Текст книги "Точка уязвимости"

Автор книги: Александр Тюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

Шрагин словно выплывал из склизкого тошнотворного омута. Неужели это нокаут так подействовал?

– Дурной ты, Серега.

Вот позорище-то, выключили как щенка, без сопротивления. И не какой-то звероподобный Тайсон выключил, а человек его роста и комплекции. Но словно кирпичом врезал. И, видимо, с большим удовольствием.

<код>

мойСлабыйХарактер = ИнтеллигентныеРодители. воспитывать(я);

ушибЛица = Противник. использовать(мойСлабыйХарактер);

И откуда эти типы знают его имя? Ведь все документы остались в камере хранения на дюссельдорфском вокзале. Или все знали с самого начала?

– Дурак ты, Серый, – повторил далекий голос, словно бы стиснутый его собственной тошнотой. Или же этот голос вызывал тошноту?– Зачем полез сюда, Шрагин? Думал с кондачка и тебе отломится? Ты ж, блин, не герцог. Если уж вырвался за кордон, так тикай куда глаза глядят, хоть в Парагвай.

Шрагин не мог пошевелить ни одной мышцей, ни одним членом, непонятно даже, как еще дышал. Чужой голос проходил к нему как сквозь вату. Взгляд постепенно фокусировался, но в итоге не захватил ничего, кроме потолка. Веки не закрывались и не открывались, какие-то трубочки увлажняли глаза, которые затем подсушивались потоком воздуха…

Почему не получается ни одно движение, неужели Руслан сломал ему позвоночник?

– Да нет, цел ты пока, даже не обосрался, хотя в таких случаях положено заранее клизму делать. Я тебе только анестезию дал, а один, с позволения сказать, мужчина ввел тебе нарколептик. Теперь Энгельманн с Динстом решают, как с тобой дальше дружить. Я предложил распилить тебя циркулярной пилой на тысячу ломтиков, но они не согласились, гуманисты хреновы, сказали, что пила может засориться. Может, они сперва тебя в жопу хотят, уж больно ты для них привлекательный, неподвижный такой, как Ленин, они ведь самые настоящие некрофилы-педофилы, да еще в глубине души троцкисты, как все западные интеллектуалы… Извини, меня мобила зовет. Наверное, девушка.

Даже не обосрался, обидно. Вообще никаких хлопот для этих сволочей. Раз – и превратился в полено, можно стругать и тесать…

Тугаев вернулся пару минут спустя и обратил на себя внимание пинком ноги.

Боль от удара показалась какой-то приглушенной, отдаленной. Впрочем, через несколько секунд она достигла своего максимума. Сережа подумал, что Руслан, скорее всего, разговаривал с Викой…

– И все-таки ты не дурак, Сережа. Ты – псих, типичный случай параноидальной шизофрении, комплекс жертвенности, жизнь, значит, за царя. Никто не ожидал, что ты так быстро окажешься здесь. Да, у меня есть право поставить тебе этот диагноз, потому что я отучился два года на медицинском факультете Петербургского университета. Теперь мне тебя и не жалко вовсе. Может, тебя уже не жалеть, а уважать пора. Ведь все выдающиеся личности были по диагнозу параноидальные шизофреники. А вот, кстати, и наши педики-медики идут. Щас вынесут свой приговор.

Знаешь, Серый, в воздухе так и витает тема донорства. Модная тема, ети ее налево. У тебя, кстати, нет лишнего глаза? А то что-то мой куда-то запропастился. А вон у Антуана, похоже, с яйцами неполадки… Папа у него штандартенфюрер СС был, так, по крайней мере, Шерман думал, но сынок больше думает не об арийской расе, а о собственной жопе…

Руслана какое-то время не было слышно. Спустя безразмерный кусок времени его голос, куда более острый, чем раньше, стал снова проникать в мозг Шрагина.

– Все, Шрагин, не волнуйся, жизнь прожита не зря. Потому что принесешь ты пользу людям. Только людям надо еще подготовиться… А ты, кстати, экскурсии любишь? Наверное, любишь, как любой порядочный интель. Ну, я тебя пока покатаю по музею. Много интересного узнаешь. Я ведь тут уже изрядно пошастал с любезного разрешения хозяина. Да и сама коллекция не без моего участия собрана… Дай-ка я тебе голову поверну направо, потому правый у тебя пока что лучше видит, чем левый. Вот так удобно? Хорошо видно? Увлажнители для глаз клейкой лентой прилеплены, так же как и вентиляционная трубка для твоей дыхалки, так что все в порядке, не отвалятся.

Шрагин заметил сейчас, что ему в рот уходит прозрачный стебелек, и услышал легкое, но беспрерывное шипение. Насос работает. А затем все поплыло вокруг, и он понял, что экскурсия началась. Поскольку за нее ему, похоже, предстояло дорого заплатить, оставалось только одно – участвовать.

Потек, нигде не застревая, словесный поток из Руслана, дружелюбный, лекторский, не вызывающий возмущения.

– Тут все для человека, Серега. Мне даже не надо каталку толкать, сама мягонько так катится, я ею с пульта управляю. Но если даже перестану управлять, то она, скорее всего, никуда не трахнется, потому что у нее собственные сенсоры и собственная управляющая программа имеется. Ну, ты понял, ты ж у нас тоже программы мастеришь. А вот голос робота-экскурсовода я отключу, во-первых, он только на немецком талдычит, а во-вторых, многое не договаривает, железяка хренова…

Эти мертвецы, дружище, получили жизнь вечную в результате кропотливой работы многих пластинаторов почти на протяжении столетия. Некоторые способы сухого сохранения тканей были найдены эсэсовскими врачами в концлагерях, в результате многочисленных экспериментов. Выдающуюся роль в создании органических консервантов сыграл немецкий ученый фон Хагенс. Но вот знамя подхватили, как Ахилл и Патрокл,  Энгельманн-младший и герр Динст. Не только подхватили, но и унесли далеко вперед, в чем можно сейчас убедиться. Именно потому, что они разработали самый замечательный на свете маринад – точнее, поликонсервант на основе метапропиленгликоля, – столько тут нетленных мощей стоит, для любой религии, на любой вкус. Наши гении даже прозрачности тканей добились с помощью какой-то разновидности глицерина.

Сказать тебе честно, Серега, я, как увидел пластинаты в первый раз, так вегатарианцем стал. Не навсегда, конечно. Но даже и сегодня, как пережру, то на местные консервы без конвульсий смотреть не могу. Что жизнь человеческая? Как было спето не раз, только миг между прошлым и будущим. Помнишь, один урод по кличке Сфинкс спросил у Эдипа: кто утром ходит в штаны, днем в подъезде, а вечером опять в штаны? Правильно, человек. И годы жизни человеческой – цитирую псалом девяностый – семьдесят, от силы восемьдесят лет, да и то при правильном питании и поведении. Это всего лишь день один в космическом масштабе, и проводишь его порой, так сказать, в загаженном сортире. Короче, отгадав загадку, Эдип впал в эдипов комплекс и завершил свой день досрочно к обеденному перерыву. Он еще не знал, что после пластинации у Энгельманна можно простоять или просидеть в неизменном виде почти миллион лет, по сравнению, например, с пятьюдесятью тысячью годами у Хагенса. Так можно и второго пришествия дождаться в прекрасной кондиции, как бы с ним ни медлили высшие инстанции.

Ну и так кто же у нас дождется второго пришествия?

Вон там, на пьедестале, кружится гигант-полковник Мансуров из «Альфы». Вальсирует он тут с ярко подкрашенными мышцами за то, что поднял руку на своих братьев, на свободный Кавказ.

А вот, глянь на поднос – все сто частей принадлежат телу одного человека. Если точнее, то господину Бетакису, крупному бизнесмену из города Сочи. Не захотел делиться прибылью с «национально-освободительным» движением, желающим утопить русских в Черном море. Вот теперь из него пазл получился, детская мозаика. На первый взгляд его сложнее собрать, чем кубик Рубика, особенно в полумраке, но у меня получилось! Дело в том, что все части грудной клетки фосфоресцируют белым светом, а все кости, скажем, левой ноги – зеленым, и так далее.

А вон там с собственной головой в руках некто Григорян, поднимает ее и опускает за счет встроенного сервомеханизма.

Этот тип отлично владел арабским и вайнахским, внедрился в «Аль-Харамейн», но служил в российской разведке. Причем неплохо служил. За это глотку пилили ему медленно, тупым ножом.

Соответственно распилке он присутствует тут в двух частях.

Знаешь, Серега, хоть ты и работал на опережение, а все ж таки скажу тебе, шансов выиграть у тебя имелось – кот наплакал. Ты ведь был глубоко один. Даже ради Аньки Шерман никто с места не стронулся. Менты, наверное, ждали, когда Андрей Арьевич их как следует, многослойно, подмажет. А всякие посредники ждали, когда им предложат приличный процент. Есть еще так называемые международные гуманисты, записные правозащитники, от Хьюман Вотч до Адама Сергеевича Крикалева, это те, кто приковывает внимание мировой общественности, когда поступит команда от босса. Но и они не включили Аню в свои списки. Потому что команды не было. Ведь Анин папа враждовал с самим «Фармаландом», который кормит всех профессиональных гуманистов на свете.

Понимаешь, можно сторговаться почти по любому вопросу, если есть желание.

Мансуров, Бетакис и Григорян не вызвали ни у кого желания поторговаться. Свои чиновники экономили на расходах согласно требованиям МВФ для стран периферийного капитализма, международные гуманисты посчитали упомянутых персонажей «не-своими».

К примеру, если бы этого осетина, этого грека и этого армянина украли ряженые казаки из города Краснодара, вот тогда появилась бы на ТВ-экранах нужная картинка, взывающая к лучшим чувствам, и босс сказал бы «фас», и гуманисты кинулись бы гурьбой на выручку, на спасение от русско-имперского коммуно-царизма…

Теперь мы зал проезжаем, где, слава богу, нет сиюминутной политики.

Тут жертвы всяких великих потрясений. Под стеклянным колпаком – гренландский викинг Сигурд Даниэльссон, пролежавший вместе со своей чумой семьсот лет в естественном холодильнике. Заполз чумной гренландец чего-то под водопад и окочурился. А водопад замерз. Сейчас можно и робота-экскурсовода послушать, он лучше расскажет… Эпидемия чумы сыграла огромную положительную роль в развитии, понимаешь, европейской цивилизации. Спрос на рабочую силу превысил предложение, уровень оплаты труда повысился, это вызвало подъем культуры и технологии, бу-бу-бу-бля-бля-бля. Да, недосчитались мы каких-то там гренландских викингов, а поголовье европейских людей уменьшилось на две трети. Однако нам их совсем не жалко, потому что у оставшейся трети зарплата выросла и благосостояние. Я вам больше скажу, товарищ, у оставшейся трети Ренессанс начался. И так далее, зарплата и благосостояние европейцев росли вместе с вымиранием индейцев и австралийских аборигенов, с голодом в британской Индии, кровавыми бойнями в опиумном Китае и охотой на бесплатную рабсилу в Африке.

Ну, Шрагин, уловил идею? Болезни, травмы и даже дама с косой – это все страшно неприятно для индивидуев вроде нас с тобой, но зато способствует развитию всего рода человеческого. Хочешь большого прогресса? Заказывай хорошую эпидемию или мировую войну.

А оцени-ка эту композицию. Русский витязь с мечом в одной руке, другой прижимает малыша. Ах-ах. Это кости убиенных в старой Рязани, хан Батый постарался. В Музее человека редко довольствуются костями, но здесь уж больно сцена красивая. Поэтому и облачили их в пластиковую плоть. Экскурсовод нам сообщает, что нашествие Батыя сыграло огромную положительную роль в становлении почты, транспорта и статистического учета. Это он не отсебятину порет, а цитирует всем известного Льва Николаевича Гумилева и британскую энциклопедию.

Слева тоже антиквариат. Стеллаж с черепами хиосских греков. Если тебя к живописи приучали, то ты должен знать, что сам Делакруа «хиосскую резню» намалевал. Тут, значит, коллекция в пять тысяч черепушек, которые куплены за большие, между прочим, деньги у одного обедневшего монастыря. На самом деле турки вырезали в десять раз больше, а оставшееся население продали в рабство. Самая масштабная резня в Европе девятнадцатого века. А результат какой – на острове наступила долгожданная стабильность. Турки проделали еще несколько раз подобное в точках, где наблюдались излишки православного населения. И результат тот же – стабильность, которая очень понравилась всем великим европейским державам того времени. Англичане и сами в ту пору заметали ирландские и индийские кости под ковер, радуясь соответствующему росту прибыли. Да-да, знаю, Россия стала возражать, пошла на турок войной, но, в итоге, и ее загасили усилиями всех просвещенных европейцев. А туркам понравилось, поэтому они повторили еще раз, только с армянами. И опять пришла стабильность. Немцы думают: чем мы хуже, и проделали тоже с евреями по всей Европе при активной помощи просвещенных европейцев. Да вот незадача – как раз войну прокакали, огребли по-полной от русских. Немцам не повезло, евреям тоже. Но стабильность-то в Европе наступила, и какая многолетняя. Не хуже, чем в Турции.

Динст, кстати, из иудеев. Пусть и шустрый, но исполнительный, честный, на лапу не берет. Идеальное второе лицо. Первое лицо, оно для мечтаний, а второе – для дела. Это как королева Виктория и Ротшильд. Если что не так, то на второе лицо можно все грехи свалить. И в Писании сказано, что воздается не по мечтам, а по делам.

Один лишь Адольф Алоизыч впросак попал, но это скорее исключение из правила. И все потому, что у него не было своего Динста. Вместо этого был у него Вагнер и прочие бредоносцы.

Ну, теперь ты убедился, насколько убийства, особенно массовые (назовем их аккуратно «прополкой»), играют положительную роль в истории человечества? Кому в самом деле-то лебеду жалко?

Вот ты, чувствую, хочешь спросить меня, кто я таков, на чей я стороне? Национальность моя не играет никакого значения, хотя по маме я карачаевец, есть такое гордое племя в горах, но по папе – воронежец.

Я на той стороне, которая приходит на смену гибнущей цивилизации. Приходят варвары, степняки, горцы, псы-рыцари, джентльмены-пираты, как их не назови – это жадная шпана. Ты, паренек, надо полагать, начитанный, так что в курсе того, как в пятом веке Рим накрылся, в пятнадцатом Византия, в девятнадцатом разграбили Китай, в двадцатом настали кранты Российской Империи, ну и так далее. Варвары – они ведь не дураки, у них нет готовых схем и придурочных кодексов чести, но у них есть воля к победе, Серега. Поэтому они обманом захватывают города, жгут районные библиотеки и запихивают порядочным женщинам сзади. А цивилизация не шибко-то и защищается, интеллектуалы чувствуют вину, извращенцы смазывают попу вазелином, бизнесмены ищут новые интересные в материальном плане контакты, забугорные правители потирают руки: «ага, накрылся конкурент», а такие тонкие исследователи, как Энгельманн, еще и хорошо оплачивают варварство.

И я когда-то подумал, зачем мне стоять на стороне побежденных, я не хочу быть врачом в нищей больничке, я не хочу быть офицериком, которого сдает собственный генерал, я не хочу быть торгашом, который трясет мудями перед всякими там отморозками. Я хочу выигрывать. Поэтому я и стал варваром.

Нарколептический укол обездвижил Сережу снаружи, а эта выставка и особенно треп распоясавшегося «варвара» – изнутри. Внутри образовалась яма, пустота, гармонирующая с онемением мышц. Тьма над бездной, день восьмой, творение закончилось. Но экскурсия продолжалась…

– Пластинаты, мумии и просто кости мы уже посмотрели, и вот теперь, Шрагин, начинается самое интересное, поскольку мы плавно переходим в отдел Светлого Будущего…

Сергей с некоторым опозданием заметил, что у него стынут конечности. Значит, они добрались до холодильных мощностей Музея человека.

Тугаев аккуратно повернул голову экскурсанта, чтобы тот мог встретиться взглядом с глазами. Это были не какие-нибудь заформалиненные органы, а настоящие, живые, реагирующие на свет глаза. И не просто реагирующие на свет – они натурально следили за ним!

– Вот, Серега, первый удачный опыт Энгельманна и Динста. Очи черные, очи страстные были разморожены, вставлены в контейнеры жизнеобеспечения, подсоединены через биоинтерфейс к управляющему процессору.

Вот тема вторая. Что сделало из обезьяны человека? Ручной труд. Поэтому на этой подставке мы видим отдельно взятую руку, которая способна трудиться. По крайней мере, она не прочь схватить вас за горло. И на укол иголкой реагирует правильной моторикой – дергается.

Помпа закачивает и выкачивает из нее кровезаменитель – жидкость из молекулярных машин-васкулоидов. На нынешний взгляд, пожалуй, немножко громоздко выглядит. А нервы Энгельманн с товарищем подсоединяли к биоконтроллеру целую неделю. Сейчас у них уже автоматика наноманипуляциями занимается.

А на правом столе танцы-шманцы. Что нам особенно интересно в танцах? Дамские ножки, и притом красивые. Энгельманн с Динстом взяли все остальное, оторвали и выбросили. Но, конечно, пришлось им помучиться с кровеносными сосудами, точнее с тромбами. Как верно выразился анатом Оппен: человек – это цветок из кровеносных сосудов. Кучу времени наши немецкие друзья убили на то, чтобы отрегулировать кровяное давление, состав крови, конфигурацию сосудов. Нервы замыкаются на биоадаптеры, это такие органические чипы, а далее, через шину[17]17
  Магистраль передачи данных.


[Закрыть] на гигагерцные интеловские подпроцессоры, а те уже подключены на центральный процессор с терабайтной оперативной памятью.

А теперь следующий вопрос: что самое главное в любом красном уголке? Правильный ответ: бюст вождя.

И в красном уголке нашего музея бюст тоже имеется. Точнее, голова и верхняя часть туловища. Где-то ниже кадыка тянется шрам, цвет кожи у головы и туловища заметно отличаются, не правда ли?

Изначально Энгельманн с Динстом хотели одной говорящей головой обойтись в стиле наших сказок, но та никак не хотела функционировать сама по себе. Думали, что это органические повреждения виноваты. Стали выращивать нейроны из зародышевых клеток и закатывать внутрь. Однако опять не клеится. Только когда пришпандорили позвоночник, что-то забрезжило. Ну и тут масса проблем. Головной мозг отказался от сотрудничества со спинным мозгом, взятым от другого донора, поэтому пришлось отклонировать и вырастить, так сказать, «родной» спинной мозг. Впрочем, все остальные ткани, что от европейского, что от африканского донора, отлично сработались.

– Интересно, а если будет голова мужика, а бюст женщины? Что окажется первичным?

– Ты – мачо, сексист и просто дремучий тип, – зазвучал немножко смешной, как будто даже из мультика, голос Энгельманна. – Если не считать гениталии, то количество отличий между средним мужским и средним женским телами куда меньше, чем количество отличий между однополыми индивидами.

– А если посчитать гениталии, то я бабе могу вставить, а она мне нет, господин Энгельманн. И это существенно, – пытался оспорить Тугаев.

– Хорошо, давай учтем гениталии. Я тебе перешиваю пенис на вагину, а ей делаю наоборот. Плюс колю гормоны, прогестерон и все такое, что заставляет расти твои молочные железы – у тебя они тоже есть, – ты покрываешься жирком и теряешь волосы на лице. Курс лечения двадцать дней, и ты – просто большая неуклюжая баба, как ты выражаешься.

– Тьфу. Чур меня, чур, верю, верю, двадцать дней не надо тратить, – забормотал Руслан под игривый, почти девичий смех Энгельманна.

– Он действительно может, – вновь обратился Руслан к Сереже. – Он же не только богатый, но, блин, и умный, а не просто хитрожопый, как наши. А еще ему достаточно подмигнуть, и нас с тобой тираннозавр бешеный поимеет. Не в Люксембурге, конечно, здесь он максимум может полицию позвать, а где-нибудь подальше Одера… Господин Энгельманн, а чего ж эта голова сегодня не говорит?

– Сегодня она не в духе. Мы там немного напутали с водно-солевым балансом, и сейчас она себя чувствует, ну, скажем, как человек, погулявший по пустыне дня три.

– А я все равно попробую. Привет, голова! Точнее, привет, Колян. У тебя ведь тоже имечко есть.

Голова разлепила синие губы и испустила стон. Боль и мука словно вылились из прорези рта тяжелой густой жидкостью.

– И в самом деле, не в духе голова, не хочет даже вещать истину и предрекать судьбу. Ладно, Шрагин, не расстраивайся, у нас еще в запасе настоящий гвоздь программы…

Странное существо старательно выдувало стеклянные сосуды по старинной технологии в закутке, который для стеба был обставлен по последнему слову средневековой техники. Существо выхватывало щипцами губчатую массу из горна, нанизывало на трубку, обмазывало присадками и начинало дуть. Затем подравнивало выдутый сосуд кусачками.

Стеклодув трудился как черт. Может, он и был чертом. Или нет, таких, кажется, называют химерами. Мускулистый волосатый торс и руки дикаря, ноги животного, даже хвост имелся, а голова искусного мастера…

– Вот он – рабочий класс будущего, – сказал Энгельманн. – Как жалко, что старик Маркс не может увидеть. Пока что.

– Господин Энгельманн, а можно я все это буду называть франкенштейн-технологией?– с фальшивым подобострастием поинтересовался Тугаев. – А вас Виктором Франкенштейном? Вы не возражаете? Или, может, Рубиком наших дней, вы же новых людей, как эти самые кубики, собираете. Возражаете? Ладно, не буду. Вы имеете полное право дать своим творениям собственное имя. Торжественно заявляю, что вы конструируете рабочий класс будущего по энгельманн-технологии. Только и про буржуазию не забудьте, чтобы было кому в оперу ездить и Вагнера слушать. А то ведь работягам только попсу подавай. И что, позвольте спросить, послужило для вас первым толчком? Расскажите, пожалуйста, что-то типа, как вы сидели под деревом и вдруг закричали «эврика»…

– «Эврика» надо кричать в ванной, господин Тугаев, – напомнил Энгельманн. – Сидел я однажды в ванной, рассматривая члены своего тела, и вдруг до меня дошло, что девяносто девять процентов всей органики свежего покойника может функционировать и дальше. Я вышел из ванной и рассказал об этом Динсту, с тех пор он повторяет эту мысль как свою. Почему бы это не использовать, спросил меня Динст, если уже появились новые эффективные методики по обеспечению совместимости тканей. И мы оба порешили, что делать новых людей из старых – это здорово, и им приятно, и нам.

– Но это ж все равно расходы! А где доходы?

– Доходы – завтра. Когда правительство или корпорации будут платить мне за каждого нового гражданина, каждого нового работника. Но, дожидаясь светлого завтра, мы уже отработали немало бизнес-технологий. И домино-трансплантации, и конвейерные пересадки, и пересадки долями, и временные пересадки органов в промежуточного носителя, скажем, в животное.

– А почему нельзя новых граждан просто клонировать, господин Энгельманн? Это как будто модная тема.

– Потому что, господин Тугаев, моя технология на порядок дешевле, чем технология клонирования. Трупы ведь практически бесплатное удовольствие. А займитесь вы клонированием, и ваша касса начнет швырять деньги направо и налево, как автомат по продаже попкорна. Операции ядерного трансфера, услуги суррогатной мамы или, предположим, инкубатор, многолетнее выращивание эмбриона, младенца, ребенка – за все отстегни, отстегни, отстегни. Плюс полная юридическая неопределенность, суды, адвокаты, кто есть мать, кто отец, какое гражданство, религия, выплачиваются ли социальные пособия и так далее, до бесконечности. Мои же творения принадлежат только мне, сконструированные мной существа – это не граждане, не налогоплательщики, не люди. Это композиции из частей трупов. Впрочем, я и клонирования полностью не отвергаю. Для выращивания отдельных органов и тканей это вполне годится…

Шрагин, незримо метавшийся в своем плену, понял, что экскурсия подходит к концу. Экспонаты остались где-то позади. То, где он сейчас оказался, можно было смело назвать операционной.

Над ним вспыхнул ослепительный после музейных сумерек свет. Энгельманн с Динстом стали советоваться, давать ли анестезию господину Шрагину.

Господи, неужели они хотят замучить его, эти европейские интеллектуалы, эти лощеные господа? Да еще и пожалеть денег на анестезию.

Это же Европа, Европа. Здесь этого не может быть, здесь все тихо и благопристойно. Слышится звон инструментов, их звон пробирает до костей. Где-то рядом гнусно шипит жидкий азот.

– Антуан, – сказал Йозеф Динст, – анестезию лучше дать. С болевым шоком мы уже однажды имели дело, в крови половина факторов заплясала.

– Ладно, без особых возражений, – согласился Антуан. – Знаешь, Йошка, я заметил, что с трупами мучеников как-то неприятно работать, даже инструменты из рук выпадают.

– Абсолютно с вами согласен, – добавил Руслан, – пусть ты при жизни полный мудак, а замучают тебя, и станешь святым. И бабы, встав в оральную позицию, будут взасос целовать твои мощи.

Какое-то подобие облегчения – значит, в цивилизованной Европе уже не потрошат без наркоза даже врагов мира и прогресса. Здесь действительно все тихо и благопристойно.

Шрагин ухватил взглядом руку Энгельманна, подносящую шприц. На пальце было странное кольцо – с насечкой, изображающей молнию и рядом деревцо в круге. Где-то он уже это видел… О какой ерунде он сейчас думает… Но все-таки этот рисунок он уже видел… в книге по истории Waffen SS[18]18
  Элитные интернациональные подразделения фашистской Германии.


[Закрыть]. Руна «гибор» – сила в потомстве. Какое потомство у Энгельманна? Хотя… может быть, оживленная мертвечина?

Вот так номер, Энгельманн поднес шприц к собственному предплечью, уже перехваченному жгутом, и сделал себе укол. При этом смазливая его рожица ненадолго исказилась в жутковатую личину смертносной богини вроде Кали. Блин, да он еще и наркоман. Творит под кайфом.

Исследователи себе раньше такого не позволяли, максимум, чем они стимулировали себя, так это булочками с изюмом и марципановыми сладостями.

И снова блестит игла. Шрагину кажется, что над ним вьется человек-оса. Жало входит точно в вену парализованной жертвы, и она сразу понимает, что случилось что-то непоправимое.

Тело как будто поехало вниз, но свет нагонял и обволакивал его, одновременно становясь густым, пестрым и многоструйным.

Свет что-то делает со Шрагиным, у него исчезают тело, слух, зрение, чувства, мысли, остается разве что набор безжизненных деталей, лежащих в темном пыльном ящике. Потом не стало ни света, ни ящика. Осталось только ощущение бесконечного падения.

Когда-то время возникло вновь.

Сквозь тьму стал просачиваться туман, а вместе с ним обрывки звуков, образов, ощущений. Фрагменты боли, струи дурноты. А вместо тела – камень.

Рядом с натужным попискиванием фурычил какой-то прибор. Не разглядеть, что за хрень. Шрагин видел один лишь потолок своим левым глазом, слабым и ненадежным, ну еще трубку от капельницы. Плохо видел, мутно. А что второй, куда более сильный, правый глаз?

Второй был чем-то залеплен. И на этом месте пробуждалась тяжелая надрывная боль, уходящая в глубь черепа.

Кто-то был рядом.

– Очнулся, спящий красавец? Это я, Руслан, твой двойник, твоя ожившая тень, если так угодно. Эпопея, дружок, подходит к концу. По-моему, неплохо все получилось. Динст и Энгельманн были на высоте. И обошлись сегодня без защиты прав человека и прочего соуса. Ушел от тебя глаз. Завтра подправят тебе еще нос и уши. И станешь ты такой, как я. А я стану такой, как ты.

Мне надо чуть протрезветь и на пересадку ложиться. И на тех фотках, где я в компании с Вахой Абдуллаевым, окажешься ты.

Слыхал про этого интересного господина, который живет и работает в гористой местности? Классический похититель-потрошитель людей. Ваха, можно сказать, продает свою торговую марку. Кто с ним появился на одном фото – уже крутой парень. И уж ты, конечно, хочешь стать крутым.

В конце недели надо будет забирать товар у Вахи. Поехали со мной на юга, Серега, зачем нам терпеть этот дождь и туман? Ты ведь теперь такой же Тугаев, как и я сам, то есть должен любить солнышко. Пару деньков сестричка поколет тебе в ягодичку по кубику модельного психотропа, и ты отреагируешь абсолютно правильно на мое предложение… Или вместо сестрички ты предпочитаешь дядю-хирурга, который покрутит тебе винтики прямо в мозгах? На рентгеновском снимке, кстати, обнаружилось какое-то странное квадратное затемнение в районе твоей левой решетчатой кости. У тебя, часом, там кто-нибудь не поковырялся, пока ты занимался программированием на благо родины? Ладно, начальство пусть разбирается, если ему надо. А мне надо по-большому.

Шрагин почувствовал, как колышется пол под чьими-то крепкими ногами. Кто-то душный покинул близлежащее пространство.

Если бы и ему можно было также уйти от этой боли. Боли, удачно грызущей камень.

Элла, Эллочка, где ж ты? Преврати меня в машину, почини меня. Честное слово, больше я не стану тебя стесняться. Ну, зачем мне бояться безумия, если только лишь безумие может мне помочь?..

Если она приходила, то никогда не упрекала его. Не разругается и сейчас. Если только придет, если спустится с какого-то неведомого адреса в одном из бесчисленных виртуальных пространств, откликнувшись на имя… Она не отвергнет его, не отвергнет. Она придет, как правильно вызванный TCP/IP-пакет[19]19
  TCP/IP – протокол общения в сети.


[Закрыть].

И Элла пришла. Более того, впервые Шрагин так явно ощутил ее.

Впервые с тех пор, как три года назад сшибся с катушек. Сейчас он уже не стеснялся ее присутствия, сейчас он хотел любой близости, на мгновение ему даже показалось, что у нее длинные волосы золотистого оттенка…

Элла коснулась ласковыми пальцами той груды щебня, которой он сейчас был, и началось превращение.

Элла показала схему его краниальных и спинальных нейроканалов в ортогональной проекции. Вот краниальный вагус, вот паутинка спинальных нервов. И они уже разблокированы.

Схема была такой же ясной, как и на экране компьютера.

Шрагин как будто почувствовал кресло, и руки его словно легли на клавиши психопрограммной консоли. Он снова стал подпрограммистом во внутреннем подпространстве.

Мало-помалу, очень медленно, как мед из банки, сквозь тоску и бессилие протекали очертания задачи.

Из груды щебня превратить тело в набор управляемых элементов, в объект типа «телесная оболочка», а сознание из расползающейся тухлятины в виртуальную машину.

Подпрограммист заиграл на клавишах психоконсоли. Но пока лишь немногие команды достигали цели. Главное – не запаниковать снова, не наделать в виртуальные штаны. Это просто работа над собой.

Перед ним была черная глыба его тела, и он вбивал в нее психоинтерфейсы, как клинья. Интерфейсы превращались в инструменты управления телом и сенсорные коннекторы.

Психоинтерфейс инкапсулирует поток боли.

Сенсорный коннектор подсоединяется к нейроканалу.

Шрагин видит прозрачный контейнер, заполненный чем-то очень холодным, наверное, жидким азотом. В азоте плавает пакет, пристегнутый проводками к мигающему чипу. В пакете лежит глаз.

Это не просто какой-то и чей-то глаз. Это его глаз, вон, даже заметно пятнышко, где циркулем случайно кольнул в пятом классе. Глаз – это его достояние, гораздо более важное, чем сорок миллиардов баксов у Билла Гейтса. Глаз нам дается всего один раз, и он, Шрагин, еще им, можно сказать, ничего хорошего и не видел. Только серые стены, свиные рыла, холодные котлеты…