Текст книги "На десерт (СИ)"

Автор книги: Александр Моралевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Обнадеживает, конечно, что за окном летят ещё полностью отечественные вороны., не оснащённые клювами от «Катерпиллара», лапами от «Джона Дира» и машущей системой от «Пратт энд Уитни».

Но с мыслью о заполучении россияиином в руки журнала «Крокодил» россиянину надо проститься НАВСЕГДА. Делать этот журнал в России – НЕКЕМ. И никакие западные инвесторы не отоварят Россию некогда лучшим в мире сообществом карикатуристов А о фельетонистах и говорить не приходится.. В любой стране мира их никогда не бывало одномоментно более одного.(Исключение – Ильф и Петров. Правда, некоторое время, возомнив о себе, одномоментно с Ильфом-Петровым считал себя фельетонистом от Бога Михаил Булгаков, но потом, честный человек, перечитал им написанное, ужаснулся – и больше, осквернитель жанра, никогда не упоминал о себе как о фельетонисте.)

Здесь, пожалуй, и подобьём итог. И лишь угнетает мысль, что все шесть отрывков из романа «Проконтра» значительно объемнее двух страниц. И при нынешнем интеллектуальном состоянии российского народа они вряд ли будут осмыслены и приязненно восприняты публикой Даже ввиду лютой неприязни россиян к засилью на Руси генералов.

Х Х Х…..

.

…Трудно, непередаваемо трудно. И авторучка противится, вихляет в руке, И перо волосит, и строчки получаются криво, упадая книзу в конце. И перед органами зрения мельтешение сумбурных волоконец и пятен. Непередаваемо трудно, потому что мы уперлись в необходимость писать исключительно правду.

Однако, отступать и вилять тут нельзя. И вот о какой правде пойдет тут речь: о том, что много говорено о России как о стране рискованного земледелия. Против этого не попрёшь. Но первее всего тут то, что Россия есть не столько зона рискованного земледелия, сколько зона рискованного проживания. Кто тому виной, кому быть за это в ответе?

Скажет богохульный человек, что виной всему – Бог. Что таких безмозглых царей дал России, которые в присоединительные походы ватаги и дружины Ермаков Тимофеевичей посылали отнюдь не туда, куда следовало бы. Эти бы дружины отряжать в сторону климатически мягкой Туретчины, Гаваев, да и Индонезию не грех бы подвести под сень российской короны. Теплынь, кокосы, и никаких тебе разорительных трат на зипуны из романовской овцы, пимы, треухи, тьму разнородных русских печей, голландок, буржуек, на двойные рамы в окошках и толстостенье в жилищах.

Только всё не в Суринам, не в Камбоджу, не в Кению отряжали цари Ермаков Тимофеевичей, а в края окаянной мерзлотчины А отсюда скудость урожаев и удорожание строительства, трудность в прокладке и обихаживании дорог. И на Суматре подожги-ка лес – не горит он, собака, потому что влажно. А по России аж в географических пределах всё выгорает, и от горящих лесов испепеляются города, города-спутники, селенья и нивы.

И от наводнений трудно российскому человеку, и от коммунистов, от саранчи, от сорняков на полях. Но больше всего беды принимает российский человек не от морозов, не от коммунистов даже, не от сорного неистребимого растения сныть, а от того, что В РОССИИ ВСЁ ЕЩЁ ПРОЖИВАЮТ ЕВРЕИ. Тут любая патриотическая газета или радиостанция наслоит вам тыщу примеров, да и в нашем случае: если бы не евреи – разве не находился бы сейчас среди нас, живых, генерал армии Т.Е.Кологрив? Находился бы!

Но нету более среди нас Тита Ефремовича. Отшуршал колесами орудийный лафет с краснодеревым закрытым гробом, минуло затекание и онемение рук у двух седовласых полковников, что на вытянутых руках несли изрядные по увесистости подушечки с орденами военачальника, отгремели залпы салюта над разверстой могилой, отпроизносились речи о славном ратном пути доблестного сына России, погибшего на боевом посту.

Про боевой пост, понятно, смикитили все, кто пришел на прощание с прахом. Потому как ясно, что боевой пост для всякого советского генерала – это его генеральская дача..

Однако, стоит ли костерить наших крупных военных за такое истерическое рвение к дачам? Взять этих бармалеев монархизма и белогвардейщины, белая кость, голубая кровь. Ведь все-то они – бароны, да столбовые дворяне, да графья, да князья. Им родовые поместья – в обыденщину. А наш-то новый командный состав – все из сермяжных, из безлошадников. Так неужто ж не хочется хоть под занавес жизни пожить по-людски?

Да, а желающих произнести прощальное слово всё не убывает, не убывает. И как это водится у нас в российских пределах – худого никто о покойном не ляпнет. Потому что смерть в России всегда как бы на ступень, а то и на несколько ступеней повышает умственные и прочие стати умершего. И непреложно сказано будет так:»Зря и недобросовестно считалось, что безвременно ушедший от нас Тит Ефремович был беспросветным дегенератом. Не был он таковым, ложь и наветы всё это, а был он разве что штрих-пунктиром, проблесково, промежуточно идиотом»

Но следующий оратор в возвеличении пойдет ещё дальше. И выразится он так:»Прощавшийся до меня знал Тита Ефремовича всего восемь лет, и то по совместной якобы работе. Я же водил с ним дружбу двадцать три года, причём дружил с ним и семьями. Это даёт мне право сказать, что не был промежуточно идиотом наш Тит Ефремович, а разве что в нечетные дни – недоумком».

Обязательно потом сыщется человек, который знал Тита Ефремовича даже не двадцать три, а тридцать шесть лет. А потом вынырнут такие, кто по школе, по детсаду, яслям и даже внутриутробному периоду водил знакомство с Титом Ефремовичем. И когда комья земли гукнут о домовину – светлый образ не дегенерата и злыдня, а как раз энциклопедиста, разумника и отца солдатам будет витать над погостом.

И наступала уже пора – ряды вздвой, выслать линейных! – и за столы, на поминки, но всё перешептывались в красно– и синелампасных шеренгах:

– Эх, Веньки Гавлыша нет. А уж он бы во славу тестя сказал!

Да уж, сказал бы отчаюга Венька. Выложил бы , на что никто не осмелился: что именно ОТ ЕВРЕЕВ погиб любимый его тесть Тит Ефремович Кологрив. От них, от иудина корня..

Но что же мешало этому Гавлышу Веньке сказать пламенные обличительные слова? Вот что ему мешало: бросим мы взгляд левее могилы Тита Ефремовича, которую в данный момент обкладывают венками и лентами пять парадно раззолоченных офицеров, а там кованая в лилиях и розетках ограда, за оградой глыба из порфирита (символизируя родство с Красной армией), и на глыбе иссечен портрет молодецкого мужчины, на погонах большие звезды, грудь припорошена орденами, и эпитафия гласит:»Генерал-майор Вениамин Миронович Гавлыш».

Значит, мёртв он, зять Тита Ефремовича Кологрива. А судить по датам на порфирите – совсем незадолго до тестя был призван к ответу небесному бойкий военнослужащий. И мало кто ведает, что руку к этому, хоть и косвенно – опять приложили евреи.

Ох, уж и ездил он, Вениамин Миронович Гавлыш! Ох, уж любил автомобильную гоньбу! Никаких полагающихся генералу шофёров, всегда сам за рулём. Было дело – и зубы как есть высадил он об баранку, но духом не пал и говорил жене своей Валентине: ничего, мол, баба, по счастью – на пороге двадцать первого века я окорзубел. В прежнее время у самого Джорджа Вашингтона какой был зубной протез? Деревянный! К жене с поцелуем прильнёт, так у неё потом полный рот заноз. А мне вон какую фарфоровую красоту учинил дантист! Для естественности даже кривозубье подпущено, и цвет специально не белоснежный, а курильщицкий, номер четырнадцать.

И говорили про Гавлыша в ХОЗУ МО СССР, что Гавлыш – это гунн, которому скифы по всегдашнему скифскому недомыслию выдали водительские права. И ни с какими другими версиями не встревайте: как есть вся генштабовская общественность думала, что только от автомобильной гоньбы примет смерть генерал Гавлыш.

Только по-другому распорядилась судьба, и однозначно как тесть – от евреев – перестал, по меткому выражению японцев, отбрасывать тень генерал Гавлыш. И уж этих евреев надлежит нам вывести на чистую воду, и в анфас, и в профиль их дать, чтобы неповадно было другим.

…Закапываться далеко нет резона, но ближайший предтеча этих Шнайдеров жительство имел в Гомеле. Шнайдер – оно по-еврейски значит «портной». Портным и был старичок Арье-Лейб. Зряшно будет сказать, что вровень стоял этот портной с нынешними портными. Нескундепые, простецкие одеяния пошивал Арье-Лейб. Вот какого разряда был он портным, про которых говорят:»Портной гадит – утюг гладит». Того самого фасона пошивал сюртуки, лапсердаки и жилетки Арье-Лейб, который называется почему-то «пожар в слоновнике».

Однако, клиентура у старика роилась. Шил Арье-Лейб сикось-накось, но вот втюрить заказчику сшитое – тут на помощь он не звал никого. На предъявление клиенту заказа имел старик зеркало, да чуть примутненное, да и стоит зеркало не по отвесу, а увалено чуть назад. И поставит клиента перед зеркалом в свежеизготовленной одежде Арье-Ллейб, а сам вроде за пуховкой, за щеточкой отлучится. Возвратится тут же обратно и тревожно кричит жене:»Хава, Хава, ты мужика сей момент не видела?» – «Ой, не видела», – отзывается жена. – «Да куда же он деться мог? – волнуется Арье-Лейб. – Вот только что мужик тут стоял, а теперь стоит барин!»

Смышлено придумано, а?

А в еврейских общинах тех времён всё опутано было нищетой и невежеством. К русскому языку обратиться – так ни в зуб ногой в языке страны проживания не желает кумекать еврейство. И одежду носят евреи – всё российское население потешается, держится за животы. И на что уж три царя: Александр № 2, Александр № 3., Николай № 1 пытались хотя бы в школы выцарапывать еврейских детей – не пускают в школу детей евреи, стоят стеной. Достаточно, мол, еврейскому дитю знать для счастья в жизни Тайч-Хумеш, книги Исход, Левит, Бытие, Числа и Второзаконие. А остальное всё – от лукавого. А кто из евреев осмелится ребенка в школу отдать, да русский язык штудировать, да русскую мирскую одежду носить – тому херем, херем, херем!

А херем, доложим – подавительное, изгойское дело. Хуже площадного побиения камнями. Кому херем объявлен – вся община на него волком смотрит. И всей семье его будут тумаки, синяки и шишки.

Тут из Пруссии (вот опять от них, с Запада, нет бы из Луцка или из какой-нибудь прочей, но нашей зачуханности, а опять-таки нет!) пошло поветрие такое: Гаскала. Спешно стирай, еврей, в ударном порядке стирай с лица тысячелетнюю паутину невежества, и в науку, еврей, в мировую цивилизацию, на острие просвещенческого копья!

Биндюжники, всем известно – грубый и бесстрашный народ. Про еврейских корчмарей и говорить нечего, некоторые к полицмейстеру дверь ногой открывают. А уж пшеничные перекупщики и негоцианты – с ними, бывает, и губернатор ручкается. Да не два пальца, указательный и средний подаёт, а всю пятерню.

Одним словом, малозависимые и при капитале евреи: биндюжники, шинкари, винокуры, мельники, негоцианты…Сам чёрт им не брат. Так, может, из них кто-нибудь определил своих отпрысков в школу? Ни-ни! Боязно: херем!

А крошечный человек Арье-Лейб Шнайдер, голь перекатная, заплата на заплате – единственного сынка Исайку не побоялся зачислить, да куда! В кантонисты! В Суворовское, теперешним языком говоря, училище.. Когда ни единого ещё еврея не служило в российской армии!

У русских, всякому это известно, разные есть породы. Сравни-ка ярославский или вологодский народ со скуломордыми да раскосенькими гуранами из Забайкалья, о-го-го, какая в глаза бросится разница.

То же и у евреев. И сефарды у них есть, африканской темнокожести люди, и сабра, и ашкенази, средь которых особо часто попадаются типы еврея-лавочника, столь отвратные и непереносимые для славянского сердца. Вот он и есть по внешности вылитый ашкенази, наш Арье-Лейб Шнайдер.

Только наука такая, генетика, лишь недавно очистившись от большевистских клейм, что «генетика есть публичная девка империализма», – нас оповещает, что, вровень с наследственностью, имеется ещё и изменчивость, а на всякую доминантность у природы припасена рецессивность. По таким причинам, глядишь, от брака сефарда и ашкеназки вдруг родится чадо – ни в мать, ни в отца, а словно бы в заезжего молодца. Велик ростом ребенок, прямоспинен, горделив, голубоглаз, светлокож, дружелюбен нравом и в товариществе – скала. Тут бы прицепиться сефарду-отцу к матушке-ашкеназке: где, вертихвостка, ты пригуляла такое дитя? Но не возникает скандала в семействе, потому как известно: не как из рога изобилия, но бывает: рождают еврейские женщины той породы детей, которая вроде бы заглохла во тьме разнесчастных веков. Но нет, заподлицо не заглохла порода и то там, то тут являет себя рослыми блондинами с широкой поступью, с голубыми глазами – евреями-воинами..

Так совсем не в папашу белобрыс и витязеват Евтюшка Шнайдер, кантонист. И в Первую мировую (а уж вышло на то разрешение от Высочайшего имени: коль еврей отличился в сражениях – пёс с ним, увенчивать его зигнум лаудис, то есть орденами и неброским повышением в звании) – солдатского Георгия получил он на грудь и чуть не первое для еврея в России унтер-офицерское звание. С позорным же окончанием войны, как многие из евреев., качнулся в революцию Евсей Арьевич Шнайдер. И на кониках поскакал, и до звона в ушах настрелялся из нагана и кавкарабина. Было что ему рассказать про те годы сынишке Марку, опять плечистому и белесому. Только не очень-то был многословен Евсей Арьевич Шнайдер, и лишь запомнил Марик рассказы отца про бои под Одессой, где милейшее было дело – биться с анархическими контрреволюционными матросами в полях спелой неубранной кукурузы, потому что матросы все в чёрном, а переспелая кукуруза изжелта желтая, и выцеливать на таком фоне матросов – одни песни и полное удовольствие.

Проторенной дорожкой и по стопам отца – в Советскую армию пошёл служить Марк Евсеевич Шнайдер. При капитанском звании служит он в инженерных войсках, и. не покривив душой, скажем: это самый дорогой и секретный капитан во всех наших вооруженных силах. Потому что при необъятных военных знаниях – капитан еще при высшем доверии. А служба его идёт на полигоне, куда падают экспериментальные баллистические ракеты. И спутники-шпионы, отработавшие свой ресурс, приземляют тоже туда. И вот выйдут к растребушенному спутнику трое, двое офицеров из контрразведки, а третий – Марк Евсеевич. И кувалда при нём, первый номер кувалда, запудовая снасть на длиннейшей ручке. Один удар этой капитанской кувалды меньше миллиона рублей не стоит. Взденут на лица все трое усиленные защитные маски, и под надзором контрразведчиков начинает громить кувалдой драгоценные тубусы и системы ориентации Марк Евсеевич… Во все стороны осколки линз летят, редукторов на подшипниках из рубинов и всякая прочая наиточная механика из титана и бронзы бериллиевой. И контрразведный майор Колька Чекунин показывает длинным прутиком: Марик, гвоздани-ка ещё вот сюда, да ещё вот сюда.

– Побойся ты Бога! – мычит из-под щитка Марк Евсеевич. – И так всё расшиб до молекулярного состояния.

– А нам, – мычит из-под щитка Колька Чекунин, – надо, чтобы до атомарного всё расшиб. Махай, махай, а я тебе из личных средств за каждый качок – пятачок.

Ну, и в кашу, до полного нераспознавания врагом расшибёт всё капитан Шнайдер, да и взгрустнёт потом, выпивая водки с корешами из контрразведки: а вот бы, братцы, не уничтожать нам всю эту драгоценную технику, а разобрать на узлы, дезактивировать да во Дворцы пионеров раздать, по кружкам «Умелые руки». Ведь скольких бы умников побудили вырастить эти приборы, скольких бы ребятишек оторвали от улицы!

– Оно так, – зачавкивая водку лосиной губой, говорил Колька Чекунин, – да кто же разрешит. И ты. Марик, мысль эту от себя отчекрыжь, сопи в две дырки, помалкивай.

Вот такой он, этот еврей-воин Шнайдер. И в подразделении его об шестидесяти человеках – обнародовать, так и не поверит никто! – дедовщины нету ни сном, ни духом. А на полигоне, когда подъедет команда к страшной и исковерканной неразорвавшейся чухе с надобностью её обезвредить и вывезти – ни-ни, не подпустят младшие офицеры и старослужащие салажат к ракете. А как бы было в офицерской и солдатской среде другого подобного подразделения? Пинкарями бы вытолкали старослужащие вперед молодняк: приступайте, а у нас руки чего-то задубели с мороза

У капитана же Шнайдера – геть, сопляки, говорят молодым сержанты и старослужащие. Мы тут вокруг ракеты покрутимся, а вы мотайте за тот перелесок, да чтобы часа через два изготовили там обед по всей форме.

И уж это обед1

Только спросим: откуда же такое изобилие на солдатском столе? Известно ведь про дистрофию среди солдат, про всеобщий их недокорм. А дело простое. Ко всем своим одарённостям – ещё и великий охотник капитан Шнайдер. Отруководит он обезвреживанием ракеты, да хорошо ещё, если твердотопливная она, а не на заразе из зараз – гептиле, садится за руль вездехода ЗИЛ-131 и отбывает с пятком солдат часика на два.

Таёжный зверь – он каков? Человека боится таёжный зверь. Но нету человеков на святая святых по секретности, на полигоне. А то, что с неба в огненных охвостьях и грохотах валятся оземь многотонные страсти, – ухом не ведет зверь на это и считает за что-нибудь, должно, мирозданческое, за метеоритный дождь, звездопад… Оттого невпроворот зверя на полигоне, как на скотном дворе. И лоси тут, и медведи, и изюбр, и кабан, и косуля. Вот и брякнется в сугроб капитан Шнайдер, мотор не глушит, чтобы скрадывать зверя было ловчее, ведь моторного звука зверь не боится, да в одной гимнастерочке, закаленный, никакой мороз его не ужжёт – ящеричным манером ползет вверх, на гольцовую бровку. А за спиною у него не автомат, не карабин Симонова, не снайперка Драгунова – за спиной у него толстоствольная уродская винтовка «Лось». Только неспроста берёт лишь её для зимних охот капитан. Наморожены ветки в тайге до звона, поглядеть на стебелек тальника – так чуть толще вязальной спицы. И всегда-то на кормежке, в тальниках получается валить зверя, а армейская пуля чокнется о тальниковый прутик – и ведет пулю в сторону. А «Лось» – он пулю-картофелину извергает из ствола, в мерзлом тальнике она всё равно что просеку рубит. Щщак – и от контузящего, тяжкого удара сперва сгорбится, сбычится зверь, а вот и враскачку упал, заголил кверху все четыре ноги, и только слабеющие струи пара из ноздрей всё ниже бьют в вечернее лиловое восточносибирское небо. Здесь выскочат из утепленного кузова солдаты и, думается, выхватят они топоры и ножи и почнут членить и порцевать неподъемную лосиную тушу. А нет! Портативной лебедкой на танковом брезенте со стальными прочными коушами подхватывают солдаты тушу – и в кузов её. И молоденький солдатик при мешке, при венике, при совке – прыг на снег, и все кровавые комочки кропотливо сметёт в мешок. И как не было тут добыто зверя. А если местность позволит – так вдоль, поперек убойного места поелозит, буксанет колесами капитан, повзъерошит сугробы – и ищи-свищи, никакой тут незаконной добычи копытного животного не было. А тушу эту лосиную разделают в гарнизоне, за стальными воротами при очень резких в своих полномочиях автоматчиках. И пойдет то мясо на подкормление солдат, и офицерской столовой перепадёт, и по отдельности шматов пять – командованию гарнизона.

Однако, не прост здешний начальник охотуправления Евгений Борисович Тхорик. И как-то на областном партхозактиве взял он за форменную пуговицу капитана Шнайдера и сказал: к вам у меня, капитан, нелицеприятный есть и с далеко идущими последствиями счетец. Крепенько вы на крючке у охотнадзора. И как бы не обломился вам трибунал.

Под эти слова не полез в бутылку капитан Шнайдер: мол, мы-ста да вы-ста! Только ногтем подчеркнул он в программке партхозактива: гля-ка, Евгений Борисович, после перерыва какие тут будут жевать вопросы: транжирство японской лесозаготовительной амуниции, поступающей в область по обменной приморской торговле, да снятие стружки с областного архитектора Шегеры, да вопрос о коллективном утонутии подледных рыбаков ввиду подпуска в озеро Фундуклей тепловодов из градирен ГРЭС. А наши ли это вопросы? Не наши. Так что отбросим мы в своих отношениях запал, поедем ко мне домой, сядем рядком и поговорим ладком.

И позвонил домой капитан Шнайдер, что прибудет он с гостем, а потом на капитанском «газике» прирулили они в охотуправу, где что-то занадобилось Тхорику, а потом покатили к Шнайдеру.

Тут рассчитывал Тхорик, что обнаружена им будет в доме хозяйка – ну, непреложно дебелая и даже при усах Фейга Шмульевна. Сильно ошибся при этом охотовед. Глаз не оторвёшь, вот какая встретила их хозяйка, по фактуре – лакомей не бывает, а по нации – бурятка. Одним словом – Жанна Дашиевна. Всем взяла Жанна Дашиевна, только ноги подкачали малость. Коротковаты ноги, так прикинул Евгений Борисович, да чуть с кривинкой. А кривинка эта присутствует от векового бурятского конничества.

– Ну, – сказал капитан, поднимая граненый стакан с водкой, – начнём стирание граней между профессиями. Зай гезунд, Евгений Борисович. Лахаем!

Лахаем-то лахаем, и не отказался приехать на гостеванье Евгений Борисович, не заважничал, но служба есть служба. И без обиняков принялся Евгений Борисович – а его уж обмани в этом деле! – ворошить вилкой в судочках и блюдах. И отнюдь не с целью полакомиться самым вкусным.

– Лось ведь? – спросил он про жаркое у Жанны Дашиевны.

– Лось, – простодушно призналась хозяйка.

– Скажу больше: подбрюшинная часть стегна лося (утвердил – и не ошибся) Евгений Борисович.

– А тут? – сделал он фехтовальщический выпад вилкой. – Косуля восточносибирская, самка, ребрышки правой бочины. А тут что? – потянулся грозный и обличающий гость к блюду с ломтеобразностями. – Окорок, кабанина дикая, матка-двухлеток, межлопатье. Ну, а вот это вот, а, Марк Евсеевич, белое вот это мясцо? Может, скажете, грудки куриные с картофелем-фри? Фри, да не ври… К императорскому столу поставляли раньше такое мясцо, а название этому животному – рысь.

– Да чего же вы всё по узнаванию, – сказала подавленно Жанна Дашиевна. – Вы кушайте. Пельмени вот с пылу с жару. Вы их с укс усом или же с черемшой?

Встречь пельменям потянул носом Евгений Борисович – и опять вынес приговор: из медведицы. Из молодой. Из пестуньи.

– Наливай, – разрешил после этого Евгений Борисович.. – Одновременно тебе скажу, капитан: моё Управление охотничьего хозяйства не поставляло в торговую сеть ни грамма медвежатины, косулятины, кабанятины, изюбрятины, а про рысь я и вовсе молчу Стало быть, в магазине ты этим разжиться не мог. Стало быть, распромышлена вся эта живность браконьерским путём. На полигоне. И выпить я с тобою, Марк Евсеевич, выпью, и хозяйке твоей гип-гип ура, такой стол сочинила, но…Знаешь, как американцы говорят, участковые ихние, ну. шерифы? Говорят они: смокинг ган, дымящийся пистолет. Неопровержимая, значит, улика. В следующий раз на браконьерстве я тебя тепленьким возьму, с поличманом.

На этом этапе колкой беседы опростали собутыльники ещё по стакану, и рысь как закуска, надо сказать – очень монтировалась с водкой. Впитые были собеседники, и хоть приняли изрядно вовнутрь – трезвы были как стеклышко.

– Худой мир лучше доброй ссоры, – сказал капитан Шнайдер. – Я тебя уважаю, Евгений Борисович. Уважаю, что запросто пришёл ко мне в гости, на официальную ногу не встал. И твоим авторитетом я дорожу, но чтобы стукнулся ты жопой об забор – этого я допустить не могу. Потому слушай меня без обид: ни с каким поличманом, ни с каким смокинг ганом тебе меня не взять никогда. На полигон гражданским лицам, хоть при любой их должности – вход заказан. Теперь, допустим, выруливают мои «уралы» и «зилы» с полигона, и тут твоя шатия-братия прилипает ко мне: колонне – стоять, открыть задние борты, предъявить содержимое! А ты видел на моих машинах у заднего борта запяточки, на барских каретах раньше такие были? На тех запяточках люди сидели, специальность такая – берейтор, с хлыстиком. Чтобы простолюдины не цеплялись к карете. А у меня там сидят берейторы с автоматами, да ещё при подствольниках. Что возят с полигона в моих машинах – сам представляешь. И вот втыкаю я возле каждых запяток по красному вымпельцу – и подъедь-ка после этого к моим машинам ближе пятнадцати метров – сразу огонь на поражение. Так что на трассе ты, Борисыч, меня не обыщешь. Зай тебе и гезунд, выпьем и снова нальём. Но, – продолжил Марк Евсеевич, – допустим, от бессильности раздосадовался ты на меня до упора.. И поспешаешь в обком, в отдел административных органов: так, мол, и так, прошу поставить в известность командующего и учинить полный обыск в воинской части, куда только что проследовала колонна. И? Спроси у гуся, Борисыч, не мерзнут ли ноги. Опять жопой об забор, опять полный облом тебе будет. Потому что любит меня личный состав. Дам я команду – и сырком, если хочешь, мигом со шкурой, с рогами, с копытами, с когтями да клыками – всё смолотит моя солдатня, добры молодцы, только бы под удар меня не подставить. У меня знаешь, какие ребята служат? Читал я, англичанин один, долбоёбина, на спор за два года сжевал мотоцикл. А у меня рядовой Таймасханов пачку бритвенных лезвий положит за щёку – и разжевывает в пыль, в грязцу. Такие вот пироги! .

И когда снова налили и выпили, предложил Марк Евсеевич гостю позагибать пальцы в оправдание своих браконьерских действий. Первое, сказал он – чем занята у меня команда? Дело наше хуже минёрского. Сегодня жив, а в завтрашнем дне уверенности нет, можно коллективно отдать концы. И при этом ещё жить впроголодь? Дудки! Второе: писал я, капитан Шнайдер, во все воинские инстанции: работа у подразделения опасная, полевая, надо срочно увеличить солдатам паёк и обмундирование дать другое. И что? Без ответа осталась моя писанина. Третье: у тебя. Евгений Борисыч,

как одеты охотники промысловые? И торбасики у них меховые, и унтишки меховые двойные, и дошки, и забайкальские маечки из овчины. И при такой-то справе, и при питании калорийном – всё равно горит в человеке вес, вымерзает в тайге тело охотника. А солдата сравнить с охотником? Как одет солдат на морозе? Слезами горючими омоешься, вот как одет солдат. В этих обстоятельствах как же ему без наваристой пищи? Четвёртое: размонтируя на вывоз весь этот ракетный лом – ковыряется в сплошной отраве солдат. Так если для защиты организма не противопоставить отраве хотя бы сытную мясную еду – будет что? Теперь пятое, продолжил Марк Евсеевич. Брал я самолетик, облетал полигон и окрестности. Так знаешь что, Евгений Борисыч, не в укор тебе будет сказано? Бэтэвский твой охотзаказник к полигону примыкает с северо-запада. Там твоя власть, твои егеря. И видел я с воздуха, до бреющего полёта спускался: вся тайга в твоём заказнике исполосована вездеходами: лучат зверя ночами, да такой силы применяют фары и фонари – от бомбардировщиков, слышал я, посадочные фары встречаются. Под таким лучом зверь без пули, сам собой падает. И видел я с воздуха по следам: массовый переток зверя идёт из твоего заказника на полигон. Спокойней тут зверю и для кормёжки, и для расплода. У меня на полигоне – воспроизводственный твой резерват, Борисыч. Роддом! Шестое теперь, последнее. Да, бьёт зверя Шнайдер на полигоне. А можешь ты сказать, что хоть одна туша пущена Шнайдером в обогащение, прошла мимо армейского котла? Нету таких фактов, Борисыч. В итоге предлагаю я вот что: нам с тобою друг на друга крыситься незачем. Больше скажу: сочиняешь ты, как мне ведомо, докторскую диссертацию по копытным. Так теперь, прежде чем зверя сожрать, велю я своим архаровцам полные обмеры делать по зверю и цифирь всю с рогами и шкурами передавать тебе. Ну, кой-когда рожишки-другие себе я оставлю, на подарок командования залётному маршалу, но для твоей коллекции это не особый урон. Что, по рукам, Борисыч?

– Вот же еврей у вас! – в проникновенных чувствах сказал Евгений Борисович Жанне Дашиевне. – По всем статьям уконтрил меня, нечем крыть. Я эти наши отношения скреплю подарком.

А лагерей с заключёнными окрест – тьма тьмущая. И любые умельцы отбывают там сроки. Должно быть, и из Златоуста сидел в данной местности узник, потому что на подарок извлек Евгений Борисович знатной работы финку. Гравирование по клинку тонкое, волосковое, штучное. И принял подарок Марк Евсеевич, попробовал жало клинка на ногте, позвенел клинком о столовую вилку, и – как Евгений Борисович определял на столе, где тут кабанятина, где изюбрятина – так и Марк Евсеевич, направив ухо на затухающий звон, определил, как в воду глядел:

– Из танкового плунжера отковали.

Здесь только руками всплеснул Евгений Борисович: ну. чертознай капитан. Ведь точно – из плунжера!

А тем временем капитан под это сдружение, чтобы не быть в долгу, открыл привинченный к полу сейфик, где у него пистолет, десантный автомат да прочая сопутствующая армейская рухлядь – и Евгению Борисовичу преподнес ящичек. А там – прибор инфракрасного ночного видения, да той последней наиновой армейской модификации, что и мечтать не моги охотничья служба разжиться таким до полного построения коммунизма.

– От чистого сердца, – сказал Марк Евсеевич. – Чувствительность – не поверишь: синичка пукнет в дупле на ночлеге, и ту в момент засечёшь. Только ты уж, Борисыч, даже если Жаннка попросит, не применяй прибор для наблюдения за моей ночной жизнью в городе.

Так и утрясся вопрос с сытным прокормом солдат. Что говорить, вполне людскую жизнь кроил солдатам капитан Шнайдер, в разумных тяготах, но уж без принижений. В идеальном порядке команда у капитана Шнайдера, а отчасти ещё потому, хоть сам он востроглаз и пытлив – есть у него в сержантском и рядовом составе достаточно осведомителей. И случись неблагополучие в коллективе – всегда можно на дальних подступах его загасить..

Неблагополучия эти бывали. И как-то здоровяка ефрейтора Табацкова пригласил капитан Шнайдер погулять за недальнюю рощу, в заросли рододендронов. Там сказал он ефрейтору:

– Доложи, Николай Егорович, чем тебе нелюбезен рядовой-первогодок Багаудин Таймасханов?

Поюлил Табацков, поотводил глаза, но доложил, что раздражает его Таймасханов со своей верхней койки зубрежкой после отбоя по части классификации фланцев к ракетам и прокладок к ракетам же из поронита, композитов и фторопласта.

– А за это, – сказал Марк Евсеевич, – в виде компенсации, ты отнял у него денежный перевод от матери, и пуловер отнял у него из шерсти козы-серебрянки, вот. он и сейчас на тебе, и две пары носков из названной же козы отнял. А предупреждал я всех, что за дедовщину буду карать в кровь и в кость? Тебя я добром три раза предупреждал. А теперь я буду тебя мордовать, ты другого подхода не понимаешь. И ты не тушуйся, что я офицер, отмахивайся – как можешь. У нас с тобой мордобой будет до смерти.