Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Александр Яшин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Воровато поглядывая на свою хозяйку, а то делая вид, будто вовсе не замечает ее, кошка подбирала остатки еды со стола, затем обшаривала и обнюхивала все закутки в избе и снова исчезала через форточку. А если в избе не оказывалось никакой еды, она забиралась к Катерине Федосеевне на грудь, тормошила ее и требовательно мяукала.
Просыпаясь, Катерина Федосеевна спервоначалу, как всегда, пугалась, но потом внимательно и бесстрастно следила за своей Подружкой, все уже понимала и ни о чем не заговаривала с ней.
В последний раз Валя застала Подружку на груди Катерины Федосеевны, когда та была уже мертвая.
– Задушила-таки, ведьма! – взвизгнула Валя, хватая кошку за мягкий пушистый воротник.– Ну погоди, сейчас-то я знаю, что с тобой делать. Сейчас ты не уйдешь от меня. Сдам я тебя куда следует.
1965
УГОЩАЮ РЯБИНОЙ
Рассказ
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
Марина Цветаева
Весной в Подмосковье, пряча лыжи на чердак, я заметил развешенные по стропилам кисти рябины, которую осенью сам собирал, сам нанизывал на веревки, а вот забыл о ней и, если бы не лыжи, не вспомнил бы.
В давнее время на моей родине рябину заготовляли к зиме как еду, наравне с брусникой, и клюквой, и грибами. Пользовались ею и как средством от угара, от головной боли.
Помню, вымораживали мы тараканов в избе, открыли дверь и все окна, расперев их створки лучиной, а сами переселились к соседям. За зиму таким способом избавлялись от тараканов почти в каждом доме. В лютый мороз пройдет несколько дней – и ни одного прусака в щелях не остается. Вернулись мы в свою избу через неделю, мать принялась калить печь, да закрыла трубу слишком рано, не рассчитала, и к вечеру мы все валялись на сыром полу, как тараканы. Не знаю, что с нами было бы, если бы не мороженая рябина. Странно, может быть, но сейчас вспоминать об этом мне только приятно.
В Подмосковье я собирал рябину больше из любви к этим своим воспоминаниям о детстве, да еще потому, что в прошедшем году уродилось ее на редкость много, и жалко было смотреть, как сочные, красные ягоды расклевывают дрозды.
На темном чердаке под самой крышей связки рябины висели, словно березовые веники. Листья на гроздьях посохли, пожухли и свернулись, и сами ягоды, перемерзшие за зиму, тоже чуть сморщились, вроде изюма, зато были вкусны. Свежая рябина – та и горьковата, и чересчур кисла, есть ее трудно, так же как раннюю клюкву. Но и клюква и рябина, прихваченные морозом, приобретают ни с чем не сравнимые качества: и от горечи что-то осталось, а все-таки сладко и, главное, никакой оскомины во рту.
Цвет рябиновых ягод тоже за зиму изменился, он стал мягче и богаче по тонам: от коричневого, почти орехового, до янтарного и ярко-желтого, как цвет лимона. Впрочем, почему это нужно сравнивать рябину с лимоном, а лимон с рябиной?
Попробовав ягоды тут же на чердаке, я первым делом обрадовался, что опять смогу как-то побаловать своих детей и лишний раз доказать им, что деревенское детство не только не хуже, а во многих отношениях даже лучше детства городского.
Не знаю, как это передать, объяснить, но всю жизнь я испытываю горечь оттого, что между мною и моими детьми существует пропасть.
Нет, дело не в возрасте. Дело в том, что я был и остаюсь деревенским, а дети мои городские и что тот огромный город, к жизни в котором я так и не привык, для них – любимая родина. И еще дело в том, что я не просто выходец из деревни, из хвойной глухомани,– а я есть сын крестьянина, они же понятия не имеют, что значит быть сыном крестьянина. Поди втолкуй им, что жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам – и мне трудно. Хорошо у них идут дела – и мне легко живется и пишется. Меня касается все, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил; на полях, которые еще плугом пахал; на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога.
Всей кожей своей я чувствую и жду, когда освободится эта земля из-под снега, и мне не все равно, чем засеют ее в нынешнем году, и какой она даст урожай, и будут ли обеспечены на зиму коровы кормами, а люди хлебом. Не могу я не думать изо дня в день и о том, построен ли уже в моей деревне навес для машин или все еще они гниют и ржавеют под открытым небом, и когда же наконец будет поступать запчастей для них столько, сколько нужно, чтобы работа шла без перебоев, и о том, когда появятся первые проезжие дороги в моих родных местах, и когда сосновый сруб станет клубом, и о том, когда мои односельчане перестанут наконец глушить водку, а женщины горевать из-за этого.
А еще: сколько талантливых ребятишек растет сейчас в моей деревне, и все ли они выбьются в люди, заметит ли их вовремя кто-нибудь, и кем они станут?..
По утрам я будто слышу, как скрипят колодезные журавли на моей неширокой улице и холодная прозрачная вода из деревянной бадьи со звоном льется в оцинкованные ведра. Скрипят ли журавли теперь? Уцелел ли тот колодец вблизи нашей избы, из которого я сам много лет носил воду на коромысле?
Что до всего этого моим сыновьям и дочерям? Во всяком случае, они не крестьянские дети и потому не чувствуют, как мне кажется, и не понимают моего детства. Разные мы люди, из разного теста сделаны и, должно быть, по-разному смотрим на мир, на землю, на небо.
Но, может быть, я не прав, попробуй разберись в этом..
Ревность и обида мучают меня, когда между нами опускается вдруг некий занавес и мои многознающие отпрыски вдруг начинают даже бунтовать, подтрунивать надо мною из-за того, что меня каждое лето тянет не в теплые края, не к синему морю, а все в мои северные дебри, к комарам да мошкам. Они же комаров и мошек терпеть не могут. Да и то сказать, не каждый человек способен свыкнуться с этой нечистью на земле.
Запах скотного двора, унавоженных полей и соломы меня бодрит, я вспоминаю о свежеиспеченном хлебе, а для моих детей запах навоза только вонь, и ничего больше.
У художника Серова есть замечательная картина "Волы" – у старого Серова, не у нынешнего. Вряд ли мои дети чувствуют всю прелесть этого серовского шедевра. Даже когда сыновья мои попадают в деревню, их привлекает больше трактор, а не живая лошадь, совершеннейшее из созданий природы. С машиной управляться легче, чем с живым существом...
Правда, и деревенские ребятишки теперь охотнее играют не в лошадки, а в трактор, в автомобиль, как во время войны играли в войну. И может быть, мои страхи преувеличены. Но все-таки мне почему-то жаль иногда своих детей. Жаль, что они, городские, меньше общаются с природой, с деревней, чем мне хотелось бы. Они, вероятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее проходит мимо их души.
Мне думается, что жизнь заодно с природой, любовное участие в ее трудах и преображениях делают человека проще, мягче и добрее. Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека.
В общем, жаль мне своих детей, но я люблю их и потому не упускаю случая постоять перед ними за свою сельскую родословную, за своих отчичей и дедичей.
И сейчас, обнаружив забытую на чердаке рябину и вспомнив, с каким наслаждением мы в детстве, ели ее, мороженую, я опять решил про себя: вот угощу – и почувствуют мои птенцы, что значит настоящая природа, настоящая Россия, и мы больше будем понимать друг друга.
Кстати, и цветет-то рябина удивительно красиво, пышно и тоже гроздьями. Каждое соцветие – целый букет. Но весной разных цветов так много, что эти белые кремовые гроздья на деревьях как-то не бросаются в глаза. К тому же весной детям моим не до цветов, не до красот природы, не до поездки в деревню. Школьные перегрузки, часто нелепые, не оставляют времени у них и у преподавателей, чтобы интересоваться живой землей. Да и осенью, когда на полосах поспевает горох, на грядках овощи, а в лесах грибы, брусника, княжая ягода, они, дети, должны быть в городе, за партами, и если что видят, то лишь на торговых лотках.
А все-таки...
Но прежде чем встретиться со своей семьей, я со связкой рябины на веревке появился в кругу товарищей по работе. Всегда приятно чем-нибудь одаривать людей, и потому я особенно обрадовался, когда рябина моя взволновала моих знакомых.
Один из них, ширококостный, шумный, автор колхозных романов, первый шагнул мне навстречу, сказал "ого!", взял связку из моих рук, чтобы сначала ощутить ее тяжесть, покачал вверх-вниз и, как знаток, понюхал.
– Ого! – повторил он.– Вот это да! Рябина! Можно?
Он отщипнул одну ягодку, затем другую, взял на язык, почмокал, разжевал.
– Неужель с родины?
– Нет, здешняя, подмосковная.
– Ты смотри! Сколько ни обламывают, а все жива... Вот что значит русская рябина!
И он стал осторожно перебирать сухие, плотно слежавшиеся бурые и серые листья и открывать, как бы развертывать гроздья янтарных и красных ягод.
– Да, северный виноград! Витамины! – причмокивал он.– У нас раньше под каждым окном в деревне два или три дерева обязательно росли. Были одноствольные, а то – кустом, от корня в четыре-пять стволов. Весной аромат по всей избе. Что за дом без своего садика под окнами! Мало под окнами, у нас даже за двором, на участке, где-нибудь около гумна отводили уголок для деревьев. Черемуху на участке обычно не сажали, от нее заразы много, на сладкое, как известно, всякая пакость лезет. А рябину сажали частенько. Наверно, ведь и в ваших местах палисаднички были? Все помнишь?
– Как не помнить! Любили и мы по черемухам да по рябинам лазить, хлебом не корми.
– Вот, вот,– обрадовался он,– хлебом не корми! А наши дети растут! Даже по крышам не лазят. Что за детство! Лошадей да коров только на картинках видят. Один рвется к бильярду, хлебом не корми, другой мечтает за руль сесть. И развязные какие-то... Мой младший на днях встретил старика Чуковского, Корнея Ивановича,– живого Чуковского! – и спрашивает: "Как жизнь?" Вроде по плечу похлопал. А потом заглянул к нему в открытый гараж и говорит: "Я не знал, что у вас "ЗИМ"!" Корней Иванович, конечно, расхохотался. Расхохочешься!
"Ну, к моим детям это не относится,– с удовлетворением подумал я.– Мои не такие, и, может, потому, что у меня их много, и не так им просто и легко живется".
А он продолжал:
– Между прочим, у нас раньше пироги пекли с черемуховыми ягодами. Зубы у всех были крепкие, ешь – хруст стоит. А из рябины те помню, что делали... Спелые кисти ее раскладывали на зиму промеж оконных рам, это уже для красоты. На белых листочках из школьных тетрадей – красные крапинки... И на рушниках вышивали рябину – хорошо!..
Воспоминаний сельского романиста, его красноречия уже невозможно было остановить. Я слушал и ждал: вспомнит ли об угаре?.. Вспомнил!
– Знаешь ли, что в деревнях рябина спасает людей от угара? Зимой печи топят жарко, поторопится баба закрыть трубу, чтобы тепло сберечь,– и все в лежку лежат. Ну, принесут этакую вот связку с потолка и жрут. От наших морозов тараканы валятся, а рябина становится только слаще. Как говорится, что русскому здорово – то... и так далее. Что ты скажешь, проходит угар, голова не трещит. К чему все эти пирамидоны, анальгины, тройчатки? То ли дело натуральная целебная сила! – И он, шумный, так захохотал, что можно было подумать, не смеется, а кричит на кого-то.– Твоя ягодка уже оттаяла, а все еще вкусна. Я возьму веточку с собой?
– Бери, пожалуйста, не одну.
Он взял и снова начал настраиваться на воспоминания:
– Да, вот ведь как, рябина... А все-таки, что мы такое из рябины делали?..
– Настоечку, настоечку из рябины делали, вот что! Как же забыть такое? – заинтересованно вклинился в разговор другой мой знакомый и тоже с удовольствием стал сощипывать ягоду за ягодой.
А третий неожиданно спросил:
– Что это?
– Рябина, конечно.
– Да? Рябина? – удивился он.– "Что стоишь, качаясь"? Откуда она у вас?
– Осенью красовалась под окном, а зимой висела на чердаке.
– Это интереcно, расскажите, расскажите!
Еще не разобравшись толком, действительно ли ему это интересно, я стал рассказывать. Но что, собственно, было рассказывать? Чего такого он мог не знать про рябину?
– Пожалуйста, спрашивайте, что вас интересует?
– Как что интересует? Прежде всего – дикая рябина или садовая?
– Была дикая, сейчас растет на участке. Принес из лесу несколько тоненьких, задавленных кустиков, пересадил под окна, на свободе они принялись, похорошели. Пока за рябиной ухаживаешь, заботишься о ней – она не дикая, и ягода крупнеет, добреет, а перестань заботиться – одичает рябина, запаршивеет, и ягода станет мелкой, горькой, чуть ли не ядовитой.
Любознательный друг мой засиял от догадки:
– Происходит, собственно, то же, что и с людьми?
– Собственно, то же,– подтвердил я.– Вот уже вторую осень от дроздов на моей рябине отбою не было.
– Очень интересно! И дрозды, значит, рябину любят?
– Как же, любят! Есть дрозд, которого так и зовут: рябинник.
Тут первый знакомый снова включился в разговор.
– А ты не замечал,– обратился он ко мне,– когда на рябину урожайный год, дрозды, что ты скажешь, зимовать остаются? Не замечал?
– Замечал,– ответил я.
– Конечно, не все, а которые посмелее, самые отчаянные, так сказать.
– И не одни дрозды, наверно. Кстати, в этом году так и случилось: большие стаи птиц в наших перелесках остались на зимовку, уразумели, что от добра добра не ищут.
– Очень интересно,– заговорил опять городской книгочий.– Вот ведь какое дело! И как же вы ее приготовили, рябину?
– Что ее приготовлять? Обломал гроздья с дерева, прямо с листьями, как видите, взял веревку, привязал к ее концу палочку-выручалочку и нанизал гроздья на веревку. Вот и вся работа.
– Удивительно интересно! А что потом?
Я начал улыбаться забавной обстоятельности его вопросов. Но вправе ли я был ожидать и тем более требовать, чтобы и этот мой товарищ, у которого свой круг жизненных интересов, отличный от моего, но одинаково важный и нужный, чтобы и он смотрел на мою рябину так же, как я на нее смотрю? Не было у меня такого права. Значит, неуместна была и моя ирония. Другое дело – если бы дети мои так же интересовались всем, что касается моего детства!
– Что потом, говорите? А попробуйте! – И я с готовностью протянул ему раскачивающуюся цветастую гирлянду.
– И что же, ягоды замерзли зимой? – продолжал допрашивать меня горожанин.
– Ледышками стали. Да вы отведайте, не бойтесь!
– А вкус их изменился от этого? Кислые они или какие?..
Один раз он даже тронул листья, пошуршал ими, но так и не решился взять в рот ни единой рябиновой ягодки. Что же, выходит я должен жалеть и его? Хватит ли у меня жалости на всех?
– Ах, что за прелесть, что за прелесть! – восторженно заахала вдруг накрашенная немолодая дама, печатавшая в газетах очерки на морально-бытовые темы.– Это же диво дивное, чудо чудное! И как па-ахнет! Можно я понюхаю?
– Может быть, хотите и попробовать?
– С удовольствием! И вы не пожалеете? Она быстро клюнула ягодку, съела ее, сморщилась и заахала еще энергичней.
Я снял сверху несколько кистей, протянул ей.
– Ах, что вы, ах, зачем вы! – обрадовалась она.– Разъединять такую прелесть, такое творение природы! Как можно! – Но гроздья рябины приняла. Приняла бережно, из рук в руки, как если бы это был сигнальный экземпляр ее новой книжки. Затем вынесла из своей комнаты огромный оранжевый апельсин и не отступилась, пока я не согласился взять его взамен рябины.
– За добро надо платить добром! – многозначительно сказала она.
А рябиновые кисти тут же опустила в стакан с водой – "Вот так!" – и не переставала ахать от восторга и удовлетворения:
– Какой букет, ах! Он у меня будет стоять на письменном столе. Это же сама Россия!
Сама Россия!.. Я вспомнил о Бобришном Угоре на моей родине. Осенью, когда похолодает, и по утрам река светла до дна, и лесные опушки просвечивают насквозь, когда на мокрой от росы траве посверкивает паутина, а в ясном, прозрачном воздухе носятся стаи молодых уток,– вдруг из всех перелесков выдвигаются на передний план нарядные, увешанные гроздьями рябины: вот они мы, не проглядите, дескать, не пренебрегайте нашей ягодой, мы щедрые! Ветерок их оглаживает, ерошит сверху донизу, и птицы на каждой ветке жируют, перелетая, как из гостей в гости, с одной золотой вершины на другую, а они стоят себе, чуть покачиваясь, и любуются сами собой...
Хлынет дождь – и засверкает весь речной берег. Стекает вода с рябиновых кистей, капелька за капелькой, ягоды красные и капли красные; где висела одна ягода – сейчас их две, и обе живые. Чем больше дождя, тем больше ягод в лесу...
Все, конечно, может примелькаться, ко всему со временем привыкаешь, но такое не заметить трудно. Вскинешь голову и неожиданно для себя, как после долгой отлучки, и словно бы уже не глазами, а каким-то внутренним, духовным зрением увидишь всю эту красоту в удивительно чистом завораживающем сиянии. Увидишь, как в первый раз, все заново, и радуешься за себя, что увидел. Ни наяву, ни во сне этого забыть никогда нельзя. Вот она какая, наша рябина!
Недаром же, истосковавшись по родине, русская поэтесса, сколь ни уверяла себя и других, будто ее уже ничто не может обольстить, что ей "все равно и все – едино", все безразлично, под конец стихотворения признавалась:
Но если по дороге куст
Встает, особенно – рябина...
Дальний мой родственник, химик Аркадий Павлович Ростковский, которого судьба забросила на всю жизнь в знойный, раньше далекий от России Ташкент, влюблен был в экзотику востока, во все эти древние мозаичные медресе, и лепные мечети, и караван-сараи, даже чай пил только из пиалы, а все-таки настойчиво, до конца дней своих пытался заставить расти у себя под окном простую русскую рябину. Правда, не удалось это ему...
Конечно, и рябина может примелькаться. Однажды ко мне на Бобришный Угор, в мою охотничью избу, приехал осенью друг из Ленинграда. Я не знал, чем порадовать его, а он глянул поутру из окна и, как заговорщик, шепнул мне;
– Под окном-то у вас красавица стоит, не видите?
Я с перепугу принял его слова всерьез, бросился к окну и ахнул: под окном действительно стояла настоящая красавица. Рябина! Как же я раньше ее не заметил?
Сама Россия!.. Вспомнил я и о цветочных горшках на окнах городских квартир, о маленьких жалких клумбочках во дворах многоэтажных зданий, а то прямо у лестниц, справа и слева от входных дверей, о клумбочках, выхаживаемых кропотливо и бережно горожанами. Все они, сознавая или не сознавая, тоскуют по настоящей природе. Горшки и клумбы – разве это природа?
– Позвольте-ка причаститься и мне! – протиснулся к рябине сквозь толпу пожилой грузный литератор с седыми усами, в коричневом шерстяном свитере, в черной академической шапочке на голом черепе.– Редко я сейчас ее вижу, а в юности, бывало, мы носили ее с реки целыми корзинами, пестерями. А то затянем пояса потуже и набьем под рубахи вокруг себя, прямо к голому телу, сколько могло уместиться. С реки отправляемся толстые, как бочки, а по дороге едим да в дудочки постреливаем, и чем ближе к дому, тем тоньше становимся. Как это точно сказать: тончаем, тонеем, утончаемся? (Начались муки слова!) Нет! Утончаемся сказать нельзя, смысл другой... Самая бесподобная рябина, конечно, мороженая. Кстати, от угара хорошо помогает...
И он стал вспоминать о том самом, о чем мы уже переговорили. Мы не перебивали его.
– Человек не может не тянуться к природе, он сам ее творение,– сказал он наконец.
– За чем же дело стало? – спросили его не без упрека сразу в несколько голосов.– Ехали бы в деревню, жили бы на подножном корму, примеров немало.
– Э, молодые люди! Вы, кажется, злитесь? А рассуждали, наверное, о союзе с природой, о том, что она смягчает нравы? Дело простое: сначала нужен был институт, затем потребовались издательства, журналы... Затем городская жена появилась... Сейчас, к сожалению, я уже не могу спать на сеновале и носить воду с колодца. Вот в будущем, на которое мы сейчас работаем, должна наступить гармония между городом и лесом. Зеленоград! Для меня это звучит, как, наверное, для первых русских революционеров звучало слово "социализм"...
По-разному относились знакомые к моему угощению и разными глазами на него смотрели.
Какая-то девушка воткнула рябиновую кисть себе в прическу и тотчас побежала к зеркалу: в черных волосах ее заблестели почти настоящие рубины. Потом она попросила еще две-три кисти ягод, чтобы сделать из них бусы.
– Я каждую ягодку лаком покрою,– объяснила она.
Молодой поэт сказал:
– Сколько песен сложено о рябине, а еще хочется. Ветку рябины надо бы вписать в наш герб...
Случись художник, и он, вероятно, сказал бы нечто подобное:
– Сколько картин написано, а еще одной не хватает. Моей! Странно, что в лепных орнаментах у наших архитекторов много винограда и нет рябины...
А гардеробщица Поля подошла к делу чисто практически:
– Я вот заморю эту веточку по-нашему, по-рязанскому, да чаек заварю, побалуюсь, молодое житье вспомню. Раньше у нас девки рябиной милых привораживали. Помогало. Я уж отворожила...
Ягод у меня было много, я не боялся, что их не хватит для моих детей, только неотступно думал о том, как они примут их, понравится ли им моя северная, моя деревенская снедь.
Но больше всех поразил меня последний из подошедших. Он просто по-дружески сказал мне:
– Слушай, Сашка, продай мне все это!
– Как это продай? – растерялся я.
– Ну так, все эти "витамины". А не хочешь продать – отдай так, я тебе тоже подкину какой-нибудь сувенирчик.– И он стал рыться в своих многочисленных широких карманах, небрежно раздергивая серебристые змейки-"молнии".
Нужна ему моя рябина! Но я все-таки дал веточку и ему. При этом мне очень хотелось сказать: "Поешь, может, на пользу пойдет!"
Но я ничего не сказал.
После разговора с ним я быстро покинул дом, где жили и творили мои товарищи.
А дети мои взялись за рябину сначала недоверчиво, морщась и вздрагивая так же, как осенью, когда ели упругие и сочные ягоды прямо с дерева. Но скоро они набросились на рябину азартно, съели ее всю с удовольствием и все упрекали меня за то, что я не угощал их такой вкуснотой раньше.
– Это же совсем разные вещи! – говорила мне старшая дочь.– Неужели ты не понимаешь? Это разные рябины.
Вот оно как, я же и виноват оказался. Ладно, кушайте, раз по душе пришлось! И пусть она спасает и вас от любого угара, наша рябина.
А под конец, когда все успокоились, я услышал один доверительный и добрый голос:
– Папа, разве там, на твоей родине, много такой рябины? Может быть, осенью съездим, наберем, а? Той, вашей!
Только ведь осенью опять в школу надо...
Март 1965 г.
ВОЛОГОДСКАЯ СВАДЬБА
Рассказ
Из самолетов АН-2 выходят жители вологодских и костромских деревень, хлеборобы, служащие. У старуш ки, одетой в дубленый полушубок, в руках фанерный че моданчик и туесок, наверное, с рыжиками: видно, от правилась старая "на города", на побывку к сынку или к дочери. Старик, кроме такого же фанерного баула и привязанной к нему пары новеньких лаптей с липовыми оборами, тащит берестяный заплечный пестерь, на ко тором сбоку торчат две веревочные петли. С пестерями такими ходят на сенокосы, на дальнюю охоту, на лесные промысла, в петли вдевается топор,– мне это знакомо.
На старика ворчит пилот:
– Весь самолет мне закровенил. Что у тебя течет из пестеря, отец? Мясо, что ли?
– Журавлиха, не мясо. Растаяла окаянная!
Журавлиха – клюква: старик везет ее кому-то в по дарок.
– А лапти зачем? – спрашивает пилот.
– Сын просил сплести для баловства. В Ленинград еду.
Все очень буднично. Но именно эта будничность и волнует: авиация вошла в быт.
Пассажиры устраиваются на грузовик-такси и отправ ляются на железнодорожную станцию. А оттуда на аэродром подъезжают новые пассажиры, уже побывав шие в гостях: в руках у них не баулы, а чемоданы, и сами приоделись – вместо ватников и затасканных полушуб ков на многих городские пальто, на головах добротные шерстяные шали, меховые шапки.
Мне, грешному, кажется, что, отправляясь "на горо да", мои земляки сознательно одеваются похуже, прибед няются, чтобы вернее разжалобить своих "выбившихся в люди" родственников.
Покупают билеты, выстраиваются в очередь к само лету. Я слежу: не охнет ли хоть одна старушка, не пере крестится ли? Нет, ни одна не перекрестилась, ко всему привыкли.
А я лечу в деревню на свадьбу.
Я уже не очень верил, что сохранилось что-нибудь от старинных свадебных обрядов, и потому не особенно рвался за тысячу верст киселя хлебать, когда получал время от времени приглашения на свадьбы. К тому же приглашения эти приходили из родных мест обычно с за позданием на два-три дня и не обещали ничего интерес ного.
"Шура, приезжай, Тонька с Венькой безруким уписы ваются".
Или:
"Дуньку Волкову пропивать будем, приезжай, погу ляем!"
А тут пришло письмо, написанное какими-то иными, душевными словами и, главное, вовремя:
"Дядя Шура, наша Галя выходит замуж. Жених ра ботает на льнозаводе. Пиво мама спроворила, и все бу дет по-честному, как следно быть. Приезжайте, дядя, обязательно, не откажите в нашей просьбе. Едьте, по жалуйста!"
Письмо писала сама невеста, хотя от третьего лица и без подписи. Казалось, от того, буду я на свадьбе или не буду, зависит ее дальнейшая судьба. Я отбросил все де ла, наспех "спроворил" кое-какие подарки для невесты и для родных и выехал.
Поездом до станции Шарья двенадцать часов да самолетом над лесами минут сорок пять, если, конечно, са молеты ходят, это не очень уж страшно. Правда, в Шарьинском аэропорту из-за плохой погоды можно протор чать и несколько суток. Но другой возможности благопо лучно добраться до моего района, по существу, нет. Гру зовики ходят нерегулярно, и никогда нельзя надеяться, что вы на грузовике доберетесь быстрее, чем пешим.
Раньше, на конных подводах, можно было рассчиты вать время довольно уверенно, теперь же дороги разбиты настолько, что в весенне-осенние распутицы, а зимой в метели и снегопады движение по тракту надолго пре кращается вовсе. "Золотая дорожка!" – с горькой иро нией говорят героические вологодские шоферы. Три-четыре рейса – и новая мощная машина сдается в капи тальный ремонт.
Мне повезло. На третий день после выезда из Москвы я был уже у невесты в гостях. Последние километры пу ти шел на лыжах по заячьим тропкам среди сказочных бе резовых рощ с тетеревиными стаями на вершинах.
– Ой, приехал! А я ведь и думать не думала! – удив ленно вскрикнула Галя.
Круглолицая, розовощекая, очень подвижная, она взволнована предстоящим – и радуется и тревожится. Но работы столько, что на переживания ни сил, ни време ни не остается.
Галю почти невозможно разглядеть, она носится по дому – не ходит, не бегает, а носится. Но я-то ее знаю давно, и что мне ее разглядывать?
С тех пор как я ее не видал, Галя не стала выше рос том, не стала пригляднее, осанистей или, как здесь го ворят, становитей. А между тем в деревне своей она счи талась одной из лучших невест. Почему? Потому ли, что единственная дочка у матери и наследница всего дома? Отчасти, может быть, и поэтому. Но такие невесты в де ревне есть и кроме нее. Все они не дорожат своим на следством, стараются бежать из дому, устроиться на ка кую-либо неколхозную работу, как это сделала и Галя, перебравшись на льнозавод.
Нет, достоинства Гали – недородной, нерослой, не сильной – в другом. Она из очень работящего рода, а уважение к такому наследству живет в крестьянах и по ныне. Большое и хорошо налаженное хозяйство ее дедуш ки по материнской линии было в горячее время коллек тивизации развалено твердыми заданиями. Кажется, то же случилось с дедушкиным домом и по отцовской линии. Но так как ни в том, ни в другом хозяйстве никогда не пользовались наемным трудом, то в народе осталось лишь сожаление о случившемся и доброе сочувствие к напрас но пострадавшим людям.
А извечное трудолюбие и непоседливость перешли от дедушек и бабушек к нынешней невесте и стали ее главным приданым, которое скрашивало в глазах жени хов ее низкорослость и неприглядность. По-видимому, страсть к работе она успела показать уже и на льноза воде.
Мать Гали, Мария Герасимовна, вдова, много рожав шая и много страдавшая на своем веку и сейчас, после гибели мужа на войне, расстающаяся с последней своей опо рой, даже спать перестала. Лицо ее осунулось, глаза ис пуганно мечутся по избе: все кажется, чего-то еще не сделано, что-то она просмотрела, упустила. Пол выскреблен и вымыт до блеска, посредине избы постланы лучшие половики своего тканья, рамки с открытками и фотогра фиями висят как будто не косо, на окнах тюлевые зана вески, на гвоздиках расшитые вафельные рукотерники и платы старинной работы, сохранившиеся еще из девок, от того времени, когда она сама замуж выходила. Платы и рукотерники висят и на божнице, и на рамках с фото графиями. А в рамках вместе с изображениями родных и знакомых и совершенно случайных, никому не известных людей красуются цветастые открытки, посвященные Дню Парижской коммуны, Восьмому марта, Первому мая, Новому году и первым космическим полетам. Тут же от крытки с корзинками аляповатых цветов и со смазливы ми нарумяненными личиками в сердечках, с надписями: "Люби меня, как я тебя", "Поздравляю с днем рожде ния", "Помню о тебе" – и с неграмотными стишками:
Быть может, волны света
Умчат меня куда-нибудь,
Пускай тогда открытка эта
Напомнит нам что-нибудь!
Я переписал их с сохранением орфографии.
Все издано в наше время. Среди этих произведений прикладного искусства вложены, видимо для заполнения пустых мест, листки из отрывных календарей разных лет: на одном – портрет Луи Арагона, на другом – маршала Тимошенко, на третьем – диаграмма неуклонного роста надоя молока по годам в процентах.
В отдельной рамке цвета пасхальных яиц вставлена почетная грамота невесты, подписанная директором льно завода и председателем фабрично-заводского комитета: "За отличные показатели в выполнении производствен ного плана, в честь сорок третьей годовщины Великой Октябрьской социалистической революции".
Мария Герасимовна заправляет керосином и разве шивает под потолком в разных местах пять ламп – две свои и три взятые у соседей. Затем придирчиво осматри вает все снова, поправляет несколько покосившихся фото снимков, встряхивает полотенца, чтобы получше видна была вышивка на них, еще раз протирает зеркало...
– Кажется, все как следно быть?
Ей особенно нравится картина, написанная молодым местным зоотехником. На огромном и страшном звере, должно быть, волке, хотя морда у зверя явно лисья, Иван-царевич увозит куда-то свою ненаглядную Елену Прекрасную. Полотно во всю стену, золота много, деревья и цветы небывалых размеров. Уж она ли, Мария Герасимовна, не знает лесов темных, дремучи-их – сама всю жизнь в лесу прожила, но таких диковинных стволов да же во сне не видывала. И этакую красотищу зоотехник отдал всего за два килограмма сливочного масла, поду мать только! Не порядился даже добрый человек! Из всех его картин, какие висят теперь в окрестных дерев нях, ей досталась самая большая, самая баская, самая яркая. Даже три толстых мужика на богатырских кобы лах ей меньше приглянулись, чем дикий лес и этот волк – страшилище мохнатое.
