355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Бондаренко » Ночная диверсия » Текст книги (страница 5)
Ночная диверсия
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 17:50

Текст книги "Ночная диверсия"


Автор книги: Александр Бондаренко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Думаю, Павел, что попытаться следует. Нужно только ребят тщательно подобрать.

Пауль Вольф в душе ненавидел гестаповцев. Будучи человеком добрым, гуманным, он всегда возмущался беспощадной жестокостью этих людей. И старался держаться от них подальше. Разговор с оберстом фон Говивианом оставил в его душе неприятный осадок.

«Хочешь не хочешь, а подчиняюсь я сейчас фактически ему», – с досадой думал Вольф.

В этом капитан Пауль Вольф убедился окончательно вчера, когда в батальоне началась какая-то подозрительная, совершенно непонятная ему возня.

Перед обедом к нему вбежал радостный, сияющий, начищенный до блеска командир роты, переданной в распоряжение коменданта для несения службы по охране железной дороги.

– Герр капитан, – возбужденно заговорил он, – я даже не мечтал о таком счастье – и вдруг отпуск. Боже, как обрадуется жена, как будет рада моя дочь! Господин комендант так и сказал: «Благодарите за отпуск командира батальона, это он о вас позаботился».

У Пауля Вольфа уже было готово сорваться признание, что он не собирался ходатайствовать об отпуске для командира роты. Но, подумав, смолчал. Поздравив офицера, пожелал ему весело провести отпуск. Когда тот ушел, Вольф глубоко задумался. Но так и не пришел ни к какому выводу.

Прояснилось все через час. В кабинет вошел высокий, щеголеватый лейтенант. Небрежно козырнув, представился:

– Лейтенант Шиллер, – и протянул пакет с пометкой: «Совершенно секретно».

«Этакому хлюсту доводится носить такую фамилию», – с неприязнью думал Пауль, срывая сургуч с пакета.

«На должность командира роты временно назначается лейтенант Шиллер. В его деятельность не вмешивайтесь.

Оберст фон Говивиан».

Когда Вольф закончил чтение, лейтенант приподнялся и, чуть насмешливо улыбнувшись, поинтересовался:

– У вас есть что-нибудь ко мне, господин капитан?

– Вы знакомы с содержанием документа?

– Да, знаком.

– Как видите, там написано, чтобы я не вмешивался в вашу деятельность. Я так и собираюсь сделать. Принимайте роту и делайте, что вам приказано.

Когда лейтенант ушел, Пауль еще раз внимательно перечитал приказ и спрятал его в стол.

«Так, – подумал он, – в том, что это гестаповец, сомнений нет. Зачем же он пожаловал?»

К концу дня лейтенант Шиллер снова зашел к Вольфу. Не снимая с лица своей насмешливой улыбки, доложил:

– Роту принял, господин капитан. – Потом, посерьезнев, заговорил холодно: – Надеюсь, капитан, вы понимаете, что к этим лейтенантским погонам я не имею никакого отношения. Поэтому давайте говорить без церемоний. Скажите, в переданной мне роте есть кто-нибудь из солдат, кто внушал бы вам подозрение?

– Нет, таких нет.

– Ну, а просто таких, которые вам не нравятся почему либо? Ну, хотя бы личностью.

– Я привык относиться к подчиненным одинаково.

– Жаль. Вы не помните солдата Клемме?

Вольф знал этого солдата. Худой, нескладный, с бледным лицом, с близорукими глазами, испуганно смотрящими из-под стекол очков. Он всегда вызывал у Вольфа чувство жалости.

– Помню. Неужели он в чем-то провинился?

– Да нет, просто противная физиономия. И читает. Я сегодня у него видел книгу. И знаете что? Стихи Шиллера.

Лейтенант расхохотался.

– Как будто знал, шельма, что придет в роту другой, настоящий Шиллер, и специально извлек книжонку. Не люблю, когда солдат читает.

– И что же? Накажете его за это?

– Пусть это пока будет моей маленькой тайной.

Он извлек из кармана небольшую флягу и два складных стаканчика.

– Выпьемте, капитан!

Павел Сорокин оказался прав. Через несколько дней в лагерь прибыли автомашины с колючей проволокой и начались работы по ремонту проволочных ограждений.

Семену и Павлу повезло с первых же дней. Они вместе с полсотней пленных попали на внутренние работы. Однако думать, о побеге не приходилось. Участок, где они работали, был оцеплен густой сетью охраны. На вышках дежурили усиленные наряды пулеметчиков.

Надо было выждать. Не может быть, чтобы не представился случай, удобный момент. Работы медленно приближались к уборной второго барака. Обстановка складывалась благоприятная. Электрический ток отключили. Прожектора бьют светом так, что здание уборной отбрасывает большую косую тень почти до самого заграждения. А там дальше сразу же начинается густой кустарник. Время смены часовых известно точно. Самое лучшее – после двух часов ночи. Тогда в распоряжении беглецов больше трех часов времени до очередной смены, а за этот период можно уйти далеко.

Накануне побега Павел ночью тихо шептал Рубану на ухо:

– Семен, мне удалось достать молоток и кусачки, они припрятаны в уборной. Медлить amp;apos; больше нельзя. Через пару дней будет уже поздно.

– Правильно! Решаем – завтра ночью, не позже. Передай потихоньку остальным.

…Павел уже похрапывал, а Семен все никак не может уснуть.

Свобода! Свобода! Неужели она близка? Неужели совсем рядом? Как он о ней мечтал все эти долгие, страшные месяцы! Вернуться опять в строй, ощутить в руках тяжесть оружия, а рядом – крепкие плечи товарищей, идущих в бой. Вот тогда мы с вами поговорим другим языком, господа шульцы. Все припомним вам: и зловонный дым над крематорием, и «уборку», и страшный чан, и багровые кровавые рубцы на лицах заключенных. Все, все припомним! А Оля! Может быть, удастся разыскать ее? Как он мечтал об этом! Во всех, самых мельчайших деталях мечтал, даже такое придумал:

Кончилась война, он, Семен Рубан, вернувшись с работы, прилег с газетой на диван. На столе ярко горит настольная лампа. Перед Ольгой лежит большая стопка ученических тетрадей. Она проверяет их. Яркий свет золотит падающую на лоб прядку волос. Ольга то и дело отбрасывает ее нетерпеливым движением. А на коврике у дивана играет внук (обязательно внук). Он что-то деловито сооружает из кубиков, но они непослушны, рассыпаются. Тогда малыш сбрасывает сандалии и забирается к деду на диван.

– Деда, почему папы так долго нет с работы?

– Скоро придет.

Деда, почитай мне.

– Да вроде рановато тебе газеты читать.

Тогда давай домик строить.

И вот они уже оба на полу… Дочь, оторвавшись от тетрадей, с улыбкой наблюдает за отцом и сыном…

– Будьте все трижды прокляты! Ненавижу! Сволочи! Гады!

Рубан вздрогнул и приподнялся. Один из военнопленных в дальнем конце барака сидел, обхватив голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, и продолжал выкрикивать:

– Убийцы! Палачи! Будьте вы прокляты, прокляты!

Постепенно выкрики перешли в глухие рыдания, вскоре и они утихли. Обитатели барака продолжали спать тяжелым тревожным сном.

…Вечерняя проверка затянулась дольше обычного. Блокфюрер Шульц, как будто чувствуя что-то неладное, сегодня особенно внимательно всматривался в лица военнопленных. Плеть свистела чаще, чем обычно. Рубан, нервы которого были напряжены до предела, на миг сжал кулаки, исподлобья взглянул на немца. Тот, перехватив этот взгляд, медленно направился к нему. Заложив пальцы за пояс, покачиваясь на носках, он насмешливо посмотрел на пленного.

– Я не буду хлестать вас плетью, старший лейтенант. Для вас это слишком мало. Но я вам твердо обещаю в течение недели пустить ваш прах по ветру. Пойдете на удобрение черноморской земли. А неподалеку отсюда будет мое поместье.

– Вот что я вам скажу, Шульц. Вы трус. Но если у вас есть капля мужества, выслушайте меня.

– Что ж, говорите, последнее желание приговоренного к казни нужно исполнять. Я слушаю вас.

– Вы не немец, Шульц, и даже не человек. Вы зверь. Я всегда пенил и уважал немецкий народ. Вы и вам подобные ничего общего с немецким народом не имеете. Поверьте мне, после того, как мы вас выгоним отсюда, а мы это сделаем обязательно, – и коричневая чума будет похоронена, – ваш народ вновь обретет свободу. И никогда не иметь вам поместья, Шульц, на нашей земле! Никогда!

Все эти месяцы я жил одной мечтой: собственноручно надеть вам петлю на шею. Я не успею этого сделать, но петлю на шею вам наденут мои друзья. Запомните, Шульц, вы подохнете как собака, на виселице. Я все сказал. А теперь делайте со мной что хотите. Я готов.

Семен сделал несколько шагов вперед и повернулся к строю.

– Прощайте, товарищи! За нас отомстят!

Какое-то движение прошло по шеренгам военнопленных, они подались к Рубану. Шульц уже не улыбался. Отскочив на несколько шагов, он выхватил пистолет. В глазах его, кроме злобы, метался животный страх, руки дрожали.

– Что же вы не стреляете, блокфюрер Шульц?

И тут произошло непонятное: круто повернувшись, Шульц спотыкающимися шагами пошел от строя.

Унтершарфюрер, опасливо косясь на пленных, срывающимся голосом крикнул: «Разойдись! Ко сну!».

…Казалось, что время остановилось. Между ударами гонга, который отбивает каждый час, целая вечность. Но вот, наконец, прозвучало два долгожданных удара. Выждав еще немного, Павел осторожно толкнул Семена.

– Пора, Семен, я пошел. Поднимай остальных.

Немало удивились бы Рубан и его товарищи, если бы увидели, как, выскользнув из барака, Павел Сорокин вытащил из кармана фонарик и, направив его в сторону здания, где помещался Шульц, подал сигнал. Но никто из пленных этого не видел.

Через несколько минут из барака выскользнули трое. Потом направился к уборной и Семен. Павел, вооружившись молотком, передал кусачки Семену.

– Вылазьте побыстрее! Какого черта копаетесь, – прикрикнул часовой.

– Начинай! – шепотом приказал Сорокин.

В уборной началась возня, послышались сдавленные крики, звуки ударов. Встревоженный часовой сунул голову в дверь. И в этот момент страшный удар молотком обрушился на его голову. Немец без звука грохнулся на пол. Семен подхватил его автомат, Павел вытащил из ножен тесак, сунул за пояс.

– Быстрей!

Через несколько минут тело немца, с трудом протиснутое, погрузилось в зловонную жижу.

– Пошли!

И пять теней, низко пригнувшись к земле, скользнули к проволочному заграждению.

Проделать проход оказалось делом несложным. В кустарнике остановились. С трудом переводя дыхание, напряженно прислушивались к ночным звукам. В лагере все было тихо…

…К рассвету беглецы успели отойти километров на десять. Усталос amp;apos;ь валила с ног. Нестерпимо хотелось пить.

– Нет, товарищи, так мы далеко не уйдем, Павел прислонился спиной к дереву. – Прикончат нас, как куропаток. Нужно расходиться. Поодиночке нас взять будет труднее.

– Правильно, пожалуй, – согласился Семен. – Давайте прощаться, товарищи. Останемся живы, встретимся.

Расцеловались и разошлись в разные стороны. И никто из них не видел злобной улыбки Павла Сорокина, не слышал его шепота:

– Шагайте, шагайте, товарищи большевики. В вашем распоряжении считанные минуты.

…Когда совсем уже рассвело, из леса вышел Сорокин. Огляделся, лег на траву, устало закрыв глаза. Вокруг тишина, лишь листва шелестит. Приподнявшись на локоть, он внимательно слушает. Где-то раздается лай собак, автоматная очередь. Потом в другой стороне, еще и еще. Через несколько минут стрельба почти затихает, лишь справа еще слышатся выстрелы. Затем наступает тишина.

Сорокин встал и, уже не таясь, пошел к дороге. Через полчаса он вышел на автостраду и направился к чернеющей невдалеке автомашине. От нее отделилась высокая фигура немца в черном мундире.

Оберст фон Говивиан проговорил:

– Вы молодец! Я вами доволен!

Отныне цель моей жизни, господин оберст, – служить великой Германии и фюреру.

Клемме был доволен. Уже третий раз он попадает часовым на восьмой километр, где находится будка путевого обходчика.

Отправляя караул, лейтенант Шиллер предупредил:

– На этот пост ставлю вас, Клемме. Что-то вы уж слишком пугливый. А там не служба, а курорт. Надо будет подумать, стоит ли туда вообще ставить часового.

Место, действительно, считалось спокойным. Место было не только спокойное, но и живописное. Железнодорожное полотно, сделав изгиб, уходило по крутому подъему к черневшему вдалеке лесу. А за широкими, густыми лесопосадками сразу начинались бескрайние, до самого горизонта, поля. Несмотря на то, что лето кончилось, они были покрыты густой, зеленой травой.

Принимая пост, Клемме заглянул в будку обходчика.

Это был уже пожилой человек. Лицо, испещренное резкими, глубокими морщинами, задубленное солнцем. Из-под нависших бровей на солдата глянули внимательные, не утратившие блеска, глаза. Черная косоворотка была перехвачена узким брючным ремнем. Во всем его облике чувствовалась неторопливая уверенность много прожившего, много увидевшего человека. Коротко ответив на приветствие немца, он продолжал чинить сапог…

…В августе на черноморском побережье необыкновенно темные ночи, причем темнота эта наступает быстро и как-то внезапно.

Еще несколько минут назад заходящее солнце ярко светило, озаряя все вокруг, а сейчас темнота плотно охватила землю. Беззвездная, непроглядная! Звезды загораются позже.

Клемме шел по насыпи, чутко прислушиваясь. Вдруг в лесопосадке запел соловей. Эта трель невидимого, певца звучала так самозабвенно, так задушевно, что, казалось, его можно слушать вечно.

Клемме остановился, завороженный необыкновенным пением.

От полотна железной дороги отделилась черная тень и метнулась к часовому. Клемме инстинктивно вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Но в этот миг что-то больно ударило его в сердце. Звук автоматной очереди слился с последним, предсмертным криком солдата.

Соловей умолк. Но прошло несколько минут, и песня зазвучала снова. Жизнь продолжалась. И не было соловью никакого дела ни до войны, ни до того, что рядом в предсмертной агонии билось тело немецкого солдата.

Глава шестая

Автоматная очередь, выпущенная Клемме, всполошила немцев. С противоположной стороны насыпи замелькали огоньки карманных фонарей, раздались выстрелы. Человек, подбиравшийся к насыпи, резким движением отбросил от себя убитого. Схватив его автомат, он полоснул очередью вдоль полотна и бросился к лесопосадке. Но и оттуда послышалась стрельба. Человек, как затравленный, заметался из стороны в сторону. И вдруг перед ним возник путевой обходчик. Увидев наведенный на него автомат, обходчик резким ударом отвел его в сторону.

– Не стреляй, я свой! – И, схватив человека за руку, потащил в сторону.

– Быстрей, товарищ, быстрей! Беги по оврагу. Метров через триста сверни вправо. Там густой кустарник. Отсидись в нем. Позже я подойду. Не пытайся пробираться сам, погибнешь. – И он исчез в темноте.

Немцы перевернули в сторожке все вверх дном, но путевого обходчика не тронули. Вскоре на дрезине прибыло человек двадцать, рассыпавшись в разные стороны, они пошли прочесывать автоматными очередями лесопосадку вдоль железнодорожного полотна…

К утру, захватив труп часового, немцы уехали. У железнодорожной будки появился новый часовой.

Рана оказалась гораздо опасней, чем думалось сначала. Предплечье опухло, посинело, началось нагноение. Уже вторую неделю провокатор, назвавшийся Семеном Рубаном, отлеживался на чердаке одного из домиков на окраине города. Путевой обходчик тогда очень помог ему уйти от преследования.

Родион (так назвал себя железнодорожник), перевязав рану и оставив пищу и воду, заставил «Рубана» пролежать весь день в кустарнике. И только на следующую ночь доставил сюда. Рана к этому времени перестала кровоточить, засохла. Казалось, пройдет еще несколько дней и он будет здоров. Но болезнь осложнилась.

Тетя Фрося, хозяйка квартиры, на попечение которой был отдан раненый, была на редкость неразговорчивой, но очень доброй женщиной. Не посвященная во все детали, она заботливо ухаживала за раненым. Она-то и забила тревогу.

Андрей Михайлович, которому доложили об ухудшении здоровья раненого, встревожился.

– Черт возьми, как некстати. Он нам нужен здоровым: иначе перепортит все. Придется лечить. Нашим городским врачам это делать рискованно. Как ты думаешь, Глеб Феликсович?

– Да, пожалуй. Обратимся, наверное, к командиру партизанского отряда. У него сейчас два опытных врача и какая-то студентка-медичка, по-моему с последнего курса. Ее и подключим.

…Вскоре на окраине города, где укрывался «Рубан», появилась Нина Глобина.

За месяцы пребывания в отряде Нина очень изменилась. Постоянное пребывание на воздухе сделало ее лицо смуглым, обветренным, повзрослевшим. Изменилось и ее отношение к работе. Практикуясь в больнице, она каждый свой шаг, каждый диагноз соразмеряла с мнением Карташова, боясь ошибиться. Тот сердился, требовал от нее самостоятельности, но в советах не отказывал. Сейчас ей приходилось работать одной, без оглядки на авторитеты. Часто, выполняя функции хирурга, на первых порах она бегала к командиру.

– Я не имею права оперировать! У меня нет диплома!

Тот полушутливо, полусерьезно отвечал:

– Стандартного диплома дать не могу. Если вас устроит диплом с нашей партизанской печатью, то, пожалуйста, выдать можем. А операцию делать нужно. Рассчитывать не на кого. Вы же сами говорите, что ждать самолета нельзя.

И она оперировала.

Раненый смотрел во все глаза на молодого врача. В этом взгляде было и любопытство, и восхищение, и еще что-то, чего Нина не могла понять, но чувствовала, что краска предательски полыхнула по ушам и начала заливать лицо. Рассердившись на себя, она холодно распорядилась:

– Снимайте рубаху.

Он, все так же посматривая на нее и чуть насмешливо улыбаясь, начал стаскивать рубаху…

– Вот что. Я пришла сюда лечить вас, а не для того, чтобы вы рассматривали меня, как индусского божка.

– Простите меня, я не хотел вас обидеть. Я ожидал увидеть старикашку, который будет колдовать надо мной, и вдруг…

Нина, осмотрев рану, успокоила:

Ничего страшного нет. Вылечим. – И принялась за перевязку.

Ей было запрещено уходить из домика, поэтому приходилось целые дни проводить в обществе раненого «офицера».

«Офицер» произвел на Нину неплохое впечатление. Он оказался хорошим рассказчиком, веселым и остроумным собеседником. Нина, конечно, не подозревала, кого ей приходится лечить, и охотно разговаривала с беглецом из лагеря. «Рубан» знал десятки очень занимательных историй и охотно рассказывал их.

Нина, чуткая и отзывчивая на каждую шутку, на каждое, остроумное слово, весело смеялась.

Нина понимала, что в ее помощи раненый уже не нуждается и пора возвращаться в отряд. Но уж очень не хотелось уходить из этого уютного домика со славной, доброй хозяйкой. Однажды вечером они засиделись допоздна. Хозяйка состряпала чудесные вареники с картошкой,, и они с аппетитом уничтожали их.

Разморенный ужином, теплом, заботами женщин, «офицер» разоткровенничался.

– Вы знаете, Нина, как хочется сбросить этот хлам, – и он кивком указал на старую куртку, висевшую на гвозде. – Хочется надеть на себя что-нибудь поприличнее. Ведь я. интеллигент до корней волос. А у нас, людей умственного труда, одежда в жизни играет не последнюю роль.

– Какая уж тут одежда, – возразила Нина, – я, наверное, на высоком каблуке и пройти бы сейчас не смогла. После войны придется учиться заново…

Вдруг на улице послышалась немецкая речь, шум шагов. «Офицер» испуганно метнулся в коридор, а оттуда на чердак. Нина сидела, затаив дыхание, потом встала, сняла с гвоздя куртку «офицера», накинула ее на плечи и выскользнула в дверь.

Ночь была холодная, темная. Чувствовалось дыхание осени. Нина прокралась за сарай, спряталась в коровнике. Чуть приоткрыв дверь, прислушалась. Шум голосов постепенно удалялся. Стало тихо. Корова громко жевала в углу. Потом, на миг прекратив свою работу, она дохнула на Нину горячим, пахнущим сеном, теплом, и та почувствовала на своей руке ее шершавый язык. Чем-то мирным повеяло на девушку. Уронив куртку, Нина обняла корову за шею и прильнула к ней.

Потом нащупала упавшую с плеч куртку. Но что это?.. Нина явно почувствовала под складками материи какой-то твердый, тяжелый предмет. Обследовав все складки, она нашла отверстие и, подтолкнув, извлекла предмет из-за подкладки.

Прикрыв дверь, Нина зажгла спичку. У нее на руке лежал массивный браслет с крупным камнем. Браслет был гравирован тонким рисунком. Нина сожгла несколько спичек, стараясь получше рассмотреть и запомнить находку. Особенно ее насторожили и встревожили две буквы: «А» и «Р», выполненные готическим шрифтом.

Нина положила браслет на место и приоткрыла дверь коровника. Все было тихо. Вдалеке мелькала какая-то огненная точка. Девушка всмотрелась и поняла, что это сигналы. Когда-то в школе она начинала учить азбуку морзе. На миг ей показалось, что во дворе стало чуть светлее, где-то под крышей мелькнул огонек.

Встревоженная окончательно, Нина вбежала в дом. Через несколько минут вошел раненый. Он был спокоен.

– Испугалась, Ниночка? Я тоже немного перетрусил. Думал, облава.

Посидев еще немного, он пожелал женщинам спокойной ночи и отправился к себе.

На другой день за Ниной пришли. Работы в отряде было много, и она на время отвлеклась от своих сомнений, Но постепенно, все чаще и чаще она стала думать о событиях последнего вечера в городе.

«Мало ли что бывает, – размышляла она. – Вот думал человек подарить хорошую вещь любимой девушке или жене, но почему-то не удалось, или что другое…»

Потом мысли приняли другой оборот.

«Хорошо, но откуда тогда эти немецкие инициалы? Как он мог сохранить браслет в лагере?»

Нина шаг за шагом, слово за словом вспоминала знакомство со «старшим лейтенантом», стараясь найти какие-нибудь подозрительные факты, и не находила. Наконец ей надоела эта внутренняя борьба, и она пошла со своими сомнениями к командиру отряда…

Командир очень внимательно выслушал девушку, потом приказал ей все это записать. В конце записки она нарисовала браслет и рядом, в отдельном кружочке, вывела две готические буквы: «АР».

…Проделав сложный путь, побывав во многих руках, пройдя длинную цепочку хорошо законспирированной связи с партизанским отрядом, записка, наконец, попала Витковскому.

Вечером, когда Глеб Феликсович передал ее Самойленко, он, пожалуй, впервые за все годы совместной работы увидел Андрея Михайловича таким: растерянным, беспомощным, с бледным, покрытым испариной лицом.

– Что с тобой? Андрей! Ты болен?

Андрей Михайлович вертел в дрожащих руках рисунок и срывающимся голосом бормотал:

– Нет, нет, не может быть… Ведь не может же быть такого второго…

Глеб Феликсович, видя душевное состояние друга, молчал, ожидая, когда тот успокоится.

Наконец, сделав над собой большое усилие, Андрей Михайлович заговорил более спокойно.

– Глеб, этот браслет – наша семейная реликвия. Он принадлежал моей жене. Видишь буквы «АР» – Анна Похман. Последние годы он хранился у Тани.

– Андрей, ты точно знаешь, что она эвакуирована?

– Да, она из Харькова вместе с заводом уехала. А вот куда, не знаю.

– Это не так трудно узнать. Завод не человек. По-моему нужно сообщить на Большую землю через рацию отряда. Пусть там разберутся, где сейчас Таня. И как попал браслет к этому негодяю.

На другой день радиограмма полетела в эфир.

Сердце стучало тревожно, радостно. Тане казалось, что Василиса Петровна тоже слышит стук ее сердца. Девушка даже с опаской взглянула на старушку, которая сидела с вязанием и спицами. Но та сидела задумавшись, чуть улыбаясь чему-то своему, сокровенному.

Таня очень осторожно достала кандидатскую карточку и, приблизившись к лампочке, начала вновь рассматривать ее. С фотографии на нее смотрело повзрослевшее, чуть осунувшееся лицо. Под глазами легли тени.

«Неужели начинаю стареть?» с тревогой подумала Таня и подошла к зеркалу.

Василиса Петровна, как бы прочитав ее мысли, рассмеялась.

– Морщинки ищешь, дочка? Рано еще. Вот подожди, разгромим фашиста, еще расцветешь маковым цветом.– Потом, посерьезнев, она обняла девушку за плечи. – Одна ты у меня, Танечка, сейчас на белом свете. Оставайся здесь совсем. Сибирь – она страшна слабому. А ведь край наш благодатный, богатый. Домик у меня неплохой. С собой в могилу его не заберу.

– Спасибо, родная. – И Таня поцеловала старушку.

– А вот, что вступила в партию, молодец, Татьяна. Все мы сейчас, в эту трудную годину, должны сердцем льнуть к нашей партии.

Потом они пили чай с сахарином, придвинув стол поближе к печке.

Машина остановилась у дома, когда Таня была уже в постели. В дверь постучали настойчиво, требовательно. Таня испуганно метнулась к двери.

– Кто?

– Татьяна Андреевна, вас срочно вызывают в партком. Я подожду вас. – Таня узнала голос шофера директора завода.

– Хорошо, Коля, я сейчас оденусь.

Парторг был в кабинете не один. У стола сидел высокий мужчина в строгом синем костюме. Он внимательно посмотрел на Таню.

– Майор Обухов. Извините, что потревожили, но дело срочное.

– Я вас слушаю.

Обухов очень внимательно расспросил Таню о Шеремете. Таня рассказывала, старательно припоминая каждую деталь.

А браслет свой вы узнали бы сейчас?

– Да что вы, товарищ майор! Ведь другого такого не может быть.

– А вы знаете, Татьяна Андреевна, ведь Шеремет сбежал.

– Как сбежал?

– Убил солдата и удрал к немцам. Это очень сложная и запутанная история. И мы рассчитываем на вашу помощь.

– Я готова сделать все, что нужно.

– Не торопитесь. Ведь придется лететь туда, за линию фронта.

Таня почувствовала, как холод пробежал по спине, но, стараясь не показать своего волнения, сказала:

– Если нужно, полечу. Я ведь коммунист.

Парторг по-отечески положил руку ей на плечо и посмотрел в глаза:

– Это очень опасно, Таня.

– А разве фронтовикам не опасно?

– Хорошо, Танюша, послезавтра вылетайте в Москву, вместе с майором.

Уже прощаясь, майор задержал ее руку и лукаво спросил:

По отцу соскучились? Там вы с ним встретитесь.

Таня радостно вскрикнула.

– Папа жив? Значит, с ним ничего не случилось?

И вдруг, не сумев справиться с собой, она порывисто обняла и поцеловала майора, потом парторга и выбежала из кабинета.

…В уютном номере гостиницы их было трое: Таня и две подружки-радистки. Вера и Рая. Они были моложе Тани, но немного важничали. Еще бы: они уже побывали один раз в тылу врага и сейчас готовились вторично. Таня в душе завидовала этим девушкам. Но скоро они подружились, и девушки перестали важничать.

Выльет был назначен через неделю. С утра до вечера с Таней занимался еще совсем молоденький лейтенант. Учеба в основном сводилась к изучению города, в который предстояло лететь. Таня уже была там однажды, ездила из Харькова к отцу. Сейчас, прикрыв глаза, она старалась представить себе полностью этот большой приморский город. Оторвавшись от карты, она мысленно шла от центра к портовой части города, сворачивала на Приморский бульвар, затем снова поднималась по одной из улиц вверх. Очень тяжело запоминались новые названия улиц, которые дали немцы.

Однажды к ним в номер зашла портниха. Она сняла мерки с девушек, и на другой день им доставили новую одежду и обувь.

– Зачем, – удивились они, – у нас и эта еще неплохая.

– Не знаю, так приказали, – отрезала женщина.

…Самолет, взревев моторами, начал выруливать на взлетную полосу. Таня, которая летела в самолете впервые, испуганно вцепилась в сиденье. Увидев, что Вера и Рая спокойны, она опустила руки и приняла независимый вид.

А самолет, уже оторвавшись, круто набирал высоту. Таня прильнула к иллюминатору, но ничего не могла рассмотреть.

Летели долго. Из кабины вышел пилот. Ободряюще улыбнувшись девушкам, он предупредил:

– Скоро линия фронта.

Таня опять прильнула к окну. Она до боли в глазах всматривалась в ночную мглу, стараясь что-нибудь увидеть, но за окном была сплошная чернота.

Резко накренившись, самолет начал снижаться, потом пошел на малой высоте. Прошел еще час.

Таня так ничего и не поняла, почувствовала какие-то толчки, и через минуту самолет остановился.

– Приехали, – пошутил пилот, – уже дома. – И открыл боковую дверь. – Выгружайтесь, девочки.

Таня шагнула по трапу в ночь и почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили ее и поставили на землю.

…Еще через неделю провокатор чувствовал себя совершенно здоровым. На плече постепенно заживал рваный рубец от пулевого ранения.

– Ну что ж, хозяюшка, поставили вы с Ниной меня на ноги. Век этого не забуду. Но отдыхать больше нельзя. Нужно пробираться дальше, – сказал «Рубан», когда хозяйка, как обычно, зашла к нему поутру.

Женщина молча кивнула головой и вышла. Через несколько минут она возвратилась, поставила перед ним литровую банку молока и краюху хлеба.

– Поешь, родимый, да поспи на дорогу.

А под вечер на чердак поднялся Родион.

– Спускайся в хату, вояка, потолкуем.

За столом сидел еще один гость. Голая, как бильярдный шар, голова его покоилась на короткой, но, по всему видать, сильной шее. Могучие, не по росту плечи выдавали в незнакомце человека большой физической силы.

«Эге, брат, – подумал предатель, – тебе в руки попасть – дело не из приятных».

У гостя было пожилое, испещренное густой сеткой морщин лицо, а глаза молодые, чуть хитроватые.

– Семен Рубан, – отрекомендовал себя «старший лейтенант».

– Худой, – серьезно представился гость.

– Худой, говорите? Ну и ну, конспираторы.

– Присаживайтесь к столу, балагурить особенно некогда, – сухо оборвал Худой.

На чистой скатерти появилась тарелка с огурцами, сковорода с картошкой, густо присыпанной луком, бутылка настойки.

Худой разлил содержимое бутылки по стаканам. Выпили, молча закусили. Потом Худой придвинулся к собеседнику.

– А теперь, мил человек, расскажи, кто ты, откуда, куда путь держишь?

В ответ на протестующий жест быстро прижал его руку к столу.

М Не горячись, голубчик. Если ты умный человек, поймешь, зла мы тебе не желаем. Не для того Родион рисковал головой, тебя спасая, чтобы сейчас предать. Нина лечила тебя тоже не для того. Да и хозяюшка наша не для виселицы тебя около месяца поила, кормила.

– Это верно, – согласился «Рубан», – для виселицы не спасают. А история моя, собственно, обыкновенная! Закончил в свое время железнодорожный институт. Работал сначала на севере, потом перевели в управление железной дороги в Днепропетровск." Началась война, присвоили звание -и на фронт. Под Новоград-Волынским ранили. Очнулся уже у немцев. Отправили в концлагерь, километрах в сорока отсюда. Что такое немецкий концлагерь, представление имеете? Ну вот, подобралось нас пять человек посмелей и удрали. Конечно, не все гак просто, как я рассказал, но я вкратце. Сначала пробирались все вместе, потом решили разойтись, поодиночке легче. Плохо, что на пятерых только у одного автомат был. Это наследство от того немца, которого мы в лагере прикончили. А тут этот фриц на дороге подвернулся. Думал, отберу оружие без шума, да вот не вышло.

– Ты член партии?

– Да.

– Куда дел партбилет?

Я взводом в штурмовой группе командовал. Перед боем партийные документы комиссару полка сдал.– И он назвал фамилию командира полка и комиссара, номера полка и дивизии.

– Что же дальше думаешь делать? До фронта-то далеко, не дойдешь, пожалуй.

– Далеко, это верно. Но и здесь оставаться нельзя. Да и повоевать еще думаю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю