Текст книги "Люби и властвуй"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Бутафорские надстройки, под которыми скрывались «молнии Аюта», вскоре оказались за бортом. Сами «молнии», намертво принайтованные десятками отменных канатов, пока что держались.

Эгин лежал в каюте Арда, вцепившись в бронзовые поручни у изголовья койки, и вновь проклинал тот день, когда Норо окс Шин положил перед ним, тогда еще вполне беззаботным эрм-саванном, два доноса на Арда окс Лайна.

Это было совсем недавно. А кажется – целую вечность назад.

К своему огромному удовольствию, Эгин так и не успел ни разу поесть за сегодня, не считая ломтя вяленой дыни, который он походя взял со стола одной из кают на захваченном «Сумеречном Призраке». Это оградило его от мучительных приступов морской болезни, которых он, человек сухопутный, вполне справедливо опасался.

И тут даже сквозь оглушительный грохот морской и небесной стихии прорвался новый истошный вой Дотанагелы.

«Да что же тут творится?!» – мысленно возопил Эгин.

Он понял, что чудовищный груз новых знаний становится почти невыносимым для его рассудка. Он понял, что не может лежать здесь как тюфяк и безропотно дожидаться, когда каюта Арда превратится для него в наглухо закупоренную могилу.

Эгин вскочил и почти сразу ушиб колено о тумбочку Арда. «Пр-роклятье! Нет, при такой качке идти, похоже, не получится».

Эгин встал на четвереньки. Как идиот. Как пес. Как рах-саванн Опоры Вещей.

Он помедлил мгновение, раздумывая – обуваться ему или нет.

Потом вспомнил о возможности встречи с Вербелиной и все-таки обулся. Кажется, Иланаф когда-то уверял, что, по его глубокому убеждению, нет для женщины зрелища глупее, чем хорошо одетый и притом босой мужчина.

Эгин выкарабкался в коридор.

Там, в его сумрачной глубине, одиноко хлопала брошенная кем-то дверь. Стараясь выглядеть как можно степеннее и естественнее, Эгин направился на четырех костях к каюте Дотанагелы.

6

В каюте Дотанагелы в весьма принужденных позах, вцепившись друг в дружку, прямо на полу сидели Самеллан, Знахарь и Вербелина.

Но койке, изрыгая зверскую, в целом непереводимую брань на оринском наречии (насколько Эгин вообще понимал в наречиях Круга Земель), лежал Дотанагела.

Глаза пар-арценца были одухотворены яростью и страхом. Из всего бурного речевого потока Эгин смог разобрать только несколько раз повторенное слово «гнорр» и дважды – «Лагха».

Две масляные лампы давали много света, но вместе с тем жрали слишком много свежего воздуха. Было очень душно.

– Я не помешаю, милостивые гиазиры? – осведомился Эгин по возможности беззаботно и деликатно, не беря на себя смелость перекричать Дотанагелу.

– Заползай, раз уж приполз, – пожал плечами Знахарь.

– Премного благодарен. – Озарившись фальшивым светским оскалом, Эгин присоединился к веселой компании. Лица у всех были прямо-таки замогильные.

– Как здоровье уважаемого пар-арценца? – Надо же бы Эгину что-то говорить!

Знахарь открыл было рот, но Дотанагела, прекратив, к удивлению Эгина, браниться, ответил сам:

– Здоровье, спасибо Знахарю, в порядке. Но боюсь, рах-саванн, оно мне больше не понадобится.

Дотанагела говорил вполне спокойно. Не верилось, что этот же человек считанные мгновения назад воплощал собой аллегорию ярости.

– Простите, как вас понимать, пар-арценц?

– Случилось то, чего я боялся больше всего и о чем не хотел попусту распространяться раньше. Скорее всего, не потеряй я столько сил в борьбе с магией Норгвана и находись я в здравом рассудке, я смог бы отвести или по крайней мере ослабить магию гнорра.

– Пар-арценц, я не хочу прослыть образцом скудоумия, но я все равно остался во тьме незнания.

– О Шилол! – простонал пар-арценц. – Послушайте, Самеллан, объясните хоть вы ему!

Дотанагела бессильно откинулся на подушку. Эгин обратил внимание, что щекам пар-арценца возвращается некое подобие здорового румянца. Или это были лишь блики от масляных ламп?

– М-да, Эгин. Давненько мы с вами не болтали, – проворчал Самеллан с деланым вздохом. – Буду краток, как Морской Устав. В море Фахо летом никогда не бывает таких бурь. Никогда. Особенно с таким ужасным западным ветром. Уважаемый пар-арценц хотел сказать, что здесь не обошлось без вмешательства гнорра.

Это было уже слишком. Да, «молнии Аюта». Да, магические мечи и клинки. Да, каменный нож Знахаря. Но только не власть над стихиями!

– Простите меня, гиазир Дотанагела, и вы, уважаемый Самеллан, но я не вижу здесь правды. Если гнорру по силам творить такое, то зачем Варану какие-то жалкие «молнии Аюта»? Хотел бы я посмотреть на флот харренитов, попавший в такую переделку!

Эгин осекся. Он противоречил сам себе. Да ведь «Зерцало Огня» уже «в такой переделке»! И если участь, которую он только что мысленно уготовил харренитам, постигнет их самих… Последние дни постепенно лепили из Эгина весьма суеверного человека.

– Ах, рах-саванн, до чего же ты умный! – без особой иронии воскликнул Знахарь. – Ты, наверное, и в Хуммера не очень-то веришь?

– Оставим это! – вскинулся вновь Дотанагела, которому явно было не по душе поминать Хуммера всуе. – Видите ли, Эгин, есть два довольно необычных обстоятельства.

При этих словах Дотанагелы с кормы донесся оглушительный надсадный треск, потом омерзительное скрипение. Что-то грузно вывалилось за борт.

– Пошли «молнии Аюта», – процедил Самеллан так буднично, словно бы речь шла о скачках. И еще в его голосе Эгину почудилось умело завуалированное злорадство.

Дотанагела был теперь безмятежен, как каменное изваяние. Похоже, брань пошла ему на пользу, изгнав прочь из его естества суетную накипь страха. Полностью проигнорировав утерю кораблем драгоценных «молний», Дотанагела продолжал:

– Два обстоятельства, Эгин. Во-первых, вы не представляете, что и в каком количестве теряет гнорр в эти мгновения. Он сейчас в определенном смысле уподобляется лисе, которая попала в капкан и отгрызает собственную лапу, лишь бы удрать на трех. Во-вторых, очень злую шутку сыграл с нами Норгван. Временно лишив меня самоконтроля, ввергнув меня в пучины боли и страданий, которые вам, рах-саванн, к вашему счастью, и не снились, он тем самым вверил мое Сердце Силы во власть гнорра. Если угодно, он использовал мою истинную суть так, как стрела использует тетиву для полета. Не будь с вами меня, стихии не послушались бы гнорра. И даже в этом случае я могу со всей уверенностью заявить, что только животный и неподдельный страх за собственную шкуру заставил Лагху переступить границы, положенные могуществу смертных.

– Выходит, мы, горстка утомленных беглецов, представляем опасность для шкуры самого гнорра? – не удержался Эгин.

Слишком уж дутым величием полнились слова Дотанагелы. Не двинулся ли пар-арценц своей «истинной сутью» в область банальнейшего безумия?

– Да, Эгин. Мы представляем опасность для гнорра. Потому что если нам суждено выжить сейчас, рано или поздно мы уничтожим гнорра. Не следует также забывать о том, что на его место предостаточно претендентов, а наше бегство – самая большая катастрофа в истории Свода Равновесия за последние сто лет. Как вы думаете, гнорр виновен в этой катастрофе? С точки зрения Сиятельного князя или, скажем, пар-арценца Опоры Единства?

Эгин не ответил. Потому что на корме снова раздался оглушительный грохот. На этот раз он явно не собирался затихать. «Зерцало Огня» доживало свои последние минуты.

Глава 10
Цинор

1

Мокрые кошки. Вот это зрелище! Тощее, дрожащее на ветру тельце. Даже если ветра нет, кажется, что оно дрожит на ветру. Хвост, с которого капает. Шерсть, прилипшая к бокам. Выступающие ребра. И безумные глаза с искорками тихого бешенства.

Вот на такую кошку и была более всего похожа госпожа Вербелина исс Аран, сидя на шершавом валуне, какими густо усеяно цинорское побережье.

Авор, как ни странно, тоже каким-то чудом доплыла до берега, невзирая на платье из харренского бархата, которое, напитавшись водой, наверняка тянуло вниз куда сильнее, чем мужчин – их стальные клинки.

Отстучав зубами с час, Вербелина и Авор все-таки решились на то, чтобы снять с себя платья и остаться в исподнем.

Стыдливо удалившись от остальных, они выкручивали свое тряпье. А затем, беспомощно озираясь, спрятались в щели между камнями.

Матросы, как водится, бросали на них бесстыжие взгляды. Дотанагела, Эгин, Знахарь, Самеллан, Эльг и Иланаф – благородный костяк «Зерцала Огня», – вдохновленные примером Вербелины и Авор, тоже разоблачились до полной наготы, разложив свои вещи на валунах.

Уцелевшие матросы сделали то же самое.

Кое-кто еще боролся с волнами и, то и дело поскальзываясь на прибрежных камнях, пытался выбраться на берег.

Кое-кто уже карабкался вверх – туда, где собрались счастливцы, которым повезло остаться в живых и добраться до берега первыми.

Но Эгину было понятно, что с этого момента их отряд увеличится от силы еще на пять—десять человек. Те, кто еще не выбрались на берег, скорее всего уже не выберутся никогда.

Сам Эгин чувствовал себя сравнительно неплохо. Несколько ссадин на ногах, разодранный до кости локоть, вкус моря во рту, соленая юшка из носа и шум прибоя глубоко-глубоко внутри черепа. Как он ни старался, а не наглотаться воды было невозможно.

Зато, в отличие от большинства товарищей по несчастью, Эгин сразу сообразил, что доплыть до берега с оружием практически невозможно. Поднырнув под очередной вал, он отстегнул перевязь с мечом. Затем на тот же манер избавился от камзола. Сандалии, которые были легки и вдобавок тяжело расстегивались, он пощадил. Равно как и штаны с батистовой рубахой. Все это сейчас окружало его благородную наготу напоминанием о той огромной дистанции, которая пролегла между людьми и, предположим, дельфинами. Едва ли последним пришло бы в голову изобретать одежду, милостивые гиазиры.

2

Эгин сидел к морю спиной. Один вид этой затихающей, пристыженной солнцем стихии теперь внушал ему бескрайнее, непреодолимое отвращение.

Он глядел на малиновую печать восходящего солнца, а иногда на серьги Овель. Не будь он таким сентиментальным дураком, каким казался себе в тот вечер, когда вешал сапфировые клешни на шнурок, а шнурок на шею, последнее напоминание о ней ушло бы на дно вместе с «Зерцалом Огня».

Не то чтобы Эгин видел в этих клешнях хоть какой-то прок в своем настоящем положении. Но уж по крайней мере он не сомневался в том, что с серьгами обсыхать на диком и бесприютном берегу враждебного Цинора гораздо приятней, чем делать то же самое без них.

Как ни странно, все те, с кем Эгин трапезничал в «капитанском зале» в первый вечер, уцелели.

Являя контраст со всеобщей обездвиженностью и обессиленностью, Иланаф, большой любитель взморья и лучший пловец среди всех товарищей Эгина, расхаживал по берегу.

Он был мокр, наг и горд, словно индюк. Кроме этого, он был тощ, словно угорь, но на лице его играла улыбка превосходства.

Несколько позже Эгин узнал причину этого торжества на фоне всеобщего мрачного полуотчаяния. Оказалось, Иланаф не только выплыл сам – с мечом и двумя кинжалами, – но еще и выволок на берег Авор, которая без него уже давно кормила бы крабов.

Дотанагела распустил свои седые волосы по плечам. Он сидел, облокотившись спиной о валун и обхватив костлявые колени руками, что весьма плохо вязалось с романтическими представлениями Эгина об излюбленных позах пар-арценцев. Глаза его были закрыты.

Знахарь сидел поодаль от него и… грыз ногти, с интересом следя за тем, кто и чем занимается. Эгин почему-то не сомневался в том, что Шотор достиг берега одним из первых.

На самом деле первым был Самеллан. Он и не думал слагать с себя полномочия капитана, а потому, обменявшись с Дотанагелой многозначительными кивками, покинул «благородных» и присоединился к своим матросам.

Эгин слышал краем уха его густой бас, отдающий приказания, расточающий похвалы и бичующий пороки.

Стараниями Самеллана и других «лососей» очень скоро был разведен костер из сухих водорослей и редкого плавника.

Костер больше чадил и вонял какими-то знахарскими снадобиями, чем грел. Но все-таки это был костер. Как и пламя всякого костра, пламя этого нашептывало людям успокоительную ерунду о том, что их положение отнюдь не безнадежно.

3

– Мы пробудем здесь до вечера, – сказал Дотанагела. – Нашей одежде требуется время, чтобы обсохнуть. Да и разведчики едва ли успеют возвратиться раньше. Наконец, только к вечеру прибой возвратит тела погибших твердой земле.

Никто не возражал. Даже Шотор, у которого, как казалось Эгину, язык зудел беспрерывно. Что, впрочем, не такая уж редкость у пятнадцатилетних мальчишек. А потому, когда Иланаф нарушил тишину, все воззрились на него в растерянности и недоумении, как если бы он был говорящим тюленем.

– А где, по-вашему, пар-арценц, мы будем хоронить трупы? И кто будет исполнять похоронные обряды?

– Мы не будем хоронить их. И не будем исполнять обряды. Хотя я, разумеется, и мог бы справить все, что положено, – отрезал Дотанагела.

– Но в таком случае есть ли смысл в том, чтобы ждать, пока распухшие тела, обезображенные ударами о камни и клешнями крабов, выбросит на берег? Мне кажется, это лишь деморализует нас, и в особенности матросов, чьи товарищи…

– Матросы позаботятся о себе сами. Нас интересует их оружие. Деньги. Драгоценности. А потом мы уйдем.

– Тогда позвольте спросить вас, пар-арценц, отчего вы отказываетесь от погребальной церемонии? – неожиданно слетело с губ Эгина. – Ведь «лососи» умерли праведниками и заслуживают доброго посмертия.

– Ты прав, Эгин, они ушли как праведники, хотя многие из них и не были таковыми, – бесстрастно сказал Дотанагела. – И именно поэтому у нас нет оснований сомневаться в их посмертии. Но… погребальная церемония потребует от нас, в частности от меня, слишком большого напряжения сил. Соприкосновение с миром мертвых истощит нас больше, чем морские купания. А силы нам еще пригодятся.

Эгин потупил взор. Слова пар-арценца заставили его впервые в жизни задуматься о смысле погребальной церемонии.

С раннего детства Эгин привык относиться к ней как к значимой, но пустой формальности. Эту формальность отчего-то необходимо выполнять. Но – казалось Эгину – это всего лишь театр, всего лишь действо, где все фальшивят. Более того: фальшь необходима и приветствуется, ибо она, по всей видимости, и есть единственная реальная ценность этого действа. Всего лишь игра, не требующая ни «напряжения сил», ни «соприкосновения с миром мертвых». Просто пустые, помпезные слова. Однако пар-арценц, похоже, думал иначе…

Был полдень. Сухо и жарко. Эгин поежился.

4

– Мы нашли поселение смегов, – сообщил старший над разведчиками из числа матросов, пробравшись наконец через частокол мелких островерхих скал к Дотанагеле.

Известие было скорее радостным, чем печальным. Гораздо лучше найти рыбацкую деревушку смегов, где есть вода, еда и лодки, в трех лигах от места крушения корабля, чем не найти ничего.

Хотя к радости примешивался и полынный привкус опасности. Смеги – заклятые враги княжества. Ненавистники варанского флота. Жестокие пираты. Кость в горле всех без исключения варанских князей. «Только войной и питаются», – говорили о них поэты. Как это нечасто случается, поэты были правы.

– Хорошо, – кивнул Дотанагела. – Сколь велико поселение?

– Две дюжины домов, милостивый гиазир! – отвечал матрос.

– Это тоже хорошо, – сказал Дотанагела и погрузился в раздумья.

Было очевидно, что получить все необходимое мирным путем им скорее всего не удастся. Не такие они люди, эти смеги, чтобы отдавать что-либо с миром. Продавать, ссужать, дарить. Тем паче варанцам.

А значит, либо поселение придется вырезать силами оставшихся «лососей», а после взять все, в чем нуждаешься, причем сделать это быстро, пока в головах «лососей» не помутилось от жажды. Совершить грабеж и смириться с тем, что в той схватке их отряд наверняка уполовинится, ибо смеги никогда не продают свою жизнь по дешевке. Либо… либо произойдет чудо.

– Самеллан, объявите матросам общий сбор, мы выступаем на деревню, – принял решение Дотанагела.

Капитан, учтиво сложив руки на груди, отправился выполнять приказание пар-арценца.

5

– Пар-арценц, – шепотом сказал Эгин Дотанагеле, когда они, притаившись на скалистой вершине, разглядывали рыбацкую деревушку, простертую, как на ладони, в устье ущелья, открывающемся встречь морю Фахо, – я почти уверен, что она совершенно пуста.

Дотанагела бросил на Эгина озабоченный взгляд:

– Признаться, я полностью с тобой согласен.

Несмотря на то что над очагами клубился дымок, на берегу темнели вытащенные из воды лодки, а до слуха доносилось беззаботное блеяние скотины, в том, что люди покинули деревню, не было сомнений. Ни детей, играющих в пыли с разноцветными голышами, ни старух, нанизывающих на прутья жирные плавники тунцов, ни мужчин, починяющих снасти и бражничающих после удачного разбоя или, на худой конец, улова.

Где они теперь, Хуммер их раздери?

– Очевидно, смеги заметили наших разведчиков и удрали в горы. Быть может, кто-нибудь из них сейчас наблюдает за нами, пар-арценц, вон из того перелеска на противоположном склоне.

– Думаю, они заметили нас выбирающимися на берег гораздо раньше, чем наших разведчиков. Это смеги, Эгин, и этим все сказано, – вздохнул Дотанагела, с прищуром ювелира разглядывая противоположный склон.

Эгин уставился туда же, но ничего достойного внимания не приметил.

Чахлая растительность, серо-желтые скалы, оползни, скрюченные деревца. «Прячутся между камнями или за деревьями, – заключил Эгин. – Но прячутся, однако, отменно!»

– А полюбуйся-ка, рах-саванн, на живого смега, – процедил сквозь зубы Дотанагела. Пар-арценц едва заметным кивком головы указал в сторону скального карниза, нависающего над деревней.

«Еще насмотрюсь», – мысленно огрызнулся Эгин, но советом не пренебрег.

Эгину было совестно признаться пар-арценцу в том, что его наметанный глаз офицера не в состоянии различить соглядатая даже после того, как его местоположение было указано начальством. А потому он продолжал всматриваться в даль с такой старательностью, что очень скоро стали слезиться глаза.

Когда Эгин уже был готов смежить веки и повиниться в ненаблюдательности, он все-таки заметил смега.

И не одного, а сразу двух.

Нет, они не прятались в трещинах, не сидели за кустами. Они стояли на каменном карнизе и, распластавшись по отвесной стене, наблюдали.

Они были наги. Волосы на голове, в паху и под мышками были сбриты, а тела измазаны желто-серой, в тон скалам, глиной. Ни глаз, ни ресниц не разглядеть под специальными травяными наглазниками.

Смеги не шевелились. Они даже, казалось, не дышали.

– Я вижу, пар-арценц, – с облегчением произнес Эгин, отводя взгляд.

6

– Разумеется, это ловушка, – сказал пар-арценц, когда они вернулись к остальным, ожидающим за гребнем скалы. – Мы спустимся вниз, а они нападут. Но, как ни удивительно, наше спасение и наша победа состоят в том, чтобы войти в эту ловушку добровольно. Прятаться в скалах – затея не для солдат. – Дотанагела обвел напряженный круг слушателей успокаивающим взглядом. – К тому же смеги наверняка уже послали за подмогой. Ибо смег не отдаст варанцу тухлой сардины, не спросив за нее как за кашалота. И значит, мы должны успеть взять все, а главное, лодки, раньше, чем эта подмога придет.

– Понятно? – спросил у «лососей» Самеллан.

Ответа не последовало, вопросов тоже. Все было яснее ясного. Сейчас, приложив все старания к тому, чтобы не переломать себе ноги, руки и шеи, отряд спускается в деревню и хватает все, что сможет утащить ценного и полезного. Затем садится по лодкам и – будь что будет.

Спустя полчаса весь экипаж «Зерцала Огня» уже шествовал по рыбацкой деревушке, держа оружие наготове.

До Эгина, идущего вслед за Дотанагелой, донесся обрывок разговора между пар-арценцем и Знахарем.

– Если вода здесь отравлена, умру только я. Но тебе потом придется лечить свои болячки самому, – с напускной мрачностью сказал Знахарь и уморительно скривился, изображая корчи отравленного.

Сколько-то он их видел, этих корчей?

– Надеюсь, я узнаю о том, что в воде яд, несколько раньше. И ты сможешь пожить еще чуть-чуть, Шотор, – парировал Дотанагела и похлопал Знахаря по плечу.

У тащившегося позади Эгина впервые за все знакомство с Дотанагелой возникла мысль, что такой человек, как пар-арценц, скорее всего может не только спать с женщиной, но и доставлять ей известное удовольствие.

Ранее же он, к собственному стыду, полагал, что когда человек из Свода дорастает до пар-арценца, его плоть и кровь превращаются в кремень и ртуть, а любовные услады становятся для него чем-то столь же праздным и чужим, как игра на флейте без дырок.

Конечно, окончательно разрешить сомнения Эгина могла бы Вербелина. Но отчего-то Эгину было не по себе при одной только мысли завести с ней пустячный разговор. В то время как Вербелина временами бросала на него весьма недвусмысленные взгляды.

На самом деле ничего недвусмысленного в них не было, благо Эгин знал ее не первую неделю.

7

– Милостивый гиазир! Мы видим смегов. Их много. Они глядят на нас из-за скалы на юго-востоке. Еще одна группа – на перевале. Там, откуда мы пришли. Вдобавок что-то неладное на дороге, ведущей в соседнее селение! – доложил матрос.

Дотанагела с Самелланом переглянулись.

Эгин подозревал, что и пар-арценц, и капитан «Зерцала Огня» имеют за плечами богатый опыт общения с этим народом. Хотя только с очень большой натяжкой можно было назвать «общением» непримиримые экспедиции против смегов, где обе стороны стремятся к одному – перещеголять друг друга в жестокости.

Похоже, только Самеллан и пар-арценц понимали, зачем смеги ведут себя столь бессмысленно.

«Видимо, у смегов свои представления о военном искусстве», – отметил про себя Эгин.

От него не укрылось всевозрастающая озабоченность Дотанагелы. А когда тот, бледный и сосредоточенный, попросил Эгина, Самеллана, Иланафа и Знахаря оставить его одного в рыбацкой хижине на несколько минут, Эгин понял, что сейчас ему снова предстоит стать свидетелем чего-то не вполне обычного. Скорее всего – демонстрации некоей неведомой магии. Ему, профессиональному искоренителю магий, предстоит уповать на магию, которая так и сочится из тонких пальцев пар-арценца.

Они покинули хижину и воззрились на горный склон, по которому вилась дорожка.

Смегов было действительно много. Разведчиков, чьим искусством сливаться со скалой еще недавно восхищался Эгин, уже не было на месте. Чувствовалось, что сейчас должно произойти нечто судьбоносное. Причем едва ли это будет сражение.

Иланаф пошутил насчет веселой вечеринки. Самеллан зло сплюнул – Знахарь объяснял ему что-то про смегскую крепость Хоц-Дзанг, и эти объяснения явно не вдохновили капитана.

Вербелина и Авор стояли обнявшись позади всех. Как вдруг Эгин заметил на дороге, ведущей к деревушке, трех всадников.

– Ну, начало-о-сь, – протянул Знахарь, поставив руку над глазами козырьком, чтобы солнце не изъяло из картины важных деталей.

Трое двигались к ним.

8

– Расступись! – это был голос Дотанагелы.

Несколько минут, проведенных им в полутьме рыбацкой хижины, изменили его почти до неузнаваемости. Эти изменения можно было проследить не только в манере держаться, не только в выражении глаз. Казалось, его волосы теперь были белы не потому, что седы, а потому, что перестали быть волосами, превратившись в серебряные нити. Дотанагела даже стал выше ростом. На полголовы, если не на голову.

Вербелина, знавшая пар-арценца немного лучше других, смотрела на него в замешательстве – похоже, она тоже не видела ничего подобного раньше.

Меч пар-арценца наливался нервным гудением. На груди Дотанагелы горел амулет, который мог бы соперничать в яркости с утренней звездой.

«Вот она, очередная Измененная вещь во всем своем великолепии! Куда ни плюнь, всюду Измененная материя. Всюду не-бытующее. Похоже, чем дальше от Пиннарина и Жерла Серебряной Чистоты, тем больше магии. Если верить досужим рассказам, тут на Циноре даже малую нужду никто не справит, не прочтя заклинания!» – так думал Эгин, наблюдая за Дотанагелой.

Пар-арценц смело выступил вперед и остановился там, где заканчивалась дорога, по которой спускались всадники.

Перед тем как его нога коснулась первого гладкого голыша, которыми была мощена дорога, Дотанагела в неуверенности обернулся к Знахарю. Как будто в поисках совета. Эгин впился глазами в Шотора. Где же он, совет?

– Дотанагела! Я что-то не вижу их пока! Не знаю, что это. Ты бы лучше пока ничего не предпринимал, может разве Солнечную Засеку устрой, на всякий случай, – бросил встревоженный Знахарь.

Все сказанное Шотором показалось Эгину немного странным.

Во-первых, почему Знахарь отговаривает опытного Дотанагелу от действий и взамен советует ему сомнительную Солнечную Засеку? Так назывался один из запрещенных фокусов – огненная линия, которая якобы помогает против нежити, выставляя на пути последней непреодолимую преграду. К фокусникам, которые горазды проводить такие линии, всегда испытывал жгучий интерес Свод Равновесия.

Сызмальства Эгин был уверен – а именно эту уверенность в нем и поддерживали наставники и начальство – в том, что Солнечная Засека – это просто красочный иллюзион, в действенность которого никто не верит. Собственно, так же, как никто не верит в нежить. На примере Солнечной Засеки наставники объясняли пути искусного обмана, рассчитанного на богатых простецов. Обмана, который рядится в одежды магии.

Вот тот, что якобы старается отогнать не-бытующее, делает взмах мечом, во время этого взмаха искусно рассыпает перед собой эффектно горящий порошок, что-то вроде «горячей каши» в твердом состоянии. Порошок загорается, пламя высвобождает некий первоэлемент, который вызывает легкое помутнение в мозгу, а затем наступает расслабление всех мышц, а потом – наоборот, бодрость, и все такое прочее…

Во-вторых, недоумевал Эгин, кого это Знахарь «не видит»? Смегов – полным-полно. Они наглы и не считают нужным скрываться. Всадники тоже видны отлично. Чтобы окончательно увериться в этом, Эгин восставил руку ко лбу – гости находились против солнца. И, о Шилол, о тысячу раз Шилол, он не увидел никого. Всадников не было. Были только кони.

9

Эгин подошел поближе к Знахарю, объяснив это для себя желанием получше все рассмотреть и не решаясь признаться себе в том, что в обществе пятнадцатилетнего мальчишки чувствует себя в большей безопасности, чем в компании Иланафа или даже Самеллана. Хотя, казалось бы, чего было бояться? Ну не трех же коней, рысящих по нисходящей к селению дороге? Рассудок пристыженно помалкивал.

Но чем больше Эгин всматривался в движения Дотанагелы, чем больше он искоса поглядывал на Знахаря, тем сильнее сосало у него под ложечкой.

Знахаря было не узнать.

Его брови были сдвинуты над переносицей, губы плотно сжаты, а руки – расставлены ладонями вовне на уровне плеч наподобие листьев лотоса.

Все его внимание, казалось, было сосредоточено на мече Дотанагелы, который пар-арценц упер острием в землю.

Эгину хватило сообразительности воздержаться от вопросов, хотя многие, слишком многие вопросы саднили в мозгу и жгли язык.

Например, отчего эти кони скачут круп к крупу, хотя на них нет седоков?

Отчего кони не оседланы, хотя и взнузданы, а гривы их богато украшены чем-то пестрым – лентами, бусинами, цветами? Куда подевались седла?

Да и что это вообще за существа? Кони ли? Эгин был готов биться об заклад, что никогда не видел похожих тварей ни в Варане, ни за его пределами. Длиннющие ноги, с пучками рыжей шерсти возле бабок, широченные копыта, тощие крупы и длинные, узкие морды с непостижимо странными глазами.

«Что это у них с глазами, Шотор?» – почему-то именно этот вопрос больше всего хотелось задать Знахарю. Что-то удерживало Эгина от вопроса, и воздержание это вызывало все нарастающее беспокойство…

Ему даже начало казаться, что, знай он совершенно точно природу этих диковинных тварей, не столь уродливых, сколь неповторимых, на душе у него сразу посветлело бы, а от тревоги не осталось и следа. Сознаться себе в том, что его упования на объяснения Шотора не более чем самообман, у Эгина не хватило духа.

– Пора, пар-арценц, пора! – громко и внятно сказал Знахарь. Вены у него на лбу вздулись, словно по ним текла не кровь, а горячее тесто.

Всадники, а точнее, кони были на расстоянии двух бросков копья.

Дотанагела, вопреки ожиданиям Эгина, не обернулся к своим спутникам и не сказал им ничего утешительного.

«Наверное, чтобы мы не заметили, что ему тоже не по себе», – отметил про себя Эгин, когда Дотанагела поднял меч.

Хотя с его места было видно плохо, Эгин догадался, что пар-арценц целует лезвие близ гарды – что-то подобное делали рах-саванны, когда их посвящали в аррумы. А еще во время Второго Посвящения – так называлось производство офицеров в аррумы – рах-саванны произносили клятвы. Интересно, будет ли пар-арценц…

У Эгина похолодело внутри, когда он сознался себе в том, что готов думать о чем угодно, хоть об устройстве метательных машин, хоть о сортах ячменного пива, лишь бы не смотреть на дорогу, по которой уже не рысью, а шагом спускались кони – все как один огненно-рыжей масти с белыми гривами.

И тут раздался голос Дотанагелы.

– Симманаин ка геаннаин-кага! – вот что сказал Дотанагела и был понят.

Эгин, к собственному стыду, к собственному восхищению, изумлению, устрашению и омерзению понял сказанное, хотя как офицер Свода Равновесия осознавал, что Дотанагела говорит на Истинном Наречии Хуммера, за одно упоминание о котором в Варане полагалась яма сроком от полутора до трех лет.

И хотя он давно подозревал, что на начальство Опоры Писаний (которое нередко имеет дело с текстами, писанными на Истинном Наречии) такие законы не распространяются, он был все равно польщен. Еще одно его предположение подтвердилось.

Вдобавок это была одна из немногих фраз, смысл которых Эгин узнал случайно и запомнил надолго. Одна из фраз, которые он тщетно пытался вытравить из памяти. Но чем больше он старался, тем глубже въедалось в мозг это «симманаин ка…». В переводе на варанский это означало: «Мой меч есть центр того круга, что не имеет окружности».

В сущности, Дотанагела обращался к своему мечу и ни к кому больше. И меч отозвался пар-арценцу легкой, но проницающей все и вся до самого горизонта вибрацией.

Эгин не обратил внимания, что, пока заклинание рокотало в горниле Истинного Наречия Хуммера, кони остановились и какое-то время не двигались с места.

Знахарь нервически хмыкнул.

Эгин смотрел на коней, на их рыжие глазастые морды. Глазастые? Эгин напряг зрение… О Шилол! А ведь глаз-то у них и не было! Вместо глаз у всех троих были толстые мутно-белые или, скорее, гнойно-желтые бельма.

А поверх бельм чьей-то неумелой, но старательной рукой были нарисованы лазурно-синие семиконечные звезды с охряно-желтыми точками в центре. И ресницы. Ресницы тоже были нарисованными.