно, кадет!

– Просили передать – значит передавай! – поощрил я уборщицу.

– Но мне сказали, что это секретно, – замялась Мидрахи, взглядом указывая на мрачно чаевничающего Колю.

– Говори уже. У меня нет секретов от моего лучшего друга!

– Девушка просила передать, что она ждет вас возле фонтана, – сообщила Мидрахи. – И еще она сказала, что собирается поговорить с вами о чувствах. Она сказала, это очень срочно.

Бросив в сторону Кольки извиняющийся взгляд, я схватил свою куртку и бросился к выходу.

Я сразу увидел Риши – бледную и печальную, как всегда.

Она стояла возле бездействующего фонтана, художественной изюминкой которого была отлитая из бронзы пара борющихся мужчин – видимо, спортсменов. Оба борца казались подчеркнуто мужественными, не без легкой печати зверства на лицах, и имели комплекцию секс-идолов из земных гомоэротических журналов.

В «Чахре» я, кстати, сделал по этому поводу одно наблюдение: эстетика изображения мужчин у клонов ближе всего к эстетике наших родных секс-меньшинств. Впрочем, самих клонов это не смущает. Наверное, потому что меньшинств у них в принципе нет. Уничтожены как класс, хотя сами клоны врут про «отсутствие социальных корней».

Риши напряженно крутила головой, высматривая, видимо, меня.

Обеими руками она держала перед собой тугой вещмешок с эмблемой линкора «Видевдат». Словно надеялась защититься им от шальной пули.

Глаза у Риши были на мокром месте – это я сразу понял. И, конечно, перспектива послужить девчонке жилеткой в восторг меня не приводила.

Именно потому я нарочито широко улыбнулся и напустил на себя непринужденности.

– Что случилось, Риши? – спросил я, тяжело дыша. – Что-то с Иссой?

– Нет, с Иссой все в порядке. Что-то со мной, – тихо сказала Риши и отвела взгляд.

– Мидрахи сказала мне, ты хочешь со мной поговорить?

– Да. Хотела. И хотя теперь понимаю, что весь этот разговор – ошибка…

– Что ж, значит, я пришел зря? – спросил я таким тоном, который подразумевал только один ответ: утвердительный. Откровенно говоря, в тот момент я очень не возражал смыться. – Наверное, будет лучше, если я уйду…

– Нет, не уходи! – с мольбой в голосе сказала Риши и схватила меня за руку.

В этом детском жесте было так много трогательной искренности, что мне вдруг стало стыдно. «Ну как можно быть таким черствым?» – усовестился я.

– Конечно, я не уйду, если ты этого не захочешь, – заверил я Риши, утешая себя тем, что даже в случае если разговор будет наискучнейшим, дольше двадцати минут он не продлится. Потому что лишнего времени в распоряжении Риши нет. Не станет же она динамить отправку на свой линкор из-за каких-то чувств? Нет, Родина такого поведения не поощряет.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушал, Александр. Потому что мне кажется, будто мы никогда больше не увидимся. – Риши трагически шморгнула носом.

– Почему не увидимся? Мы же теперь друзья! – бодренько сказал я, хотя знал: вероятность нашей встречи действительно возле нуля, судя по количеству нулей в ценах на билеты от Земли до Вэртрагны (да простится мне этот каламбур).

– Мы, конечно, друзья. Но все равно: надежды мало. Поэтому я решила, чтобы ты знал: я люблю тебя, Александр.

В первый момент я просто не поверил своим ушам.

А во второй, когда смысл сказанного Риши дошел до моего сознания, у меня пересохло во рту и закружилась голова.

Верите? Никто и никогда не говорил мне этой заигранной в фильмах и книжках фразы. Ни разу в моей жизни! Даже когда я был маленьким мальчиком с разбитыми коленками и вибросачком для ловли бабочек, мне этой замечательной фразы почему-то не доставалось.

С отцом вообще все ясно: он был высечен из кремня и стали. Но и моя покойная мать по части любви не очень-то преуспевала. Она была астробиологом, до маниакальности влюбленным в свою работу. Идеологию «настоящего мужества» она воспринимала близко к сердцу. Считала, что с «настоящими мужчинами», даже когда они маленькие, миндальничать не следует. Вот она со мной и не миндальничала.

И Полина, моя старшая сестра, погибшая вместе с матерью на какой-то Богом забытой планете Фелиции, тоже так считала. Полинка вообще стремилась во всем походить на мать. Жаждала быть такой же собранной, целеустремленной, дисциплинированной. Получалось у нее это плохо, и к своим шестнадцати она стала скорее нелепой карикатурой, чем копией нашей мамы.

Место дисциплины в душе Полинки занимала жесткость, место целеустремленности – догматизм. Мы часто ссорились, ей слишком нравилось меня наказывать и поучать. Неудивительно, что на ее любовь я особо не претендовал. Хотя когда она погибла, конечно, расстроился…

К чему это я все веду?

Ну уж точно не к тому, что меня, такого бедненького, следует пожалеть. А к тому, что признание Риши меня ошарашило. Еще бы не ошарашить! Ведь у Иссы я фактически выцыганил ответ «да» на мой вопрос, любит ли она меня. И еще неясно, хватило бы Иссе смелости сказать такое, не будучи крепко уверенной во взаимности?

Короче, я засмущался и застеснялся. Тем временем Риши продолжала:

– Но я говорю это не для того, чтобы ты чувствовал себя неловко. А потому, что больше не могу держать это в себе. Мне было бы очень трудно жить, если бы я не сказала тебе о своей любви. Потому что есть вещи, о которых не получается молчать.

– Понимаю, – сказал я.

Риши очень волновалась. То и дело она запиналась и дышала часто-часто. Контраст с ее всегдашним молчаливым, олимпийским спокойствием получался ужасный. Пожалуй, тогда, возле фонтана, я впервые за долгие шесть дней нашего знакомства подумал о ней не как о подруге Иссы и потенциальной Колькиной пассии, но как о самостоятельной, сложной личности с таинственным внутренним миром.

Воспоминание о Самохвальском словно бы током меня ударило. Я посмотрел прямо в ореховые глаза Риши и спросил:

– А как же Коля?

– Коля хороший человек, но…

– Что «но»?

– Но я не люблю его. Я всегда буду любить одного тебя. И хочу, чтобы ты знал это.

– Спасибо, Риши. Не знаю даже, чем я заслужил, – сказал я после долгой, мучительной паузы. – Знаешь, из всех неожиданностей Ардвисуры, ты – самая большая.