Текст книги "Я – инквизитор"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава третья

– Недурно ты устроился, – заметил отец Егорий, оглядывая полки стеллажа. – Неужто подлинное? – Он взял коричневый потертый фолиант с золотой косичкой-закладкой и таким же золоченым обрезом. – И впрямь подлинное! С удовольствием поглядел бы! – И вопросительно взглянул на хозяина.

– Не забыл, значит, эллинское письмо в своей тьмутаракании! – засмеялся отец Серафим. – Голоден с дороги?

– Не без того.

– Потерпи, матушка сейчас накроет. А книгу читай. Да только не обессудь – с собой не дам. Дорогая. И не ценой, сам понимаешь! Бери, брат, что хочешь. – Хозяин махнул рукой вдоль застекленных полок. – Здесь у меня – нерусские, наши-то – в кабинете. А кстати – взгляни!

И положил на колени Игоря Саввича большую книгу в блестящей цветной обложке. На обложке был нарисован Моисей с воздетым посохом, высекающий воду из скалы, а поверху надпись по-английски: «Мир Библии. Том четвертый».

Отец Егорий полистал, иногда задерживаясь на тексте, потом отложил, покачав головой.

– Картинки-то правильные, утварь там, сандалии, одежда, – сказал он. – Да слова какие-то… пресные!

– Может быть, – согласился отец Серафим. – Я по-английски – не очень, со словарем. Но не в словах дело. Слова нужные найдем. Рисунки посмотри: вот где дело! Полиграфия какая, а? Вот подумываем в митрополии для наших детишек что-нибудь подобное издать, как средства отыщем.

Вошла жена отца Серафима, принялась накрывать на стол. Хозяин посмотрел на нее с удовольствием, подмигнул Игорю Саввичу:

– Машенька-то моя все хорошеет, верно?

– Что ни год – краше, – поддержал отец Егорий старую их игру.

– Да ну вас! – фыркнула Мария Глебовна. – Шли бы лучше руки мыть!

Игорю Саввичу сразу стало тепло. Не виделись они с отцом Серафимом более пяти лет. Переписывались, правда, регулярно, с праздниками друг друга поздравляли, но жизнь у обоих разная была.

И дело не в том, что один к «белому», а другой к «черному» духовенству относился, а в том, что отец Серафим здесь, в Петербурге. И Академию закончил, и карьера складывается будьте-нате, а отец Егорий – почти пять часов лету на восток. Зато сам делами церковными ведает, без вечного присмотру, без интриг столичных. И уважаем паствой не по чину, а по служению.

– Прошу, брат Егорий! – Хозяин сделал приглашающий жест. – Хоть не со своего огорода, а пища хорошая.

– Не слыхал я, чтоб икра осетровая на огороде родилась, – усмехнулся Игорь Саввич. – Молитву – сам? Или мне доверишь?

– Куда мне до твоего баса, – улыбнулся отец Серафим.

Игорь Саввич подождал, пока Мария Глебовна зажжет свечу, потом прочел вдумчиво:

– Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения.

– Аминь! – разом отозвались хозяева, и Мария Глебовна тотчас принялась накладывать гостю салат.

– Завтра, – сказал отец Серафим, – и водочки попьем. Сегодня воздержимся.

– Да я теперь не любитель, – пробасил отец Егорий. – А вкусно! И как ты, брат, с такой хозяйкой не растолстел, аки братия наша старшая?

– Ты кушай, кушай, – напутствовал отец Серафим, пропуская мимо ушей последние слова гостя. – Ты большой, тебе хорошо кушать требуется, чтоб здоровый был. Ты нам здоровый нужен, брат Егорий!

– Кому – нам? – поинтересовался Игорь Саввич.

– Церкви нашей православной. Наслышаны о твоих делах!

– Что еще за дела такие особые? – удивился отец Егорий. Так удивился, что даже есть перестал.

– Ну, не скромничай! – улыбнулся хозяин. – Знаем! Знаем, что ты из своего прихода за неполных десять лет сотворил!

– Сотворил? – Отец Егорий хмыкнул. – Ну да, паства у меня добрая, верующая. И щедрая по мере возможностей. И власти – с пониманием, достойные христиане. Но ведь и город наш невелик. Не столица! – И ухмыльнулся в бороду. – А мне нравится!

– Было время, ты сие назначение как опалу воспринял, – заметил отец Серафим не без лукавства.

– Дурак был, – спокойно ответил Игорь Саввич. – Думал: здесь надобен, а в глуши пропаду без толку. Был грех, каюсь.

– Кабы не нрав твой непримиримый, по-иному бы обошлось, – сказал отец Серафим. – Незаурядный ты человек, брат Егорий, Богом отмеченный. Бог о тебе и позаботился, видишь? Все к лучшему обернулось. Однако ж, – отец Серафим подождал, пока удастся встретиться с гостем глазами, – теперь ты нам здесь нужен, брат Егорий.

– Не хотелось бы, – сказал Игорь Саввич. – Земля и там православная. Люди мне верят. Как же их бросить?

– Понимаю тебя, – согласился хозяин. – А правду ли говорят, что в районе вашем истинно верующих более половины, а всяких там иудеев-кришнудеев и вовсе нет?

– Почему ж нет? – отозвался отец Егорий. – Иудеи есть. Синагоги нет, да ведь это и не моя забота, верно? А касаемо прочих… заглядывают и к нам. Вот с полгода назад один, хм, наставник приезжал. Йог. Да не задержался, уехал.

– Отчего ж уехал? – с видимым интересом спросил отец Серафим.

– А умный потому что. Как регистрироваться пришел, так мы ему вместе с Граменских, мэром нашим, доходчиво объяснили: зарегистрировать его нетрудно, да вот йогой у нас мало кто интересуется. Йогу, ему в Индии место или в Америке. Или вот у вас, в граде Петровом! – Игорь Саввич хохотнул, но собеседник его шутки не принял, напротив – помрачнел.

– Да ты не думай, что я мракобес какой-нибудь, – сказал отец Егорий. – Люди ведь разные есть. Есть православные. Есть иудеи. Есть католики. Мусульмане. Мечеть в городе – повыше церкви моей, а с муллой я лично знаком: хороший человек, хоть и басурман. А вот без йогов мы шесть веков прожили и, даст Бог, еще столько проживем утешно. Провинция, брат, сам понимаешь! Ох, рыбка у тебя, Марья Глебовна, во рту тает!

– Кушай на здоровье, родной!

– А нас вот душат, – мрачно сказал отец Серафим. – Никакого от них продыху!

– Ужли? – Игорь Саввич прижмурил глаз. – Сколь, гляжу, церквей новых наоткрывалось!

– Что церкви, – качнул головой хозяин. – Люди-то… безумствуют!

– Князь Тьмы силен, – согласился Игорь Саввич. – Я-то хоть издали, а слежу. Честных людей среди бела дня убивают безнаказанно. А то к тебе шел – колдуны, нечисть с каждой стены, с каждого забора пялятся: от всякой хвори телесной избавим, только душу в заклад извольте! Эти вот, мошны проповедники: я Бога любил, а он мне машину подарил! На стадионах, по телевизору! – Отец Егорий рассерженно хлопнул ладонью по столу.

Мария Глебовна удивленно посмотрела на гостя, но отец Серафим успокаивающе положил свою руку на ее, а Игорю Саввичу сказал:

– Ну и мы не молчим, тоже, знаешь, и по телевизору выступаем, и книжки печатаем!

– Слышал я, – буркнул отец Егорий, – слышал. Пускай, дескать, райские птицы сладко поют, а все равно русский человек к православию придет. А ты его сделал православным? – вдруг рассердившись, закричал Игорь Саввич. – Ты сделал так, чтобы он за мешок консервов веру свою не продавал?

Тут отец Егорий опомнился, сконфузился даже.

– Извини, брат, извини, матушка, – уже тихим голосом проговорил он. – Разгорячился, аки судия.

– Ничего, – улыбнулся отец Серафим, очень довольный. – Страсть твоя – от Бога. Не говори только, что не делаем ничего. Но сам посуди: тебя вот власти ваши поддерживают, а наши – нет. Сколько раз обращались: урезоньте, остановите – без толку. Конституция, говорят. Закон!.. Долларовыми бумажками выложенный! Только и можем, что книги разъяснительные писать: кто они есть да кому служат.

– Господи! – воскликнул, перебив, отец Егорий. – Что вы делаете? Книги ваши! Смешали все в кучу: протестантов, иудеев, тварь эту из Киева, тантристов, буддистов, ивановцев, иеговистов – да всех. В одну кучу и говном сверху помазали. Без ума, без понимания, вранье на вранье – стыдоба, да и только! Кого увещеваете? Православных, чтоб с дубьем поднялись? Души несчастные, заблудшие, с пути сбившиеся? Ведь не японцы с американцами, а? Хорош бы я был, кабы мулле в рожу плюнул. А он мне. То-то бы безбожники повеселились.

– Сам же сказал, – слегка опешив от этой ярости, попытался возразить отец Серафим. – Не место у нас буддистам всяким!

– Может, и не место, – согласился отец Егорий. – Да только зачем врать? Все-то у вас, выходит, кровь православную пьют! Не пьют! А которые пьют, те уже не Будде, а самому сатане поклоняются! Хочешь от ереси человека спасти? Так узнай сначала про ересь эту, а уж потом обличай. Да с умом. И католиков не хули. Господь Церковь единой создал, а что разделилась она – так наш грех! А кто лучше Господу служит: католик, православный или протестант, – так это Господу и решать! Сказано же: не ты сеял, не тебе полоть, особенно если сорняк от доброго колоса отличить не умеешь!

– Есть вещи повыше Писания, – осторожно заметил отец Серафим.

– Нету! – рявкнул Игорь Саввич. – Нету слова выше Евангельского!

– Вот за эти-то речи тебя за Урал и отправили! – в сердцах воскликнул отец Серафим, но гость словно бы и не заметил его слов.

– У иных Церковь впереди Бога стоит! – продолжал он. – Храмы, соборы восстанавливаете – хорошо! Да ведь храмы сии без вас выстроены! При царе-батюшке. Новые стройте! Новые! А то на целые районы – ни одного Божьего Дома!

– Ну, верующий человек и в центр может съездить, – возразил отец Серафим.

– То-то и оно, что верующий! А много их? Мало! Неверующих наставлять надо, их души спасать в первую голову, в мир Слово Божие нести, да не дубьем, а духом!

– Тебя послушаешь, – сказал отец Серафим, – так ты и есть еретик! Если б не знал тебя двадцать лет…

– Пойду самовар принесу, – поднимаясь, сказала Мария Глебовна.

– Ну давайте, – буркнул отец Егорий, – лишайте меня сана священного! Кабы я дареными Библиями втридорога торговал или, церковь свою закрывши, бандитские дома да машины освящал, чтобы собственную домину возвести да на «мерседесе» ездить, – так мил был бы, а если говорю не по ндраву высочайшему, так расстричь меня!

– Упаси Бог, брат Егорий, никто тебя расстричь не намерен, с чего ты взял?

– Людям помогать надо, – твердо сказал отец Егорий. – Людям, ибо они и есть Церковь!

– Разве мы не помогаем? – удивился хозяин. – Хворым, обездоленным…

– Горе мое! – воскликнул Игорь Саввич. – Да, да, надо помогать! И хворым, и обездоленным надо! И накормить людей надо, чтоб за тушенкой к еретикам не бегали! Но ведь сказано же святым человеком, тезкой твоим, Серафимом: кто к Богу в беде приходит, тот и уйдет, как полегче станет.

– Добро, – сказал отец Серафим. – Сам что посоветуешь? По Божьи-то всех накормить надо, а ведь всех – никак!

– Вот тут ты прав, – согласился отец Егорий. – Но и неправ. Я свою паству кормлю. Не хлебом – Словом.

А хлебом они уж меж собой поделятся. А не поделятся, так я с ними и отвечу. На Суде Всевышнего отвечу, когда с детьми моими духовными пред Господом предстану!

– А с ересями – как? – спросил отец Серафим. – Забыть?

– То же самое. Все зло искоренить – нам не по силам. Посему и дано понятие: есть заповеди, есть грехи тяжкие, есть – смертные, а есть и полегче. А вот кто от Бога отрекся, паче того Дух Святый похулил – пощады нет!

– Это еще признать надо, кто – заблудший, а кто – отрекся! – возразил отец Серафим.

– Можно признать! – заявил его гость. – Можно! С Божьей помощью!

– А ты бы взялся? – быстро спросил отец Серафим. Видно было: давно он уж ищет повод задать этот вопрос.

– Что «взялся»? – не понял сначала Игорь Саввич.

– Признать. И покарать.

Отец Егорий задумался на мгновение, потом засмеялся:

– Шутишь, да?

– А если не шучу? – Отец Серафим улыбнулся.

– Назвался груздем… – пробормотал отец Егорий. – Ан можно и получше найти!

– Вот-вот, – отец Серафим покачал головой. – Критику разводить – это пожалуйста! Нет, ты мне скажи: признал бы слугу сатаны или нет?

– Признать бы, может, и признал, – подумав, ответил Игорь Саввич. – С Божьей помощью. Они ведь нынче и не таятся.

– Иные – да, а иные – иначе, – вставил отец Серафим.

– Признал бы – да, а вот карать? – Отец Егорий поскреб волосатую щеку. – Нет у меня, слава Богу, власти такой – карать! А то…

– А то – что?

– А то иной раз не удержался бы! – усмехнулся Потмаков. – Согрешил бы. Хоть и знаю, что не в том сила священника православного, коему не бить, а вразумлять подобает. Вот служба Апостольская! – заключил с удовольствием, как человек, удержавшийся от искуса. – Иное же – тяжкий грех!

– Вот-вот, – словно бы раздумывая, а на самом деле подначивая своего гостя, произнес отец Серафим. – В ком сила есть, тот согрешить боится, паствы своей держится, прихода. Но проворна вражина: пока добрый священник, греха боясь, десять заблудших вразумит, тысяча иных к сатане уйдет!

– А сам ты – как? – медленным, напряженным басом произнес Игорь Саввич.

– Борюсь, – коротко ответил отец Серафим. – И не я один.

– И что же?

– Трудно! – И устремив взгляд на отца Егория: – Ты нам нужен, брат! Ты – Богом отмеченный! Доброе дерево по плодам узнается, а дела твои – верные. Сила в тебе есть. И здесь тебя не знают, так что и руки твои будут развязаны. А вот решишься ли оставить все, что по сану положено, паствы своей уважение, славу пастырскую да еще грех на душу взять: силой силу отвесть?

– Ну, бесов гнать – христианину не грех, – проворчал отец Егорий. – Но как ты себе видишь: буду я, что ли, с дубиной ходить и головы мозжить сатанистам?

Образ этот Потмакова даже развеселил, и он хохотнул, хлопнув себя по колену.

– Нет, – не разделив его веселости, возразил отец Серафим. – Будешь ты вроде судьи над тем, на кого тень падет. Сам-то я не могу, – сказал он скромно. – Я ведь и не монах даже. Не зря ж и Церковью нашей подобные тебе правят.

– Не зря, – не уловив лести, согласился отец Егорий. – И ты, выходит, хочешь меня инквизитором сделать?

– Ну… – Хозяин усмехнулся. – Инквизиторы – это у латинян! У нас – иное. Так что ни мир, ни Церковь о подвиге твоем не узнают. И хвалы не вознесут. А труд тяжкий. Может, и дубину взять придется. Бог знает. Так что, если скажешь «нет», пойму.

– Соблазняешь меня?

– Может, и соблазняю, – согласился отец Серафим. – Знаю, что подвиг сей – тебе по духу!

– Переоцениваешь, – пробормотал отец Егорий, но растрогался. Мнением друга своего издавна дорожил. И верил ему, потому что был крепок в привязанностях не по времени, которое иной раз полностью меняло людей.

– А как же паства моя? – спросил все же, почти уж решившись.

– Преемника, брат, мы тебе подберем такого, что одобришь, человека достойного, не стяжателя, чтоб труд твой не растратил, а приумножил. И с иереем твоим – поможем. Чтоб отпустил тебя по причине важной, но… – подняв палец, – не той, что истинна. Время ныне для Церкви трудное, не каждый нас поймет, а многие и осудят!

– Преемник у меня свой есть, слава Богу. Но я еще не сказал «да»! – напомнил отец Егорий.

– Скажешь, – уверенно произнес хозяин. – Да я и не тороплю. Обсудить главное и сейчас можно. На нет – и суда нет.

– Нужно мне и внешнее дело иметь, – сказал Игорь Саввич. – Общину, допустим, вроде той, что дома у меня. Благотворительность тоже.

– Это неглупо, – согласился отец Серафим. – Но вот средства…

– То мое дело, – отрезал Игорь Саввич. – Если приеду, старосту своего возьму. Он уж давно жалуется, что в провинции тесно. А это такой человек, что деньги сами к нему идут. И честные деньги, что важно! А сам, хоть и торгует, о душе печется и Бога любит! – Сказано было с воодушевлением. Близок был отцу Егорию его староста.

– Бери, конечно, – охотно согласился отец Серафим. – Такие люди ныне дорогого стоят. Это ведь кому дары освящать, а кому и десятину платить. Эх! – проговорил, потирая руки, – жаль, день постный, а то бы водочки за доброе дело! Ох и важное дело начинаем, брат Егорий! – Он приобнял гостя за плечи.

– Душа от такого дела болит, – честно сказал Игорь Саввич.

– Болит, – согласился отец Серафим. – А ведь нельзя иначе!

Вернулась Мария Глебовна, принесла, покряхтывая, электрический самовар. Затем принялась выставлять на стол чашки, варенья, пирожки. Мимоходом, наклонясь к мужу, спросила:

– Поговорили?

– Да, – чуть слышно ответил тот.

– Умница!

И принялась разливать чай.

– Завтра чем заниматься намерен? – спросил хозяин.

– Да вот в собор схожу, проповедь твою послушаю, – улыбнулся отец Егорий. – А там… поброжу… по камешкам знакомым, поздороваюсь.

– Могу машину дать, хочешь?

– Да нет, я уж лучше пешочком. Хорошее у тебя варенье, Марья Глебовна! Черничку сама собирала?

– Где там! – махнула рукой хозяйка. – На рынке.

– Более ни с кем меня знакомить не будешь? – спросил Игорь Саввич.

– Нет. Всё – со мной. А иные… тебя знают. – Отец Серафим улыбнулся тонко.

– Конспирация?

– Полная! – подтвердил хозяин и добавил: – Легко с тобой, брат Егорий. И трудно. Твердый ты человек!

– «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится», – ответил отец Егорий. – А все же страшное дело: кровью за кровь брать!

– Ныне не шестнадцатый век, – возразил отец Серафим. – Да и мы… иные.

– Думаешь? – прищурился отец Егорий. Его собеседник промолчал.

– Ладно. – Игорь Саввич прихлопнул по столу большой ладонью: – Все уж сказано. Спасибо, матушка, сыт!

– На доброе здоровье, отец Егорий! Да вы бы шли почивать, я вам уж и постель постелила.

– Верно, Игорь, – поддержал отец Серафим, – шел бы ты спать, лица на тебе нет.

– Пожалуй, да, – тихо сказал отец Егорий. – Устал. Ну ладно, помолимся – и ко сну. – И, немного помолчав: – А тебе – спасибо. За доверие.

– Тебе спасибо, – улыбнулся отец Серафим. – Отказался бы – уж и не знаю, что делать тогда!

– Потому и не отказался. Ну давай: «Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия…»

Глава четвертая

Отец Егорий заглянул в печь и подбросил туда еще пару полешек. Спать он не собирался, значит, ни к чему ждать, пока прогорят. Ему захотелось есть. А потом – курить. Он даже ощутил, как удобно лежит в руке вересковая трубочка, услыхал звук втягиваемого чрез нее дыма. Игорь Саввич даже головой мотнул, чтобы отогнать наваждение. Десяток с лишком лет как оставил он зелье: только строгий к себе может быть строг к другим, меньшим.

«Который теперь час?» – подумал он. Часы были в кармане пальто, пальто – в сенях. В сени же идти не хотелось. Не потому что там холодно.

К стыду своему отец Егорий понял: боязно.

После проветривания на кухне стало свежо. Отец Егорий подвинулся ближе к печке и вновь глянул на открытые страницы. И опять не смог читать: глаза бегали по одной фразе, никак не зацепляясь за смысл.

Никогда и никого не боялся Игорь Саввич Потмаков. Не потому, что сызмальства был крупнее и сильнее сверстников, не потому, что родители, люди известные и весомые в обществе, оберегали, как могли, единственного сына… Всю жизнь, без малого пять десятков лет, чувствовал над собой Игорь Саввич мощную и добрую руку. Какое бы дело он ни затеял, рука эта расчищала путь, надежно укрывала с тыла. Имя этой руки было Бог. Потому шел Игорь Саввич по лезвию ножа уверенней, чем иные – по бетонному мосту: знал, куда ступать. Ныне ж ощутил он вдруг, что один. И беззащитна сейчас его спина. Ощутил и содрогнулся.

Тогда, летом, приняв предложение Серафима, он сделал свой, свой выбор. Было ли это ошибкой? Или настало время зрелости? Страшно стало отцу Егорию, но осознав, отчего ему страшно, он почувствовал облегчение. И даже улыбнулся, раздвинув густые усы. А улыбнувшись, встал. И обошел весь дом, снизу доверху, зажигая повсюду свет. И пусто было в доме: ни бесов, ни воров, ни призраков. Пусто!

И удостоверясь в этом, вышел Игорь Саввич в холодные сени, вынул из кармана пальто круглые часы, откинул крышку…

Прошло два часа. Угли в печке прогорели. Стало совсем тепло, и отец Егорий задвинул вьюшку. Налив себе еще чаю, он сел, поерзал, устраиваясь, положил руку на Писание…

– Do you not know, brother, – for I’m speaking to men who knows the law – that the law has authority over a men only as long as he lives? – произнес приятный мужской голос за спиной.

Игорь Саввич вскочил, опрокинув стул. В неизвестно откуда взявшемся на кухне просторном кожаном кресле, небрежно закинув ногу за ногу, преспокойно сидел он сам, Игорь Саввич Потмаков. Только не в спортивном трико, а в отлично сшитом сером костюме в тонкую черную полоску.

– Что? – спросил ошарашенный отец Егорий.

– Да? – вежливо откликнулся двойник, покачивая острым носком туфли.

– Ты сказал: пока он живет.

– Ах, это? – Двойник негромко рассмеялся. – «Разве вы не знаете, братие, – ибо говорю знающим закон, – что закон имеет власть над человеком, пока он жив?» Послание к римлянам святого Апостола Павла, глава шестая, стих первый.

– Глава седьмая, – машинально поправил отец Егорий, и двойник вновь вежливо рассмеялся.

У него был приятный смех, и при всем своем сходстве он не был точной копией отца Егория. Волосы его были аккуратно подстрижены и не тронуты сединой, борода тоже без проседи, короткая и ухоженная, а кожа лица гладкая и загорелая, отчего он казался лет на десять моложе отца Егория. В дополнение ко всему на переносице двойника удобно сидели элегантные очки с чуть задымленными стеклами.

– Ты – бес? – напрямик спросил отец Егорий. Двойник рассмеялся в третий раз.

– Это ты – бес, – сказал он дружелюбно. – Я же – человек! – И отстучал пальцами на носке туфли пару тактов «Рондо в турецком стиле».

– И как же звать тебя, человек? – тоже усмехнувшись, но отнюдь не добродушно, поинтересовался отец Егорий.

– Потмаков Игорь Саввич. А если покороче – господин Потмаков.

– Ну, ну. – Отец Егорий поскреб волосатый затылок. – И за каким лешим ты, господин Потмаков, припожаловал?

Двойник встал и легким шагом пересек кухню, расточая запах дорогого одеколона. Ростом он не уступал отцу Егорию, но двигался быстрей, пружинистей. И фигура у него была стройной, без обозначившегося живота. Хотя, может быть, дело было в костюме.

– Мы, настоящие люди, – произнес двойник глубоким баритоном, – склонны думать о вас, сотворенных, с пренебрежением. Когда я говорю «мы», то, разумеется, имею в виду и себя. – Двойник, остановясь, качнулся с носков на пятки и обратно, поправил и так безукоризненно уложенные волосы и снова заходил от стены к стене. Кухня была ему явно тесна. – Но,– продолжал двойник, – презрение не кажется мне чувством, достойным культа. Поэтому я здесь. И беседую с тобой как с равным.

– Изыди, сатана! – сказал отец Егорий и перекрестился.

Двойник не исчез, но улыбаться перестал. Шагнув к отцу Егорию, он снял очки и заглянул тому прямо в глаза.

– Сатана – тут! – сказал он спокойно и постучал пальцем по лбу отца Егория.

Тот оттолкнул двойникову руку, но двойник тут же быстро потрепал его по волосатой щеке и строго произнес:

– Будет туго, скажи: «Власть Господня!»

– Да кто ты? – гневно вскрикнул отец Егорий.

– Я ангел твой, дурак! – проговорил гость насмешливо и, отпустив отцу Егорию в лоб щелчка, исчез.

А в сенях пискнула дверь, и на кухню вошли двое.

«Ну вот, – подумал отец Егорий с некоторым даже облегчением. – Теперь – все!»

Людей на своем веку Игорь Саввич перевидал всяких и потому безошибочно признал посетителей. И угадал: слова бесполезны.

Тот, что помоложе, сразу подступил к отцу Егорию, схватил за бороду татуированной клешней и, не произнеся ни звука, треснул в висок.

Кровь Игоря Саввича вскипела. Ростом и силой он превосходил обидчика, и хотя давно уж не дрался на кулачках, а за себя постоять когда-то мог. Пудовый его кулак с широкого замаха нацелился в криво сросшуюся переносицу. Но недруг не отступил, даже бороды не выпустил, просто отклонился в сторону, чтобы кулак отца Егория прошел мимо рябой щеки. Отклонился и… Игорь Саввич согнулся пополам от боли, получил еще раз, коленом в лицо, и обеспамятел…

…чтобы очнуться от ужасной муки, пронзившей до самых костей!

Отец Егорий задергался, закричал, захрипел, закашлялся от едкого духа сожженных волос, разлепил веки и узрел около своего лица докрасна нагретую кочергу. А за ней – пустые глаза и ящеричий безгубый ротик.

Ожог на груди полыхал болью. Игорь Саввич даже не сразу ощутил, что руки его до хруста заломлены назад.

– Деньги, старик, – сказал безгубый. – Отдай деньги или умрешь!

– Нет у меня денег! – прошептал отец Егорий. – Монах я…

– Есть! – сказала ящерица, поднеся к его носу пышущий жаром металл. – Есть, мы знаем. И тебе они не нужны!

– Нету, – прошептал Игорь Саввич, прикрывая глаза от близости раскаленного железа.

– Дом покупаешь, – выдохнул ему в ухо второй. – Значит, есть! Копец, жги!

– Есть! – прошипела ящерица, оскалив золотозубый рот.

Конец кочерги с шипом прижался к скуле отца Егория.

Он закричал, задергался, забил ногами.

– Деньги! – прямо в ухо – тот, что держал. Снова зашипела кочерга.

– Нет… – уже без голоса хрипел Игорь Саввич. Он провалился в беспамятство, выныривая от страшной боли, опять теряя сознание…

– Деньги! – вопил тот, что сзади.

– Нет! – сипел отец Егорий под шип сжигаемого мяса.

Вдруг стало тихо, и в наступившей тишине равнодушный голос произнес:

– Погоди, Копец. Инструмент остыл.

Игорь Саввич открыл слезящиеся глаза и увидел, как его мучитель, подбросив в печь белое березовое поленце, положил в топку кочергу.

– Господи, помилуй, – прошептал отец Егорий, и слезы побежали по его черным щекам.

«Господи, помилуй, воистину тяжек мученический венец!»

– А здоров ты, дед! – с уважением сказал стоявший за спиной. – Или так деньги любишь?

– А кто их не любит? – отозвался золотозубый, поворачивая в огне кочергу. – У кого деньги – у того и власть!

Отец Егорий облизнул сухим языком помертвевшие губы.

– Власть Господня, – прошептал он, внезапно вспомнив.

Ничего не произошло.

Золотозубый, надев рукавицу, вынул кочергу из печи, постучав по жести под зольником, сбил прилипший пепел, посмотрел вопросительно на отца Егория.

– Молчишь? – спросил без выражения.

И приложил кочергу к правому боку Игоря Саввича.

Напрягшийся, ожидающий боли, отец Егорий, к своему удивлению, боли не ощутил. Напротив, ощутил приятную прохладу. Будто ветер овеял его раны.

«Спасибо, Господи!» – мысленно поблагодарил он.

И тут увидел стоящего поодаль коренастого бородача в кожаных штанах, заправленных в красные сапоги, в длинной рубахе, вышитой красным по вороту, подолу и швам и перехваченной в талии узким поясом.

Золотозубый, решив, что пленник в беспамятстве, отступил назад, и бородач, пройдя прямо сквозь него, встал против отца Егория. У него были почти сросшиеся темные брови и необычные глаза, серо-голубые, с темным кольцом по краю радужки, словно свежие сколы озерного льда. Смотрел же бородач в покрасневшие от муки глаза отца Егория строго и сосредоточенно.

Как недавно – двойник.

– Пусти-ка меня, братко, – наконец сказал бородач звонким твердым голосом.

И полез прямо в тело отца Егория.

Нечеловеческая мощь втекла в одеревеневшие мышцы Игоря Саввича. Он снова ощутил свои руки, заломленные, а хватку второго мучителя – на запястьях. Отец Егорий шевельнулся, пробуя приподняться на стуле, и тут же, к своему удивлению, оказался стоящим на ногах.

Золотозубый отшатнулся, замахиваясь кочергой; кулак того, что сзади, с хрустом ударил в затылок отца Егория.

Голос бородача, «вошедшего» в тело иеромонаха, возник внутри одним-единственным словом:

– Кыш!

И отец Егорий вылетел из кухни, из дома, из петербургской зимы, чтобы окунуться с головой в зеленую воду.

Горько-соленая, она хлынула ему в рот. Игорь Саввич выбросил из груди часть воздуха, запрокинулся и увидел наверху переливающуюся светом шелковую поверхность. Толкнувшись руками и ногами, он рванулся наверх… И оказался стоящим в снегу посреди темного двора, спиной к дому. С обращенными к небу лицом и руками, дрожащими от усталости. Руки отца Егория тут же упали, а просторные легкие его наполнил холодный, с привкусом дыма воздух. Небо вверху было тускло-серым, беззвездным. Лишь на востоке поигрывало фиолетово-красное свечение.

Отец Егорий осторожно потрогал пальцами лицо. Бороды убыло. Кожа на щеках и скулах была нежной и чистой, как у младенца.

– Чудны дела Твои, Господи! – прошептал отец Егорий и прикрылся ладонью от вдруг налетевшего ветра.

Пошатываясь на слабых ногах, Игорь Саввич добрел до дверей, кое-как обмахнул снег и, закрывши, на сей раз заложил и толстый засов. Он не был уверен, что это поможет, и, готовый ко всему, шагнул из темных сеней в теплую кухню.

И точно: там на стуле уже сидел чудной мальчишка лет шести, полистывал Библию и пускал колечками дым из черной, дорогой, должно быть, трубки.

После всех ночных дел отец Егорий начисто утратил способность удивляться.

Посмотрев, открыта ли вьюшка, он вложил в печную пасть три чурки и грузно опустился на табурет, вытянув ноги.

Полузакрыв глаза, отец Егорий безразлично наблюдал, как читает мальчик: не поднимая головы, лишь иногда встряхивая светлыми кудряшками.

Так прошло с полчаса. Отец Егорий задремал… и проснулся от негромкого хлопка. Мальчик закрыл Писание и теперь с любопытством разглядывал сидящего напротив мужчину, привалившегося спиной к стене. Спать отцу Егорию как-то сразу расхотелось.

Лицо у мальчика было почти ангельское, глаза – нежной лазури, в правом – желтая искра. Мальчик сморгнул – и искра исчезла.

– Давненько не читывал ее, – хрустальным голоском произнес мальчик, погладив черный переплет. – Да и зачем? Все ведь помню. Впрочем, и ты помнишь, а читаешь. Зачем?

Игорь Саввич смолчал, но мальчик посмотрел на него внимательно, а потом покивал, будто соглашаясь.

– Понимание истины подобно ветру и потоку, – заметил он. – Веришь ли ты мне?

Отец Егорий сжал зубы, чтобы не ответить резко, понимал: только этого ангелоликий и ждет.

Мальчик нахмурился. Выглядело забавно, учитывая детское личико. Но отцу Егорию смешно не было. Страх, липкий, как замороженная патока, пополз по его спине. Он увидел, как дым, текущий из черной трубки, вырос и обрел очертания сгорбленной лысой фигуры с длинным подбородком и носом, как клюв грифа. Фигура раздулась, побагровела, потянулась гримасничающей мордой к отцу Егорию, дохнула зловонно… и пропала.

– Не бойся, Горша! – сказал мальчик распластавшемуся по стене Игорю Саввичу. – Страстей больше не будет. Терпелив ты: того и гляди помрешь мучеником. А дело твое – гниль!

Отец Егорий молчал, только поджал губы. Мальчик залился смехом. Как колокольчик.

– Веры-то нет! – сказал он. – Нет ее тут – и не будет. Была – да всю выпили. Кровь праведников – не водичка!

– А раз нет – ты зачем здесь? – не выдержал отец Егорий.

– Да не здесь я! – встряхнул кудряшками мальчик. – Здесь и без меня сладится. Да и ты не здешний.

Вот староста твой толстошеий – он тутошний. И продаст тебя. Верней, уже продал. По чьему, думаешь, наущению гости твои? Кто тебя в этот дом привел? Не веришь мне?