Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Александр Яшин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Верит Мария Герасимовна, что, если бы не малевание зоотехника, не так нарядно было бы в ее избе.
А все-таки увозит Иван-царевич свою сугревушку из ее родного дома, от батьки с маткой! Увозит! Вот и у нее, у Марии Герасимовны, увезут на днях дочку Галю за со рок километров. Приедут ка грузовике вместе с директо ром льнозавода, выпьют все пиво и заберут девушку. Хо рошо, конечно, а все-таки жалко и жутко: одна теперь, старая, останется.
Мария Герасимовпа напоследок перевела стрелки хо диков – отстают шибко,– перевела на глазок, наугад. А другие ходики, что давно висят без гири и без стрелок, украсила вафельным свежим рукотерником: зачем их снимать со стены? Пусть не ходят, а все-таки еще одна картинка в доме – цветочки, и лесок, и поле.
Теперь совсем хорошо стало!
– Что так далеко замуж отдаешь дочку? – спраши ваю я.
– Шибко далеко! – горестно подтверждает Мария Герасимовна.– Захочется повидать – не добежишь до нее. Заплачешь – слезы утереть некому. Сорок километ ров – шутка ли!
– Где же они встретились?
– Там и встретились, на льнозаводе. Галя там рабо тает третий год, тресту в машину подает, а он, жених, на прессе лен в кипу укладывает. Года два они гуляли: как из армии пришел, так и заприметил ее, углядел и уж больше ни на одной гулянке от нее не отходил – люди рассказывают. Все по-хорошему!
Для Марии Герасимовны главное, чтобы все было по-хорошему. А маленькая Галя краснеет, даже разговоров о своей свадьбе стесняется.
– Как будете свадьбу справлять – по-старинному или по-новому?
– Какое уж по-старинному, ничего, поди-ко, не вый дет,– отвечает Мария Герасимовна,– да и по-новому то же не свадьба. По-старинному бы надо! заключает она и затем начинает рассказывать, как все должно быть, чтобы все по-хорошему: – Вот приедут они завтра, же них с дружкой, да сваха, да тысяцкой, ну и все жениховы гости, и начнет дружка невесту у девок выкупать. Он им конфетки дает, а они требуют денег, он им вина, а они не уступают за вино, продешевить боятся, невесту осра мить. Ну, конечно, шум, шутки-прибаутки, весело. Ежели хороший дружка, разговористой, так и невесте не до слез, все помирают со смеху.
– А невеста плакать должна?
– В голос реветь должна, как же! Еще до приезда жениха соберутся подружки и начнут ее отпевать под гармошку, все-таки на чужую сторону уходит.
– Она же там работает три года?
– Мало ли что работает, а все чужая сторона. Да и заведено так: родной дом покидает.
– Не умею я реветь,– испуганно говорит Галя,– да и Петя не велел.
– Мало ли что не велел, а пореветь надо хоть не много. По-твоему, расписались в сельсовете – и все тут? Какая же это свадьба!
– Не умею я реветь! – повторяет невеста.
– Ничего, девушки помогут. А то молодицу нашу по зовем, у нее слезы сами текут и голос подходящий. Ей реветь не привыкать.
– В загсе были?
– В сельсовете были, как же. Сразу после сватовст ва съездили. Все по-хорошему. Только ведь что в сельсо вете? Расписались – и дело с концом. Никакой красоты.
– Жених приезжал сюда?
– Два раза приезжал. Сначала со свахой, с теткой своей, а потом с суслом, один. Когда сусло поспевает, же них берет бутылку сусла от своего пива и привозит к невесте. А у невесты наливают ему в ту же бутылку своего сусла и договариваются, в какой день ему за невестой приезжать. Наш Петрован даже пиво складывать нам помог.
– Каков жених-то? – спрашиваю.
– Ничего парень, парень как парень. Худощавой! Брови белые. В армии уже побывал – и ладно. Какие нынче в деревне женихи пошли? Все норовят уехать да жениться где-нибудь на стороне, на городах.– Мария Герасимовна задумывается и добавляет: – Ничего парень! Высокой!
Когда Галю просватали, она сняла мерку со своего жениха и две недели сама, и ее мать, и тетя, старушка из соседней деревни, до самого дня свадьбы шили так назы ваемое приданое. Кое-какая мануфактура была заготов лена заранее, недостающее закупали в последнее время. Дирекция льнозавода дала девушке отпуск и месячную зарплату в пятьдесят рублей: все-таки передовая работ ница. Мать выложила свои многолетние сбережения. Приданое – это и новая одежда невесты, и белье для же ниха, и подарки всей жениховой родне: рубашки, фарту ки, носовые и головные платки, табачные кисеты.
Кофточку и новое платье на невесте после сватовства порвали ее подружки. Так заведено! Раньше жгли куделю на пряснице, ныне девушки не прядут, а обычай соблюсти надо. Кофточку порвали на заводе, а платье в родной деревне, куда она пришла, уже просватанная. Не по рвешь одежду на невесте – не бывать замужем подруж кам ее. Бьют же стеклянную посуду на счастье!
Для приданого последней дочери мать отдала свой девический кованый сундук, который когда-то был до верху набит ее собственным приданым. Ныне, сколько ни старались, сундук оставался наполовину пустым, пока не догадались сложить в него и домотканые половики, и пару валенок, и даже ватник.
В день свадьбы задолго до приезда жениха собрались к невесте на кухню, в куть, как здесь говорят, ее сверстни цы. Никакого намека на слезы пока не было. Разноцвет ные сарафаны с широкими сборками по подолу, кофты с кружевными воланами, сатиновые фартуки, шелко вые и шерстяные полушалки шуршали, шелестели, и ряби ло в глазах. Только невеста была в простом ситцевом платьице: ее нарядят, когда поведут к жениху за стол.
Молодость умно справляла свой праздник.
– Девочки, дешевле десяти рублей не брать!
– За такую невесту можно и больше вырядить.
– Жених-то ведь не колхозник, раскошелится.
– За тридевять земель увозят, да чтобы за так!
– Только уступать не надо!
– Это какой дружка попадется. Ежели вроде нашего Генки, так с него голову снимешь, а он все равно зубы за говорит.
Пришел гармонист – паренек лет восемнадцати. Ему подали стакан пива, он немедля уселся на скамью и де ловито заиграл. Так же деловито девушки запели первые частушки, которые должны были разжалобить невесту, помочь ей плакать. Начиналась так называемая вече ринка.
Я последний вечерочек
У родителей в гостях.
Тятя с маменькой заплачут
На моих на радостях.
Я у тяти на покосе
Заломила веточку,
Придет тятенька на ноженьку
Вспомянет девочку.
В самом углу, за спинами девушек, за разноцветны ми кофтами и сарафанами, укрылась невеста, счастли вая, розовощекая, круглолицая,– ей пора плакать, а она никак не может начать. Рядом с ней сидит ее двоюрод ная сестра Вера, приготовившая платок и фартук свой, чтобы утирать слезы невесте, расставившая даже коле ни, на которые Галя должна падать лицом вниз. А невес та все не плачет.
– Плачь, плачь! – уговаривает ее Вера.
Признаюсь, я подумал, что Галя стесняется меня, и уже собирался выйти из кухни. Но вот наконец она решилась, всхлипнула, подала голос. Гармонист, скло нив голову, поднажал на басы, девушки запели громче:
Запросватали меня
И богу помолилися.
У меня на белый фартук
Слезы повалилися.
Сидит тятенька на стуле,
Разливает чай с вином,
Пропивает мою голову
Навеки в чужой дом.
Галя плакала плохо, вскрикивала фальшиво, и тогда на выручку ей пришла молодица, жена брата. Она проби лась в угол и с ходу взяла такую высокую ноту, так взвизгнула, прижав голову золовки-невесты к своей гру ди, что все вздрогнули. А девушки подхватили ее крик и запели частушки, более подходившие к судьбе этой мо лодки:
Не ходи, товарка, замуж
За немилого дружка,
Лучше в реченьку скатиться
Со крутого бережка.
Не ходи, товарка, замуж,
Замужем неловко жить;
С половицы на другую
Не дают переступить.
Дела сразу пошли лучше: по-серьезному разжало билась и завыла невеста, хотя лицо ее от слез только больше разгорелось, начали прикрывать глаза плат ками ее товарки, в голос заревели вдовы. Даже я едва сдерживал слезы: так получалось все естественно и го рестно.
Но для матери, Марии Герасимовны, все было мало. Она привела причитальницу-плакальщицу, соседку На талью Семеновну. Гармонист перестал играть, девушки затихли, когда вошла в куть эта черноглазая, с тонкими чертами лица, старая, но и сейчас еще красивая, несо гнувшаяся женщина.
– Давай-ко, Наташа, помоги! – попросила ее Мария Герасимовна.
– А чего это вы коротышки поете? – с упреком об ратилась ко всем Наталья Семеновна.– Надо волокнис тые песни петь, нельзя без волокнистых. Поди-ко и кра соту не справляли, что за свадьба такая? Позвали бы меня вчера, я ведь и красоту всю помню. Раньше мне Митиха Лискина– вот уж причитальница-то была! – скажет, бывало: "Садись-ко, Наташка, возле, у тебя го лос вольной, учись!" И я с ее голоса, еще девчонкой, все волокнистые, протяжные песни запомнила. Памятью ме ня бог не обидел. Сколько своих девок после замуж отдавала, ни много ни мало шесть дочерей в люди выве ла – как причеты не запомнить! А грамоты не знаю: азбуку прошла и оспой заболела. Потом уж дотягивала, когда взрослых учили, да самоуком. Могу, ко нечно, прибауточки прочитать и варакать умею, расписываюсь, а все неграмотная. Была ли красота-то у вас?
Никакой красоты в доме Марии Герасимовны не бы ло: мать и дочь бегали как угорелые, чтобы все приго товить к приезду жениха и новых гостей как следно быть. Не до волокнистых песен было, не до свадебных обрядов.
– Тогда уж давайте и красоты немного прихватим,– решила Наталья Семеновна.– Может, кто подтянет? Или нет?
– Подтянем! – неуверенно отвечали ей.– Ты только запой.
Мария Герасимовна поднесла старушке стакан пива:
– Прочисти горлышко-то, Наташа, легче запоется. Наталья Семеновна выпила пиво, вытерла губы тыль ной стороной ладони и запела печально, волокнисто:
Солнышко закатается, дивьей век коротается.
Дивьей век коротается, да пошел день на вечер.
И пошел день на вечер, да прошел век девичьей.
И да прошел век девичьей, да прошло девичьее житье.
И прошло девичьее житье, все хоженье да гулянье.
Отходила я да отгуляла летом по шелковой траве,
И летом по шелковой траве, зимой по белому снегу.
Казалось, изба стала просторнее, потолок поднялся, а сарафаны да кофты запестрели еще ярче.
Голос у Натальи Семеновны высокий, чистый, не ста рушечий, пела она неторопливо, старательно, без ро бости: просто делала нужное людям дело, из-за чего же тут робеть?
Девушки начали подтягивать ей, но вряд ли хоть одна из девушек знала эти старинные свадебные причеты. Подтягивать было легко, потому что каждый стих (стро ка) причета исполнялся дважды, вернее, окончание каж дого стиха переходило в начало стиха следующего, и так без конца.
По этой же причине и записывать причеты с голоса было нетрудно, что я и сделал.
– Приставайте, приставайте, девки! – говорила вре мя от времени Наталья Семеновна.– Подхватывайте! – И сама продолжала петь.
Невеста перестала плакать, она, должно быть, просто забыла о себе, растерялась, настолько необычными пока зались Натальины плачи после немудрых жалостливых ко ротышек под гармошку.
Колокольчики сбрякали, да сердечико дрогнуло.
И да сердечико дрогнуло, ретивое приодрoгнуло.
И ретивое приодрoгнуло, да не ве-ошняя вода,
И да не вешняя вода под гору разливалася,
И да под гору разливалася, подворотни вымывала...
– За невестой приехали, вот о чем поется! – поясни ла Наталья Семеновна и попросила: – Налей-ко мне, сватья, белушечку, что ты один стаканчик подала, в гор ле першит. Ведь говорят: сколько пива, столько и песен.
Мария Герасимовна поднесла ей полную белую чашку пива, считавшуюся почетной, как в старину братыня. Старушка встала со скамейки, приняла белушку с покло ном, обеими руками, но выпила не всю: важна была честь! Затем тщательно вытерла губы и снова запела:
И да не ком снегу бросило, да не искры рассыпались,
И да не искры рассыпались, да во весь высок терем,
И да во весь высок терем ко родимому батюшке,
И ко родимому батюшке, да ко мне молодехоньке,
Да ко мне молодехоньке, да во куть да во кутеньку.
Еще дружко-то княжая под окошком колотится,
Под окошком колотится, да в избу дружка просится,
И в избу дружка просится – я сама дружке откажу...
Я сама дружке откажу: дружка, прочь от терема!
Дружка, прочь от высока – не одна сижу в тереме,
И не одна сижу в тереме – со своими подружками...
Кроме теремов высоки-их и столбов белодубы-их бы ли в песне и князья, и бояры, и дивьей монастырь со мо нашками, были и Дунай – быстра река и Великий Устюг, Осмоловский сельсовет и колхозное правленьице. Расска зывалось в последовательном порядке, как приезжают сваха, и дружка, и жених, и свекор-батюшка, и свекровь-матушка, как они входят на мост – в сени, затем ступают за порог в избу, садятся за стол, требуют к себе невесту и как невеста дары раздает и просит благословенья у отца с матерью, которое "из синя моря вынесет, из темна лесу выведет, и от ветру – застиньице, и от дождя – притульице, от людей – оборонушка". Ведется песня от лица невесты, умоляющей защитить ее от чуж-чуженина – же ниха, от князьев и бояров, ступивших в сени: "И подруби-ко ты, батюшко, да мосты калиновы, да переводы малиновы", либо от лица девушек, высмеивающих сваху: "У вас сваха-то княжая, она три года не пряла, она три года не ткала, все на дары надеялась", а еще высмеиваю щих скупого дружку: "Что у дружки у нашего еще ноги лучинные, еще ноги лучинные да глаза заячинные..."
Наталья Семеновна увлеклась, распелась, а все нет-нет да пояснит что-нибудь: так мало, должно быть, ве рила она, что содержание старинного причета понятно всем нынешним, трясоголовым; нет-нет да и вставит какую-нибудь прозаическую фразу между строк. Кажется, свадьба эта воспринималась ею не всерьез, а лишь как игра, в которой ей, старой причитальнице и рассказчице, отведена главная роль.
– Это ничего, что про монастырь пою? – спрашивает она вдруг.– Нынче ведь нет монастырей-то. Или вдруг:
– Может, надоело кому? Укоротить, поди, надо? Раньше ведь подолгу пели да ревели, а нынче живо дело отвертят...
Спросит и, не дожидаясь ответа, продолжает петь. А однажды она приказала девушкам:
– Теперь переходите на другой голос, чтобы невесте еще тоскливее стало! – И сама изменила мотив.
Услышав эти слова, Галя, давно молчавшая в своем углу, заревела снова громко, надрывно, всерьез. Совсем свободно заплакалось ей, когда Наталья Семеновна по мянула в песне родимого батюшку: Галя осиротела рано и поныне тоскует по своем отце-солдате.
Жених, сваха, тысяцкий, дружка и все гости со сторо ны жениха приехали за невестой на самосвале: другой свободной машины на льнозаводе не оказалось. В кузове самосвала толстым слоем лежало свалявшееся за сорок километров желтое сено.
Ничего похожего на серого волка!
Раньше забирали невесту и справляли свадьбу снача ла в родном дому жениха, затем возвращались пировать к родителям невесты. От заведенного порядка пришлось отступить и сделать все наоборот: отпировать у невесты и лишь после этого везти ее "на чужую сторону". Такая перемена диктовалась отсутствием транспорта и слишком большими перегонами взад-вперед.
Как приложение к даровому самосвалу пировать к не весте прибыли несколько конторских работников с льно завода во главе с директором. Эти гости считались по четными.
Перед въездом в деревню гостей встретила бревенча тая баррикада – ее соорудили местные молодые ребята.
По обычаю, свадебный поезд следовало задерживать в пути и брать за невесту выкуп, а грузовик не тройка с колокольчиками, его живой людской цепочкой не оста новишь.
Стоял большой мороз, не меньше тридцати градусов, и, конечно, парни работали и топтались на холоду не из-за корысти, не из-за бутылки водки. Для них свадьба была чем-то вроде самодеятельного спектакля. В огром ной деревне Сушинове до сих пор нет ни электричества, ни радио, ни библиотеки, ни клуба. За два последние го да сюда не заглянула ни одна кинопередвижка. А моло дости праздники необходимы! Пожилые колхозники по вечерам дуются в карты, собираясь из года в год в избе Нестора Сергеевича, оплачивая этому добровольному му ченику за помещение, за грязь, за керосин с кона. А куда деться молодым? К тому же почти все они обременены семилетним и восьмилетним образованием. Раньше де вушки пряли лен, собирались на беседки к одной, к другой поочередно, туда же тянулись и парни. Теперь лен трестой сдают на завод. И вот каждая свадьба в деревне становится всеобщим праздником, всеобщей радостью. Не потому ли и сохраняются здесь почти в неприкосно венности все былые обычаи и обряды с волокнистыми песнями про князей и бояр?
Перекрытые полевые ворота зимой не объедешь и да же не обойдешь: снежные сугробы достигают здесь двух метровой глубины. Счастливые озорные парни торжество вали: гости, закоченев в самосвале, не торговались и дол го расхваливать невесту не пришлось. А главное, было весело.
Весело стало и в избе невесты, как только ворвался туда дружка Григорий Кириллович. Бывалый человек, с неуемным озорным характером, прошедший во время вой ны многие страны Западной Европы как освободитель и победитель, он сохранил в памяти бесчисленное количест во присловий и прибауток из старинного дружкиного ба гажа и не пренебрегал ими.
Сват да сватья,
Наехала сварьба,
Мне не верите
Сами увидите!
закричал он, стуча кнутовищем по крашеной лазоревой заборке, отделяющей горницу от кухни.
Невеста еще плакала, причитальница пела, девушки подпевали, как умели, но всем было уже не до того и не весте не до слез. Гриша завладел общим вниманием, властно подчинил все звуки своему немного охрипшему на морозе голосу.
Ворвался на кухню и жених. Он оказался и впрямь несообразно высоким и худосочным. Вспомнились слова Марии Герасимовны: "Какие нынче женихи пошли, в ар мии побывал – и ладно. Ничего парень! Брови белые!.." Звали его Петром Петровичем.
Чтобы довезти жениха до невесты живым, не заморо зить, ему разрешено было по дороге пить со всеми нарав не, и Петр Петрович ввалился на кухню пьяным и гор дым собою не в меру.
Галя сразу притихла, начала поспешно вытирать сле зы. Стало понятно, почему она так долго отказывалась выполнять старые обычаи на своей вечерине.
– Я тебе что сказал? – с ходу властно заорал Петр Петрович.– Я тебе сказал: не реветь! А ты что? Что, я тебя спрашиваю?
– О, господи! – ужаснулась испуганная Наталья Се меновна.– Еще не мужик, а уж форс задает. Что потом-то будет?
– Что ты, Натаха, неладно-то говоришь? – с упреком кинулась на нее Мария Герасимовна.– Что он такое сде лал? – И начала уговаривать, успокаивать своего буду щего зятька: – Петя, Петенька! Ничего, Петенька! Ну, поревела маленько, так ведь ничего это, Петенька! Так заведено, Петенька!
А невеста от страха вдруг заревела пуще прежнего. Ее прикрыли собою девушки.
– Кому венчаться, а мне разоряться,– продолжал балагурить Гриша.Сколько с меня, девки?
У каждого дружки своя манера балагурить. Кроме расхожего, известного повсюду набора острот и погово рок, у него должны быть и свои шутки-прибаутки. Чувст во юмора и находчивость для него обязательны. Это уже область творчества. Не всякого приглашают в дружки.
Григорий Кириллович сначала кинул в сарафанные подолы девушек несколько горстей конфет, а затем стал с силой забрасывать их серебряными монетами. Делал он это с ожесточением – не то от злости, не то от великой щедрости. Деньги покатились по полу, под стол, под ска мейки. Зазвенели окна, лопнуло стекло у иконы, казалось, вот-вот разлетится вдребезги и ламповое стекло; кто-то завизжал от страха, Наталья Семеновна прикры ла фартуком лицо.
Но все мотеты оказались устаревшими, дореформен ными. Смех и грех! Собственно, греха не было, был толь ко смех и новый повод для взаимных острот и насмешек.
Девушки все же настояли на своем: жениху и дружке пришлось дать приличный выкуп за невесту вином и на стоящими деньгами.
После этого к Гале была допущена сваха. Пожилая женщина проделала истово и торжественно все, что по лагается согласно старым обрядам. Она помогла невесте одеться тепло, по-зимнему, как бы в дальнюю дорогу, хо тя уже все знали, что сегодня никакой дороги не будет, и так, в зимнем пальто, вывела ее из кухни, маленькую, толстенькую, и посадила за стол в красный угол рядом с женихом, который так же был одет по-зимнему, в чем приехал. Под сиденье жениху и невесте постелили кошули – полушубки, поддетые материей, чтобы молодые возвышались, "как на тропе". Невесте под сиденье по ложили кошулю потолще. Долговязый жених, взгромоз дившись на трон, едва не достал головой до потолка.
Начался пир, по кругу пошла белушка, родственники первыми поздравляли молодых, кричали им "горько", требовали "посластить". Молодым разрешалось пить только из одного стакана – за этим следили строго, что бы жених не переложил еще больше. Как видно, слабость эта за ним водилась.
Начали собираться гости и со стороны невесты. Каж дого входящего встречали еще у порота стаканом пива либо белушкой.
Понесли "сладкие пироги".
Сладкие пироги на северных сельских свадьбах и дру гих праздничных пирах обязательны. Традиция эта дав няя, может, многовековая.
Сладкий пирог – белый, сдобный, круглый, величиной с решето, а то и больше. Сверху на нем всякие завитуш ки, плетеные узоры из теста и разноцветные монпансье ("лампасея") да еще изюм. Нынешние свадебные пиро ги из-за отсутствия в районе изюма и ландрина украше ны были бледными конфетами-подушечками с повидловoй начинкой.
Вот когда я пожалел, что не вспомнил в Москве об этих сладких пирогах. Каких бы разноцветных атласных и прочих подушечек мог набрать я в гастрономическом магазине "Ударник"! Леденцы там по своему разнообра зию и многоцветности не уступают коктебельским камушкам. Все это дешевое богатство я мог при везти с собой, и оно успело бы попасть на свадебные столы.
Вспоминаю свое детство: после праздников мы, малые ребятишки, допускались к сладким пирогам и с вожделе нием выковыривали "глазки" ландринки, запеченные в тесто.
Сладкие пироги на Севере – такое же народное твор чество, как резные наличники на окнах, петухи и коньки на крышах, фигурные расписные прясницы и кустарные ткацкие станы, как колокольчики "дар Валдая" под ду гой и бубенчики (воркунцы, ширкунцы) на ошейниках у лошадей.
Каждая семья, приглашенная в гости, на свадьбу, идет со своим сладким пирогом. Большачиха, она же стряпуха, несет пирог в широкой круглой лубяной "хлеб нице" либо на "веке" – крышке от хлебницы, и прикрыт пирог красной вырывной салфеткой с кисточками. Кроме этого главного гостинца, в корзине или в хлебнице могут быть и простые белые пироги, колобаны.
– Горько! – все чаще раздается то в одном углу из бы, то в другом, и жених с невестой встают и троекратно неумело целуются. Петр Петрович при этом сгибается, а Галя плотно сжимает губы и от смущения закрывает глаза.
– Горько! – требовательно кричат снова.
Счастливая Галя отпивает несколько глотков из об щего стакана и передает остаток пива жениху. Тот, не разгибаясь, опрокидывает стакан в рот и шутит:
– Если б знал, не женился бы, даже выпить как сле дует не дают.
Сваха с тревогой посматривает на него, что он такое еще сделает и не наговорил бы чего-нибудь лишнего.
– Горько!
Любой пир – прежде всего люди. Человеческие ха рактеры легко и свободно раскрываются на пиру. На всяком сельском празднике обязательно пляшут и пла чут, спорят и вздорят, смеются и дерутся; одни молчат, другие кричат; молодицы поют, вдовы слезы льют.
Среди мужчин на пиру очень скоро объявляются ти пично русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех. Достается от них и немцам, и американцам, и туркам, но больше всего, пожалуй, до стается самим себе, своим соотечественникам. Таким лю дям не до веселья, не до песен, не до плясок. Они обли чают, разоблачают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают: что делать? как быть? кто виноват? и знают ли о наших бедах наши главные? видят ли они все? В этой неуемности проявляются, должно быть, чер ты национального характера. Но не дай бог попасться на целый вечер в руки такому самосожженцу: ни пира, ни мира не будет, ничего не увидишь, ничего не услы шишь.
Объявляются также и заурядные хвастуны – люди самодовольные, недалекие, кичащиеся своим служебным положением, своим заработком, даже неправедным, не чистым; хвастающие своим домом, домашней утварью, домашним скотом и, наконец, женой и тещей.
В древних русских былинах говорится о том, как доб рые молодцы садятся за стол и – "один хвастает родным батюшкой, другой хвастает родной матушкой, умный хвастает золотой казной, глупый хвастает молодой же ной". Современные хвастуны скромнее. Весь первый ве чер ходил от стола к столу пожилой колхозник и, не переставая сам удивляться и радоваться, хвалился свои ми пластмассовыми недавно вставленными зубами. Почокается со всеми, выпьет стакан пива, вынет челюсть, всем покажет ее и опять вставит.
– А теперь смотрите, как я жевать буду. Кости грызть могу – чудо! В нашем районе сделали!
Редко, но встречаются хвастуны и незаурядные, не обыкновенные. Слушать таких – одно удовольствие. Это счастливцы, жизнелюбцы и своего рода художники сло ва, своеобразные сельские лакировщики действительно сти.
Хвастаются, например, изобретательностью. В прош лом году, чтобы обеспечить кормом своих коров, колхоз ники ухитрились выкосить на озерах всю осоку уже после ледостава.
– Никогда бы раньше мужику до такого не доду маться, головы не те были. Ледок тоненький, похрустывает, а ты идешь с косой и в полную силушку поверх льда – вжик, вжик! Вот пишут: на заводах то, се, смекал ка, а мы разве без смекалки живем?..
Другие вторят:
– До многого раньше умом не доходили. Вот, ска жем, коза. Раньше у нас считали козу поганой животи ной, от молока ее с души воротило, хармовали. А коза чем хороша? Ей корму меньше надо. Дашь осинового листу либо коры сосновой – она и сыта. Афиши и газеты жрет – все ей на пользу. В деревнях теперь козы в ход пошли!
– У меня коза Манька восемь литров за сутки дает!
– Ну, знаешь!..
Хвастаются тем, что хлеб растет иной год даже на неудобренных и необработанных землях...
А многие просто сидят молча и пьют, ни о чем не думают, ни о чем не спрашивают – отдыхают. Конечно, кто-то и перепивается. На всякой пирушке хоть один да сваливается под стол либо начинает шуметь, требовать к себе особого внимания, задирается, скан далит.
На разных людей хмель действует по-разному: одним ударяет в голову, другим в ноги, третьим в руки. Одни становятся ласковыми, влюбчивыми, со всеми готовы пе рецеловаться, другие – злобными.
Слез и жалоб больше всего среди женщин. Неудачно вышедшие замуж плачут на любом пиру, и так всю жизнь. Старые матери плачут о потерянных детях, о не путевых дочерях, сходившихся с мужиками не по-людски, без закона и теперь мающихся из-за этой уступчивости; вдовы – об убитых на войне мужьях ("даже похоронной не было!").
А встречаются вдовы и довольные своей судьбой: озорные, разбитные, первые певицы и плясуньи. Замужем они были, как на каторге: "Ни одного доброго слова, только зуботычины да: "Пошла ты на три буквы",– а сейчас освободились, расправились и в колхозе всем рав ны, и дома сами себе хозяйки, они и погулять и поозоровать не прочь.
Сразу напился и пошел кренделя вертеть дядя жени ха. Он еще до женитьбы судился дважды за хулиганство. Жена его, Груня, бухгалтер на льнозаводе, настоящая великомученица: то возится с ним, как с малым ребен ком, то прячется от него на кухне, на полатях, в сенях – все зависит от настроения загулявшего его величества {"А тверезый-то. он – человек как человек!"). В первый же вечер этого дядю родственники вынуждены были свя зать, а на другой вечер прибегли к более современному и гуманному средству: дали ему в стакане пива лошади ную дозу снотворного.
Груня нашла себе подругу по несчастью, и вот две женщины – у одной владыка спал, у другой, у Тони, смазливенькой, с лисьим тонким личиком, ненасытный женолюб, увивался около дородных вдовиц,– сидели две женщины на кухне, в уголке, целый вечер вдвоем и одна перед другой изливали свои души.
– Мой тоже побывал в милиции,– рассказывала То ня.– Взяли с него подписку, что больше фулиганить не будет, он расписался – и все. Я говорю им: "Он же меня убить грозится, ребятишки ведь без матери останутся. Свою избу однажды поджигать стал". А они говорят: "Вот когда допустит чего-нибудь этакое, тогда мы и за берем его и приструним!"
– Твоего только в милицию возили, а мой уже в тюрьме сидел не раз,завидовала подружке Груня.
– Думаешь, мой не сидел? – машет рукой Тоня.– Только я об этом не рассказываю. Сидел и принудиловку отбывал. Первый раз сидел, когда еще холостой был. Подрались, и он на пару со своим отцом человека убил. Обоих по амнистии освободили. Другой раз, уже при мне, был десятником стройконторы, работал на ремонте до роги, сговорился с кем-то и украл камни: камни эти никто для дороги не собирал, никто в глаза их не видывал, а он выписал наряд на них, будто собраны, и деньги про пили. Дали ему за эти камни два года. Просидел только один год и два месяца. Вернулся, поставили его завхо зом на льнозаводе, второй раз завхозом. Чего только не тащили тогда с завода, чтобы пропить! Водка все смы вала с рук.
– Вот-вот, все водка,– вставляет свое слово Гру ня.– И мой такой же!
Тоня продолжает:
– Поехал мой в командировку, в Карныш, и там, опять с кем-то в сговоре, украл чужое сено: продали его в стогах, пропили. Дали принудиловки шесть месяцев. Работал пожарником, работал на пилораме – весь лес в его руках. Лес воровал. И все для водки, все для зеле ного змия. Хоть бы домой нес, так уж ладно бы... А то приходит домой пьяный. "Клади, говорит, голову на пла ху!" – "Не положу, говорю, ребятишек жалко, что с ни ми с тремя будешь делать?" "Полезай, говорит, в пет лю сама, чтобы на меня подозренья не было!" – "Не полезу",– говорю.– "Тогда лезь в подполье и не показы вайся мне на глаза весь день".– "В подполье, говорю, полезу". Запрет он меня в подполье к держит там, сидит надо мной. А ребятишки ревут, дрожат, боятся его. Надо ест ему этот рев, он и откроет подполье: "Вылезай, го ворит, утешай их, корми!" А сам опять уйдет к дружкам да к приятелям водку пить. Кабы не водка, может, мы и по-людски бы жили. Тверезый он у меня тоже ничего, обходительный: человек как человек. Шибко много водки стали пить после войны.
Груня слушала, сочувствовала, но казалось ей, что у Тони положение все-таки лучше, чем у нее.
– У тебя, может, хоть дерется не так грозно, все-таки ведь безрукий, ударить сильно, поди, не может... Мой-то – зверь настоящий, кулаки у него железные. Стукнет по столу, так от косточек ямочки на досках остаются.
– Ой, что ты! – обижается Тоня.– Безрукий, а хуже троерукого. Силищи у него, у окаянного, как у дракона. Если не помогут, все равно повешусь либо сам топором меня зарубит. Он ничего не боится. "Я, говорит, всю вой ну прошел!" Недавно у нас баба удавилась, тоже из-за мужика, из-за пьянства. И мне со своим не совладать, он и вправду всю войну прошел, руку свою отдал, все ходы и выходы знает. Что я для него?..
