Текст книги "Абсолютное зло"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава двадцать первая

Николай в нетерпении расхаживал вокруг огня, а рассевшиеся неподалеку бомжеватые личности метали на него подозрительные взгляды. Его подопечные опаздывали.

– Эй, братишка, отойди, не маячь!

Николай отошел, а к огню устремилась брачная процессия. Защелкали фотоаппараты, на пыльные плиты легли букеты роз – и процессия устремилась обратно, к машинам, а букеты, даже не дожидаясь, пока свадьба отойдет подальше, тут же прибрали бомжеватые личности. Те самые, которые до этого подозрительно поглядывали на лидера сатанистов. Умей личности читать мысли, они бы глядели на Николая с куда большим подозрением. Зато он был одним из немногих в городе, кто испытывал при виде бомжей положительные эмоции. Во всех тайных инструкциях именно бомжи рассматривались как удобный материал для коллективного ритуала. Конечно, есть мясо бомжа Николай не стал бы: он для этого слишком брезглив. Но человек в засаленном тряпье – тоже человек. И его кровь, и его смерть – человеческие…

Николай остановился и посмотрел на огонь. Хорошее, мертвое пламя. И аура у этого места – хороша. Тяжелая, черная…

– Привет! – сказал запыхавшийся Славик.– А где Кошатник?

Но Кошатник уже тащился к ним. Николай подозревал, что коротышка отсиживался где-нибудь в тени, наблюдал. Может, чуял что-то?

Николай еще не решил, будет ли от него избавляться. Теперь, после принесения в жертву сразу троих подопечных, в Круге Николая осталось всего пятеро. Он сам, Славик, Кошатник, Джейна и Светка. Правда, в потенциале оставался Юра. Но пока только в потенциале. К нему еще надо присматриваться. Материал превосходный, но сырой. Торопиться не следует.

– Слышь, Колька, а где остальные? – вполголоса спросил Кошатник.

– Затихарились,– буркнул Николай.– Я велел.

– А-а-а… А то я к Велику в этот его… колледж ходил. Говорят, заболел, а дома….

– Ты, мудило, лучше бы сам затихарился! – зло прошипел лидер.– Возьмут тебя за жопу!

Бомжи с интересом прислушивались.

– Пошли отсюда,– буркнул Николай, и сатанисты двинулись в сторону Инженерного замка.

Расположились на скамеечке у памятника Императору. Николай и Кошатник закурили. Слава кинул в рот жвачку. Некоторое время молчали. Встреча не радовала. Кошатник нервно вертел головой.

– Скоро шестая пятница,– уронил Николай.– Надо мессу провести.

– А где? – спросил Слава.

– Может, на кладбище? – оживился Кошатник.– Слышите, у меня идея: давайте там церквуху рванем! Во классно будет!

– Чем? – Николай пренебрежительно глянул на подопечного.– Хлопушками?

Он не любил, когда подобные идеи исходят не от него. Кроме того, Дефер строжайше запретил террористические акции. И он прав: с такими, как придурок Кошатник, на терактах точно вляпаешься. Хотя дело, конечно, Сатане угодное. Меньше народу – больше кислороду. А списать можно на каких-нибудь черных…

– Дурак, что ли? – не сдавался Кошатник.– Какими хлопушками? Я, бля, на Сенной мужика знаю – из черных следопытов, он классную взрывчатку продает. Сушеную.

– Говно тебе сушеное толкнут, а не взрывчатку! – отрезал лидер.– Сапер хренов. Ты по химии сколько в школе имел?

Кошатник скромно промолчал.

– Короче,– сказал Николай,– мессу проведем на кладбище. Смоленском. И по простому ритуалу…

– По простому? – Кошатник скривился.– Без баб?

–…С нами будет новичок,– не обратив на него внимания, продолжал Николай.– Проведем втроем. Вы будете служками, новичок – четвертый. И смотри, Кошатник, без задвигов! Если не можешь, я вместо тебя другого возьму. Новичок нам нужен, так, Славик?

– Угу. Парень крутой.

– Поглядим,– буркнул Кошатник.

– Глядеть буду я! – зло отрезал Николай.– А ты – выполнять. Не нравится – свободен!

– Это еще поглядим, кто свободен,– отвернувшись, пробубнил себе под нос Кошатник.

– Что-то сказал? – осведомился Николай.

– Ничего.

Кошатник все же его побаивался. И не зря.

– Следующая встреча – в четверг. В восемь вечера. Здесь. Кошатник – на тебе свечки и живность. Славик – все остальное, кроме железа. Все. Разбежались.

Три сатаниста дружно встали и двинулись в разные стороны. Кошатник все время оглядывался. Напрасно. Как раз за ним-то никто не следил.

Глава двадцать вторая

Звонок застал Онищенко в дверях.

– Да! – гаркнул он в трубку.

– Павел Ефимович, это Караскина,– зачастил дребезжащий голосок.

– Какая Караскина? – озадачился опер.

– Которой вы поручили за Плятковскими следить.

– А… – Онищенко тут же добавил в голос елея.– Глафира Захаровна! Простите, что сразу не узнал. Забот столько, знаете…

– Он пришел, охламон этот! – перебила его старуха.

– Сами видели? – Онищенко замахал в окно водителю патрульной машины: погоди, мол, минутку!

– Сама не видела, но музыка орет. Приезжайте быстрее и арестовывайте!

– Еду! – рявкнул Онищенко.

Через десять минут он уже сидел в квартире бдительной бабки.

Музыка, точно, гремела. Вероятно, те самые блэк-металлисты с плаката Куролестовой-младшей. Ощущение было такое, словно динамики выставлены в окна.

Бабкина моська, забившись под стол, жалобно подвывала. Онищенко ее понимал.

– Что же вы его не арестовываете? – допытывалась бабка.

– Нельзя, Глафира Захаровна,– наставительно пояснял Онищенко.– Я же говорил: преступная группировка. Надо остальных выследить.

– А за преступную группировку срок больше? – загорелась пенсионерка.

– Намного!

– О, это хорошо,– вздохнула «добрая» старушка.– Когда его выпустят, я, слава Богу, уже помру.

Онищенко позвонил Логутенкову:

– Генадьич, там стажер твой недалеко?

– Мой стажер мне самому нужен! – ворчливо ответил следователь.

– Генадьич! Я Плятковского засек! Мне колеса нужны!

– Ладно,– смягчился Логутенков.– Ты где?

– В квартире напротив. Пусть подкатывает к подъезду и ждет, наверх не поднимается.

Музыка грохотала и выла еще минут двадцать. Онищенко тем временем пил чай с блинчиками, а пенсионерка делилась с ним взглядами на воспитание молодежи. Онищенко благодушно кивал, пропуская монолог мимо ушей. Стаж «пропускания» у него был большой: девять лет общения с тещей.

Музыка смолкла. Онищенко докушал блинчик, поблагодарил и направился к двери. Отследил в глазок, как Плятковский покинул квартиру, досчитал до десяти и двинулся за ним.

Димина машина располагалась как раз под окнами Плятковского.

– Видел твоего подозреваемого,– сказал Жаров.– На сатаниста не похож.

– Почему?

– Блондин!

– А как тебе музончик? – спросил Онищенко.

– Лабуда! – Жаров фыркнул.– До «Лэд Зеппелин» им – как до неба. И никакая лестница не поможет.– Он снова засмеялся непонятной оперу шутке и предложил: – Может, поедем?

– Поехали,– сказал Онищенко.– Ты не беспокойся: он на автобус идет, а на автобусе – к метро. Не потеряем.

Чутье опера не обмануло. Плятковский направлялся к метро. Перед последней остановкой Дима обогнал автобус и высадил Онищенко у Проспекта Большевиков.

– Как бы мне с тобой связаться? – думал вслух Онищенко.– Может, через Логутенкова?

– У меня пейджер есть.

– Что ж ты раньше молчал?! – возмутился опер.

– А я не молчал. Он у меня только сегодня появился. Друг в Болгарию уехал, а у него до конца месяца проплачено. Не пропадать же добру.

– Ага.– Онищенко списал цифры.– Ты давай – к Александро-Невской. И жди. Тут почти прямо, быстро доедешь.

– Прямо не получится. Там мост закрыт.

– Тогда по Охтинскому,– сказал опер.– Сообразишь, в общем, не дурак. Ладно, вот он идет! – Онищенко устремился за Славой.

В метро Плятковский ничем особым себя не проявил. Доехал до «Чернышевской». Поднялся. Свернул на Салтыкова-Щедрина. Шагал уверенно, не проверялся. Видимо, слежки за собой не подозревал. Или просто наглый.

Онищенко ошибался. Славик подозревал, что за ним могут следить. Просто сейчас он об этом не думал. Кроме того, надеялся, что Сатана защитит его от всех прочих. Коли он – Князь Мира (это даже христиане признают) – значит, должен заботится о своих. Рассуждения, которые сейчас Слава полагал логичными, еще несколько месяцев назад показались бы ему глупыми. Но в последнее время Слава Плятковский здорово изменился. Как бы отделился от остального мира, который теперь казался придуманным, как компьютерная игрушка. И люди тоже казались придуманными. Живыми были только он сам, Николай и Кошатник. Даже Света казалась ему механической куклой. Удивительно, как он мог когда-то испытывать к ней какие-либо чувства, кроме чисто физиологических?

Новое ощущение мира придавало Славе уверенности. Это с одной стороны. С другой же – все проблемы типа колледжа, армейского призыва и прочие – отступили на второй план. Придет время – сами решатся. Сатана позаботится о своих.

Объект преследования вошел в подъезд. Онищенко ускорил шаг и последовал за ним. Это было рискованно, но поскольку раньше Плятковский подозрений не выказывал – стоило рискнуть. Другое дело, что бежать по лестнице вслед за молодым спортивным парнем упитанному курящему оперу было не по силам. Посему он посмотрел вверх между пролетами и выяснил, что Плятковский поднялся на последний, пятый, этаж и вошел в квартиру.

Подниматься наверх опер не стал. Успеется. Он вышел из подъезда, отыскал телефон и по карточке позвонил в пейджинговую компанию. Послал Жарову сообщение. Затем извлек карточку и спрятал в бумажник. Карточка была особая, «вечная». Онищенко конфисковал ее у одного умельца. В «вечности» ее опер, конечно, сомневался, но полгода она уже отслужила.

Онищенко вернулся и поднялся по лестнице до верхней площадки. На нее выходили две двери. Одна – с глазком. Вторая – скорее всего, неиспользуемый черный ход. Номера нет, у верхнего угла – нетронутая паутинка. Еще имелась стальная лестница на чердак. Обитый жестью люк, качественный навесной замок. Онищенко не поленился: слазил, проверил петли. Все крепко. Без ключа враз не откроешь. Отложил в памяти: выяснить в жилконторе насчет ключа. Ну и вторую квартиру проверить на всякий случай. В работе Онищенко был крайне педантичен. Теперь – главный объект. Дверь с глазком. Старая и, надо полагать, еще крепкая. Коврика нет. Номер кто-то сковырнул, но установить – не проблема. Онищенко спустился на пролет ниже, присел на подоконник и задумался. Эх, будь у него бригада человек в дцать… Взял бы квартиру под наблюдение, отследил всех посетителей и обитателей… Брать Плятковского или не брать? Привет от принца Гамлета! Брать? Допустим. И что ему можно предъявить, кроме уклонения от допризывных обязанностей? Да ничего!

Оп-па! Это что такое? Онищенко быстренько спустился на площадку четвертого этажа. Здесь тоже две двери. Но – маленькая деталь. Одна из них – могучий стальной монстр с глазком видеокамеры. Вот это удачно! Не раздумывая, Онищенко нажал на кнопочку. Услышав внутри шаги, помахал перед объективом удостоверением.

Дверь открылась. Ага, свой, служивый. Только почему-то форма старого образца. Пенсионер? Или чужая?

– Здорово,– сказал Онищенко.

– Ну здорово,– не очень дружелюбно отозвался охранник.– Начальства нет.

– Да мне твое начальство без надобности.– Онищенко широко улыбнулся.– Помощь требуется.

– Это смотря какая помощь,– настороженно ответил охранник.

– Так я объясню.– Онищенко слегка отодвинул охранника и вошел.

Они договорились быстро.

– Ты только пленки принеси,– сказал на прощание охранник, которого звали по-старинному, Прохором.

– Принесу,– обещал Онищенко.– Пленки и пузырь.

Дополнение протеста не вызвало. Онищенко удалился, прихватив с собой номер местного телефона и оставив свой. Повезло, ничего не скажешь.

Внизу уже ждал Дима.

Выяснив номер квартиры, Онищенко посетил паспортный стол. Квартира принадлежала некоему Козелкину И. И. На правах собственности. Прописан гражданин Козелкин был совсем в другом месте. Позвонив туда, опер поговорил с девочкой школьного возраста, которая сообщила, что «папа в Голландии», а мамы нет, но очень скоро придет.

Насчет «очень скоро» Онищенко не обманулся. Малышку явно обучали, что следует отвечать незнакомым дядям. Ближе к вечеру, впрочем, Онищенко сумел поговорить с гражданкой Козелкиной. Представился соседом, живущим под сданной квартирой, пожаловался: мокнет потолок. Гражданка Козелкина посочувствовала и посоветовала обратиться в агентство «Ключик Буратино», через которое квартира сдана в аренду. Онищенко тут же позвонил в агентство и через диспетчера выяснил, что квартира сдана некоему Иванову Филиппу Сергеевичу. До 31 декабря 1999 года. Договор Филипп Сергеевич заключал лично. В агентстве так принято. Получив эту информацию, опер позвонил в таинственную квартиру. Трубку взял мужчина.

– Филипп Сергеевич? – осведомился Онищенко.

– А кто говорит?

– Агентство недвижимости,– соврал Онищенко.– Филипп Сергеевич?

– Нет,– помедлив, ответил мужчина.– Это его внук. Что вы хотели?

– Хотелось бы узнать, будет ли ваш дедушка продлевать договор на следующий год?

– Не могу сказать,– не очень дружелюбно ответил мужчина. – Захочет – продлит. Есть же пункт о праве продления на тех же условиях.

– Дело в том,– елейным голосом произнес Онищенко,– что условия могут быть другими. Цены снижены в связи с инфляцией. Передайте это вашему дедушке.

– Передам,– сказал мужчина.

Ивановых в городе Санкт-Петербурге было несметное множество. Филиппов Сергеевичей существенно меньше. Сто тридцать восемь. Правда, в возрасте дедушки – только шестеро. У двоих не было телефона, а с четырьмя Онищенко успешно пообщался. Ни один из них не снимал квартир, не терял паспорта и не передавал его в чужие руки.

Утром следующего дня Онищенко занимался другими делами. Только после обеда он позвонил Логутенкову и традиционно попросил Жарова.

– Слушай меня, Павел Ефимович,– сказал следователь.– Садись на автобус и приезжай ко мне. Я тебе выправлю бумагу, ты с этой бумагой съездишь к Шилову и осчастливишь его, забрав суржинскую «Ниву». Бери и пользуйся. За бензин платишь сам. Все понял?

– Все,– лаконично ответил Онищенко.– Уже еду.

«Есть основания полагать, что Овен самостоятельно вышел на Шамана. Группой прослушивания зафиксирован телефонный звонок. При прослушивании записи экспертом голос, обороты речи, лексика опознаны с большой долей вероятности. Считаю их возможный контакт преждевременным. Целесообразно провести комплекс оперативных мероприятий, предусмотренный пунктом 3 плана, имеющих целью изоляцию Овна (см. Приложение)…

Объект Мохнатый свел Гунина (объект Нибелунг) с криминальным авторитетом Трубкиным. Содержание переговоров установить не удалось (использовалось устройство, препятствующее считыванию колебаний стекла. Справку специалиста ЭКО, осуществлявшего техническое обеспечение мероприятия, прилагаю). По сообщению источника, между Нибелунгом и Трубой заключено соглашение. Учитывая характер работы Нибелунга (работник морга), ряд аспектов их сотрудничества можно предположить с большой долей вероятности…

В ходе наблюдения по ряду признаков есть основания полагать, что объект Нибелунг обладает природными гипнотическими способностями, либо имеет соответствующую подготовку: под видом десятидолларовой купюры вручил сотруднику ГИБДД обертку от жевательной резинки. Данная информация получена в ходе легендированного опроса сотрудника ГИБДД, проведенного с целью получения информации о возможной его связи с разрабатываемыми…»

Глава двадцать третья

Шилова он действительно порадовал. Тот даже подсуетился, добыл полканистры бензина. Тот, что был в баке «Нивы», понятно, давно слили.

С машиной жить сразу стало проще. Онищенко посетил обоих Ивановых. Один, вполне практичный дедок, действительно оказался съемщиком квартиры на Салтыкова-Щедрина. Онищенко представился агентом и сходу предложил переписать договор. На меньшую сумму. Разница составляла тридцать рублей. Для человека, в одночасье выложившего две тысячи долларов за аренду,– мелочь. Однако дедок необычайно оживился… И тут же скис: нужен старый договор, сказал следователь. А старого договора у дедка как раз и не было.

– Жаль,– вздохнул Онищенко.– Слышь, бать, ты как насчет выпить?

Дедок глянул на часы:

– В три дочка придет,– озабоченно сказал он.

– А мы быстренько,– обнадежил опер, доставая бутылку.– Закусочки сваргань.

– Это мигом! – обрадовался дед.

Через полчаса они уже говорили по душам, а через час Онищенко уже знал, что квартиру дедок снимал не для себя (это, впрочем, сразу было понятно), а для друга внука. За что друг внука отстегнул дедушке прибавку к пенсии. Звали друга Николай. Более подробную информацию можно получить от внука. Когда тот вернется из Европы. Музыкант, понимаешь! На фестиваль поехал.

В родной отдел Онищенко возвращался с большой аккуратностью. Все же стакан водки во лбу. «Ниву», чтоб не светить, запарковал за углом.

– Паша, тебя Артиллерист искал,– сообщил сосед по кабинету, Ваня Маков.

– В каком состоянии?

– В кипящем.

– Иду.– Онищенко энергично размолол зубами мятную конфетку и двинул «на ковер».

– По Финчику у тебя что? – сходу спросил майор.– Срок – послезавтра.

– Да все,– ответил опер.– Нашелся Финчик. С дружком в деревню ездили.

Майор кивнул.

– А по Суржину? Когда будет рапорт?

– По Суржину хуже,– вздохнул в сторону Онищенко.– Пусть убойщики подключаются.

– Так пиши! – недовольно проворчал начальник.– Депутат твой звонил. Интересовался. Съездил бы к нему, побеседовал.

– Да на хрен он нужен? – буркнул Онищенко.– Показать все равно ничего не может.

– Намекал, что может. Съезди, Пал Ефимыч, не ленись!

– Это что, приказ? – прищурился Онищенко.

– Рекомендация.– Начальник старательно отводил глаза.

Онищенко терпеть не мог политизированное начальство. И не собирался это скрывать.

– Надо съездить, Павел Ефимыч! – строго сказал Артиллерист.– Кренов и наш генерал – вот так! – Он сцепил пальцы.– Мне уже намекнули, чтоб никому ни звука. Если что в прессу просочится – смотри!

– Если и просочится, то не от меня, а от них самих! – отрезал опер.

– Я тебя предупредил,– строго сказал майор.– А к депутату съезди. Помочь, может, он и не поможет, а помешать – еще как может! Ты ж не вчера родился, Павел Ефимыч. Неужели не хочешь свои четыре звезды сменить на одну, но побольше?

Онищенко дипломатично промолчал.

– Ну иди,– сказал начальник.– Работай.

Делать нечего, поехал старший оперуполномоченный Онищенко к депутату Кренову.

И опять депутат не заставил его париться в приемной. Только появился – предупредительная секретарша немедленно сообщила народному избраннику. И народный избранник в полминуты выпроводил из кабинета очередного посетителя, холеного господина в золотых фирменных очечках и костюмчике под штуку баксов и вне всякой очереди, лично, пригласил в кабинет рядового мента в китайском свитере и гонконгских штанах.

– Кофе, чай, коньяк? – обходительно осведомился депутат.

– Коньяк,– не чинясь, ответил Онищенко.

Принесли коньяк в крохотной рюмочке. И кофе в такой же чашечке, с прозрачным, как бумага, ломтиком лимона.

Заботливый депутат поинтересовался милицейским житьем-бытьем, посетовал на недостаток финансирования, социальные трудности… Сочувствовал, одним словом. Причем так сочувствовал, что возникало впечатление: дай господину депутату волю – и все исправится. Верилось с трудом, но тем не менее обаяние политика растопило неприязнь мента, и когда дело дошло до конкретных вопросов, Онищенко рассказал значительно больше, чем собирался. Выйдя из бывшего института благородных девиц на свежий воздух, опер встряхнулся и прикинул, какую информацию он получил взамен. Получалось, никакой. Но от разговора все равно осталось приятное ощущение. Как после хорошего перетраха.

Вернувшись в отдел, Онищенко написал рапорт и, приложив к материалу, отдал начальнику. Затем с чувством исполненного долга отправился обедать.

Всю вторую половину дня опер занимался делами, ни к Суржину, ни к Куролестовым отношения не имеющими. А вот завтра он рассчитывал вплотную заняться загадочным Николаем. Однако на утренней «сходке» начальник его порадовал: пришел телетайп с сообщением о задержании в дружественной Белоруссии находившегося в розыске преступника. Фамилия преступника была Дьячков, и в розыск его подавал не кто иной, как Онищенко. Два года назад.

– Ты подавал, ты и поедешь,– решил начальник.– Оформляйся и отправляйся. Я уже подтвердил высылку конвоя.

Глава двадцать четвертая

Светка сидела на топчане и разглядывала себя в осколок зеркала. Сегодня ей наконец дали помыться. Этот подвал был получше других. В нем стояли какие-то здоровенные страшноватые машины, зато имелся топчанчик, стулья, даже телефон. И комната с душем. Светку привезли сюда вчера ночью. Кошатник куском проволоки вскрыл замок. Потом его послали за водкой. Нажрались все, кроме Светки. Она отказалась, а насильно в нее вливать не стали. Николай дал ей таблетку, которую она послушно сунула в рот, а потом украдкой выплюнула. Светка в последние дни даже курить бросила: вредно маленькому!

Нажрались, пели песни, хвастались. Светка слушала и ничего не понимала. Она как бы замкнулась в себе. В своем состоянии. Зародыш внутри не шевелился. Маленький еще. Но Светка все равно его чувствовала. Теперь у нее появилась надежда. Она знала, что ее душа пропащая, но маленький же от Бога не отрекался. Бог может его спасти. И Светку вместе с ним. Иногда Светка молилась, забившись в уголок. Молилась своими словами, поскольку правильных молитв не знала. Но только когда не было Николая. При нем – боялась. Николай слышал даже мысли, а молитву – тем более.

Когда водка кончилась, Кошатник и Славик уснули, а Николай уложил Светку на скамью и долго трахал. Лидер сатанистов был неутомим. Хвастался Славке, что его недавно возвели на высшую ступень и теперь он – натуральный Казанова, который, как заявил Николай, тоже служил Сатане. Однако Светке казалось, что лидер сатанистов просто никак не может кончить. Лежать на трясущейся скамейке было неудобно, но, к счастью, ничего, кроме этого неудобства, Светка не чувствовала. Елозивший внутри орган, прикосновения, щипки и шлепки были привычны. Светка знала, что маленькому это не повредит. Когда Николай перетащил ее на топчан и уложил на спину, она слушала, как снаружи, за окнами, идет дождь. Даже задремала…

Ей снилось, что она опять ходит в школу, причем в восьмой класс, а после школы они с Славкой едут в парк и катаются на лодке. Май, она загорает, откинувшись назад и вытянув ноги, а Славка гребет и смотрит на ее грудь. А грудь у нее снова упругая и красивая…

Теперь груди у Светки ссохлись, и вся она высохла, ребра торчат, коленки острые, руки – как палочки. А на лице – прыщи. Никогда у нее прыщей не было!

Светка отложила зеркало и тихонько заплакала.

Тут же подползла Джейна. Толстуха мгновенно чуяла, когда Светке совсем плохо, подсаживалась, вроде утешала, а на самом деле – наоборот. Джейна Светку ненавидела. Потому что Светка больше не подпускала ее к себе, как раньше, когда от таблеток и травы у Светки ехала крыша. Джейна была раза в два сильнее Светки, но трусливая. Светка только разок полоснула ее по морде отросшими ногтями, а Джейна визжала, как свинья,– испугалась, что Светка ей глаз повредила, а всего только веко поцарапано. Джейна Николаю пожаловалась, но Николай только смеялся. Он не запретил Джейне трогать Светку, но толстуха больше не рисковала. Говорила, что теперь ей Светку мацать противно. Раньше, мол, та была красивая, а теперь стала страшная. И еще опять рассказывала, как у сатанистов аборты делают. А некоторым, говорила, не делают, а специально дают рожать, чтобы потом младенчика в жертву принести. Джейна говорила страшные вещи, и еще страшнее было оттого, что Светка знала: толстуха не врет.

Джейна болтала, а Светка мысленно просила Бога: «Пусть они все умрут. А я с моим маленьким останусь». Светка представляла, как она родит младенчика и понесет его в церковь. Толстый старый батюшка окрестит его, и Сатана больше ничего не сможет сделать. А когда он вырастет, то никому не позволит ее, Светку, обидеть. И не предаст, как Славка…

«…В деятельность сатанистских сект могут быть вовлечены подростки, переживающие возрастной кризис, выраженный в стремлении к стихийной анархии и подвергнутые старшими адептами жесткой психологической обработке, ставящей целью подмену системы ценностей и патологическое изменение сознания. Учитывая, что наше общество сейчас не в состоянии предложить формирующейся личности сколько-нибудь устойчивую позитивную этическую систему, можно сказать, что сама жизнь делает подростка крайне восприимчивым к сатанинской идеологии. И если на первых этапах положение еще можно исправить, то в дальнейшем мы будем иметь дело с личностью (или группой личностей) со сформированной патологией, личностью, для которой насилие – норма и источник удовлетворения. Садомазохистский комплекс в сочетании с убежденностью в своей правоте и отсутствием страха возмездия, разумеется, рано или поздно приведет такую личность на скамью подсудимых. Осужденный, оказавшись в местах лишения свободы, адепт сатаны найдет идеальную почву для религиозной пропаганды…»

Из докладной записки первого заместителя председателя Специальной комиссии С. В. Суржина.