Текст книги "Обратная сторона войны"

Автор книги: Александр Сладков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Ночной таран

В нашем хозяйстве сменился контингент. Ну, во-первых, из Москвы нам прислали нового «смотрящего». Я зашел в палатку, а слева на «генеральской» койке сидел незнакомый человек в очках. Худое лицо с впалыми щеками. Кожа белая, гладкая. Сам тоже худой.

– Здравствуйте.

Человек не реагировал. Он сидел, сложив на коленях руки одна на другую, как старушка, и смотрел в сторону. Я добавил децибелов.

– Здравия желаю, говорю!!! Репортер Сладков, «Вести»!!!

Очнувшись, новый «смотрящий» медленно перевел взгляд на меня. Вяло, как больной, произнес:

– Подполковник Мухин. Министерство обороны. Прибыл вот сюда… К вам…

Сквозь стекло в глазах я увидел тоску. Никакой готовности к подвигам.

Ну и ладно, потерпим такое соседство.

В палатке на Ханкале

Вместе с подполковником вертолет привез из Моздока корреспондента Ростовской военной газеты. Звали его Александр Куц. Капитан. Внешность у него была аристократичной, даже буржуйской. Черные волосы, упитанные щечки, прямой наполеоновский нос и щеточка торчащих усов. Дополнял все аккуратный пивной животик. Ростовчанин первым делом принес откуда-то автомат и принялся изолентой спаривать магазины. Вадик кашлянул.

– Эээ… Может, бой будет не таким интенсивным… Успеете из подсумка достать, зачем же их приматывать друг к другу?

Куц глянул на Вадика, как на молекулу:

– Я привык, чтоб все было как положено.

Мы пожали плечами и разошлись. Военный корреспондент, закончив работу, засунул автомат под матрас.

А ночью начал свою работу стоящий недалеко «Ураган». Шестнадцать ракет уходили к врагу аккурат над нами одна за одной. Все проснулись, чтобы по привычке перевернуться на другой бок и снова заснуть. Но Куц вскочил. Он выворотил из-под матраса автомат, щелкнул предохранителем и дослал патрон в патронник. Ринулся к выходу. Но в темноте перепутал и взял курс в противоположную сторону. А там у нас была сооружена стена из тяжелых металлических армейских посудных шкафов. Мы прикрывались ими от стоящей за нами палатки Тыла. Они там пили и часто стреляли. И нам бы не хотелось, чтобы пули их прилетели к нам. Так вот капитан Куц, набрав скорость, таранил шкафы. Грохнуло почище взрыва пачки реактивных снарядов. Пришлось включать свет, оказывать помощь, большей частью моральную, уговаривать отомкнуть магазин, разрядить автомат и поставить его на предохранитель.

А утром подполковник Мухин повел нас в бой. Перво-наперво он настоял, чтоб мы надели бронежилеты. Я сходил в комендантскую роту, вытащил из трех жилетов бронепластины и раздал своим. А Кукушкин и того больше, снял кевларовую подкладку, оставив на себе лишь выцветший брезентовый чехол. «Смотрящий» ждал нас в наглаженном камуфляже, в каске, бронежилете, в портупее, с офицерской сумкой через плечо и с воткнутыми в нее сигнальными флажками. Ах да, он же вчера сказал, что закончил МосВОКУ, пехотное училище, и тоже, как Куц, любит, чтоб «все было как положено».

Через час, когда мы гурьбой ехали на БТРе, Мухин вдруг спросил:

– Сладков, а что у тебя за бронежилет? Ты что, пластины вынул?!

Я молча указал на Кукушкина. Сереня сидел на корме в плавках и в трепыхающейся на ветру брезентовой безрукавке. Довольный, что на него обратили внимание, он поклонился и приветливо помахал рукой.

Брезентовый пресс-клуб

Якоря

Мы на передовом командном пункте генерала Булгакова. У моста через Аргун. На правом берегу село Чири-Юрт, его предстоит взять. К штурму готовились десантники из Новороссийска, Ульяновска и пехота 245-го и 324-го полков. А пока стреляла артиллерия. Уже который день. Само село не трогали, а вот цементный завод, что за ним находится, утюжили вовсю.

Генерал Булгаков сидел в тени ветвистых деревьев и водил карандашом по карте. Рядом стояли офицеры и генералы. Командующий горной группировкой походил на завоевателя Кавказа генерала Ермолова. Высокий, стройный. Вьющийся седой чуб падал на высокий лоб, кудрявые бакенбарды спускались по загорелым щекам, а брови были черные, густые. Черты лица правильные, мужские, а говорил он хриплым басом. Такого что в камзол одень, что в латы, что в камуфляж – сразу видно, что это генерал. Булгаков воевал в Афганистане, в Панджшере, был ранен. Не просто осколком или пулей – очередью из крупнокалиберного пулемета, из ДШК. Он очень хорошо знал, что такое горы и как в них воевать.

– Что там у нас в Чири-Юрте?

– Да они на заводе, в подвалах сидят.

– Так, а у нас правее…

– Малые Варанды. Снайпер на мечети. Они и в тубдиспансере сидят, и в Пионерском.

– Ага…

Генерал Булгаков на своем командном пункте

Аргун – река бурная, форсировать ее непросто. Булгаков решил атаковать дерзко, прямо в лоб, через дамбу. Никто не ждал – Чири-Юрт взяли, даже не имея раненых. Я помню завод, его подвалы. Брошенный полевой госпиталь с французским оборудованием: одноразовые капельницы, диковинные кровоостанавливающие тампоны, зажимы, скальпели. Помню во дворе чью-то отрезанную руку, истыканную сигаретами, а рядом отрезанный мужской член. Наши пленные… Судя по всему, их не пытали, не допрашивали, а просто мучали. После таких ран уже не говорят.

Войска продвигались по двум ущельям. Пехота и десантники – по Аргунскому, а по Веденскому – моряки. Нет, формально это были морпехи, черные шевроны, якоря, но фактически… Многих офицеров и матросов набрали с кораблей. Какая уж тут наземная тактика, тем более война в горах. Они смело шли вперед, но теряли людей. Как ударить во фланг, как обойти и ударить с тыла? Они посылали обходящие отряды, но отдаляли их от себя на километр, а надобно было на пятнадцать, двадцать. Мне запомнились морпеховские минометчики. Они установили на земле кассетный миномет «Василек». Весь персонал был одет кто во что. А заряжающий – голый по пояс, в широких синих спортивных штанах с широким красным лампасом, а на голове его бритой высился шикарный густой «ирокез». Такое впечатление, что на службу его призвали прямо из ночного клуба.

Вообще, в Чечне с боевиками воюет вся большая Россия. Военных везут из Калининграда и с Дальнего Востока, с Кольского полуострова, из Москвы, с Урала, да отовсюду. Спецназ, пехота, моряки, танкисты, летчики, связисты, артиллерия, ракетчики… Как же мы будем воевать, если Америка нападет? А если еще и Япония?

Полетели обратно, приземлились у ЦБУ. У входа стоял Трошев, окруженный офицерами. Он был разгорячен, до нас доносились обрывки фраз.

– Да это же измена! Какое перемирие, только погнали их! Москва вообще обалдела! А ну, давайте открывайте огонь! Никаких остановок! Что такое…

По дороге в жилой городок мне встретился знакомый офицер. Он был космат, бородат, очкаст, расхристан и пьян. Но замечаний ему никто не делал. Кто ж будет связываться с начальником морга. Он взял меня за рукав и, показывая на вертолет, поморщился:

– Что у вас там творится, в горах?

– А что такое?

– Да ко мне одних моряков везут! Сплошные якоря!

Окопная правда

Во время Великой Отечественной войны существовали штрафбаты, штрафные роты, штрафные эскадрильи, и даже подлодку Александра Маринеско, на Балтике, тоже считали неофициально штрафной. В тех частях приговоры судов и трибуналов смывали кровью. Но вот штрафная редакция? Это ноу-хау чеченской войны. Расскажу. Пришел приказ организовать в воюющей Пятьдесят восьмой Владикавказской армии свою газету. А где людей брать? Кто пошлет на войну – читай на убой – отличного военного журналиста? С исключением из списков части. Да никто. Среди начальства в этом плане дураков нет.

Стали искать по всей стране. Первое, кого назначить главным редактором? Кому ни предлагали, все отказываются. Наконец разыскали одного «декабриста» за Кривым озером – так в войсках называют Байкал. Счастливчика звали Геннадием Тимофеевичем Алехиным. Начинал он свою службу в Грозном. Корреспондентом газеты армейского корпуса. Рекомендацию для вступления в Союз журналистов ему давал некто Темишев, больше известный как Мовлади Удугов, в Москве его называют Геббельсом дудаевской пропаганды. Алехин влюбился, женился. На дочери ректора местного университета. На свадьбе гулял весь республиканский бомонд, даже заглянул и сфотографировался комсомольский вожак Гудермеса Салман Радуев. Но потом Алехин вдруг решил развестись. Скандал! В политотделе говорили: «Не надо». Геннадий Тимофеевич не послушался, развелся и автоматически убыл для прохождения службы в сказочное Забайкалье, гарнизон Борзя. И пробыл там десять лет, забыв надежду вернуться обратно.

И вот он опять на Кавказе. А дальше к нему в штат посыпались штрафники-журналисты со всех военных редакций России. Поводы? Пьянка, дерзость с начальством, любовные похождения, обвинения в профнепригодности и так далее. Новую газету назвали бесхитростно – «Защитник России». И, о чудо, ее стали любить. Обычно газеты в группировке сразу сгружали в сортиры, для гигиенических нужд. А эту передавали из рук в руки. Почему? Да там не писали фуфло. Не рассказывали солдатам о генералах, а делали наоборот. Где-то эзоповым языком, где-то напрямую, но говорили правду. А куда редакции отступать, дальше Чечни не пошлют. Репортеры «Защитника» лазали вдоль всей передовой. И в отчетах везли обратно не «мнения», «предположения», «комментарии», а то, что видели своими глазами. В нашей палатке эти репортеры не жили, Алехин им не давал покоя, и они всегда были в пути.

Впрочем, правда не у всех вызывала положительные эмоции. Точнее, здесь у каждого правда была своя. Как-то я поругался с начальником пресс-службы группировки.

– Сколько погибших сегодня?

– Говорить не положено.

– Это ж солдаты, офицеры, у них семьи есть, почему они не должны знать? Хоть количество назови.

– Не нужна тебе эта статистика.

А я уже закусил удила. Статистика… Это люди, пускай уже мертвые.

– Так, Вадик, Кук, берите камеру, едем на «Северный»!

А на «Северном» в большом гараже пожарной охраны располагался военный морг. Я шагнул из жары в огромное прохладное помещение. С правой стороны были сложены деревянные ящики. Они походили на ящики из-под патронных цинков, некрашеные, с такими же продольными ручками на торцах. Только эти ящики были большими. Очень большими. А слева, в длинном ряду, в цинковых корытах лежали тела. Свежие, с кровавыми ранами. Без рук, без ног, без голов. Дальше на вешалках висели мундиры и камуфляжные костюмы. Последние одежды погибших. Мой знакомец, начальник морга, демократ, встретил меня приветливо. Он был в фартуке и в резиновых перчатках.

– Снимать? Да снимай, конечно.

Я посчитал останки и, облегченно выдохнув, вышел наружу. Пальцем указал группе, куда идти. Вадик, увидев это, зло выкинул сигарету, взял камеру:

– Сука ты, Саша.

– Иди-иди. Надо снять.

И показали. Под соусом темы работы врачей.

Правда… Сколько существует ее интерпретаций? Вот тут у нас в жилом городке случился конфликт. Приехал на Ханкалу Серега Тетерин, фотокор «Московского комсомольца». Знаете… Охотник. Его сощуренные глаза вечно выискивали повод нажать кнопочку своего аппарата. Я вот не помню, чтоб он лежал, отдыхал. Он или где-то бродил, или старательно протирал свои объективы. И вот как-то меня вызвал из палатки Валера Попов, зам командира комендантской роты. Это был решительный парень, невысокий, худощавый, с соломенными волосами и с удивительно грубым, хриплым и прокуренным голосом.

– Саня, я его убью!

– Кого?

– Тетерина! Я тут солдат воспитывал… Ну, ты сам понимаешь, не удержался, надавал по мордóм. Смотрю, а Серега снимает. Я говорю, мол, засвети пленку, меня уволят. А он: я лица не буду давать, закрою их черненькими полосочками.

– Валер, я ему не начальник. Поговорю, конечно, хотя, думаю, бесполезно.

– Блин, ну точно убью.

– Да он сам кого хочешь убьет.

В недавней молодости у себя в Рязани Серега занимался пулевой стрельбой из пистолета. И вот однажды они с друзьями сидели дома, отдыхали. Серега вышел на кухню и увидел такую картину. Его маму трое неизвестных привязали к стулу и пытали ножом. Денег огромных в семье не водилось, просто времена такие были, грабили прям по квартирам. Серега спокойно, без эмоций, открыл ящичек с пистолетами, зарядил. Двоих убил, третьего ранил. Даже в милицию не вызывали.

А конфликт с солдатскими фотографиями разрешился неожиданно просто. Серега Тетерин сел на Ханкале, на аэродроме, на вертолет. Чтоб улететь домой. Вертолет поднялся, его закрутило, и он упал. Загорелся. Тетерин сидел у двери, помогал спасать людей, раненым оказывал помощь. А потом в шоке, босиком и с обожженными руками вернулся в палатку. Первым его встретил Валера Попов.

– Серега, что с тобой?

– Вертолет упал. Люди погибли.

– А фотоаппараты твои?

– Сгорели.

Валера на радостях подарил Сереге свои кроссовки, забинтовал руки и даже бутылку поставил.

Презентация

В июне взяли горный Шатой. Съехались генералы, привезли журналистов. Командующий войсками Северо-Кавказского округа выдергивал из толпы военных и показывал их репортерам.

– Вот, смотрите, разве не герой? А?! Герой!

Квашнин развернул к объективам полковника. Тот совсем не был похож на героя. Нос картошкой, лицо простоватое, неширокая спина чуть сутулая. Я знал, это Шаманов. Он провожал нас из Чири-Юрта. Возвращаясь, его машина подорвалась на фугасе. Восемь осколков в теле. Если бы не «макаров», лежавший в нагрудном кармане, девятый осколок попал бы в сердце. Вот судьба, миллиметрами играет! А так лишь пистолетную ручку разворотило. Узнав об этом ранении, мы с Куком и Вадиком совершили рейд. Купили ананас, печенья и апельсинов и навестили его в медроте на «Северном». Бетонный пол, обшарпанная палата, койка солдатская, капельница и улыбающийся Шаманов.

– А вот вам еще герой! А?! Видите?

Чири-Юрт. Шаманов за час до ранения

Квашнин продолжал показ. Теперь он тыкал раскрытой ладонью в грудь еще одного десантника. Алексей Романов, комбат. Мы познакомились перед Чири-Юртом, еще до похода в горы. На войне люди быстро сходятся, пять минут – и уже откровенничают. Внешность у Романова классическая офицерская. Он среднего роста, широкоплечий, поджарый, щеки впалые. Нос крючковатый, под ним тонкие щегольские усы. Он мечтал стать врачом, после школы поступал в Питерскую медицинскую академию – пролетел. А дальше – секция самбо, парашютный кружок, военкомат, ВДВ, Афганистан и разведрота полка. Там-то он и приобрел свой первый и единственный медицинский опыт. Ногу в горах отпилил раненому, когда врачей ждать было некогда.

Только близкие люди знают, что Романову годами снится один и тот же сон, повторяющий все, что было в реальности. Разведрота после штурма горы. Зима, холодно. Одетые в прыжковые костюмы бойцы тяжело дышат, опираясь на автоматы. Живые. Рядом погибшие, лежащие в ряд. Пленный, ползущий к Романову по камням, обнимающий ноги. И злой старшина.

– Романов, ты его еще поцелуй! Он стрелял только что! Вон наших сколько убили!

Романов бьет моджахеда в лицо. Сапогом. Крик, свернутый в сторону нос.

– Добей его!

Дернувшийся в руках автомат. Вскрытый череп, дымящийся паром свежей крови, искривленные губы, дергающиеся в агонии руки-ноги.

Чечня, Шатой. Май 95-го. Офицер-десантник Алексей Романов с российским флагом

В конце афганского срока Романова тяжело ранили. Дома его не узнали. Вместо призывных восьмидесяти килограммов он весил всего пятьдесят. А ведь его перед этим в госпитале еще месяц откармливали. Дальше экзамены и училище ВДВ. Хвастливый однокурсник в курилке и на занятиях, тоже афганец: «Мой боевой опыт подсказывает…», «Исходя из моего боевого опыта». А потом Романова начали догонять ордена. Их вручали уже в Рязани. К общему изумлению.

После выпуска – снова Афганистан. Горы, зеленка. Рейды, засады. Озеро Парван и сторожевая застава, которой пару месяцев пришлось поруководить. Старый, лет тридцать, подчиненный – взводный.

– Товарищ капитан, разрешите отлучиться?

Два дня нет, три, неделю. Явился. Оказывается, взводный катался на колонне центроподвоза. Он покупал товары в Кабуле, уезжал и продавал их на советской границе.

На вырученные деньги опять покупал товар, опять продавал. Туда-сюда, туда-сюда. Романов приковал к руке взводного двухпудовую гирю. Он с ней так и ходил. Потом, на девятое мая, выдал новую инициативу:

– Товарищ капитан, давайте выпьем, девятое мая все-таки!

Гиря на руке, ну что он такое может сморозить? Не убежит же. А взводный тем временем дал команду танкистам открыть огонь по афганскому посту. После третьего выстрела союзники выслали парламентера с канистрой «кишмишовки».

– Разрешите закуску организовать?

– Я никуда тебя не отпущу!

– Все здесь, на месте! Рыбу буду глушить!

Взводный подогнал танк к воде. Выстрел. Снаряд, как камушек, коснулся зеркальной глади и рикошетом улетел на противоположный берег. А там, за озером, разнес шикарную виллу чиновника из Кабула.

Закончил Романов афганскую эпопею на пакистанской границе, в окруженном городе Хосте, улетев на последнем борту из-под носа ворвавшихся моджахедов.

Потом развал Союза, пылающие республики и ВДВ – пожарная команда. И вот теперь Чечня. Довольный командующий.

– Ну посмотрите, разве не герой?!

Российский флаг в Шатое водрузили на телевышке. Репортажи о победе вышли на всех каналах.

Настоящий полковник

После окончания горной операции «Вести» дали нам добро на визит домой.

Вечером мы собрали гостей, посидели, а утром уже были в Моздоке, на КП авиации.

– Вы не знаете, что там сегодня летит на Москву?

– Да вон «Ан-12», моряков забирает.

– А когда?

– Ну вы даете. Кто ж его знает. На плане в двенадцать.

На борт не пускали. Мы, не щадя свой камуфляж, валялись на горячих аэродромных плитах, периодически меняя позицию, вращаясь вокруг самолета вместе с солнцем, чтоб оставаться в тени. Полдень прошел. Жара не спадала. Привезли забитые в ящики цинковые гробы, заволокли по рампе в грузовую кабину. Вчерашний ужин кружил голову и сжимал грудь. Мне было плохо. Я поднялся по лестнице, разведать, что там в самолете. И застал отвратительную картину: солдаты разливали по кружкам какую-то подозрительную жидкость.

– Так, вы чем занимаетесь?!

– Да вот, товарищ…

– Подполковник!

– Да вот, товарищ подполковник, едем домой, все, отвоевались.

– Так… А что вы тут пьете?

– Спирт.

– Ну-ка! Разбавленный?

– Так точно!!!!

Я принял из рук бойца алюминиевую пахучую кружку. Выпил и закрутил кистью, как пропеллером. Мне тут же сунули в пальцы бутерброд с салом. Я вытер губы, закусил и одобрительно покивал головой:

– Давайте, ребята, аккуратнее, не бузите!

– Да мы аккуратно, товарищ полковник!

Я еще раз одобрительно кивнул головой.

Особо важных пассажиров разместили в маленькой герметичной кабине.

Нас, человек пятьдесят, впустили в грузовой отсек. Здесь же были и цинки. У меня лишь хватило сил зайти и лечь на ребристый пол.

– Эй, товарищ!

Худой белобрысый летчик всунул мне в руки какой-то предмет на проводке:

– Я пойду низко, но все равно, вот вам на троих кислородная маска. Почувствуете себя плохо, прижимайте ко рту и дышите. Меняться не забывайте.

Рядом устроился огромный десантник-прапорщик с трехлитровой банкой пива в руках.

– Будете?

– Нет, я уже не могу…

После взлета я очнулся и увидел, как прапорщик метался по салону с этой же банкой. Только вместо пива она аккурат под горлышко была наполнена серой массой. Видать, выпил, стало плохо, а пакетиков на таких рейсах не выдают. Он, бедолага, сидел с этой банкой в руках до самой посадки.

Через несколько дней Басаев захватил больницу в Буденновске. Война продолжилась, а у военных в Чечне появился адрес: «Москва-400».

Футбол, фугас и два моста

Осенью девяносто пятого в Чечне начались переговоры. В здании бывшего республиканского военкомата. Российскую сторону представлял Анатолий Романов, генерал, который мне был знаком по Бамуту. От мятежников выступал Аслан Масхадов, бывший советский полковник-артиллерист, а тогда командующий бандами Дудаева.

Сами они называли свои отряды Вооруженными силами Ичкерии, делили их на фронты, у них были свои командующие, бригадные генералы и так далее… Даже свой спецназ, «Борз» – волк по-чеченски, его «рексы» ходили в черных джинсовых брюках и куртках и в черных беретах. Ичкерия даже автомат свой изобрела и выпускала его до войны на заводе «Красный молот». Он тоже назывался «Борз». Кстати, плохой был автомат: перегревался и плевался пулями. И ржавел очень быстро.

Процесс переговоров начинался с приезда делегаций. Это надо было видеть. Первым появлялся генерал Романов на «уазике» в сопровождении спецназа Внутренних войск. Бойцы, суетясь, обволакивали его бронированными телами, картинно держа автоматы за пистолетную ручку стволами вверх. Романов со всеми здоровался и проходил в здание. Потом подкатывали боевики. А вот это уже была свадьба. Кортеж из пяти-шести «Жигулей» шел со стороны города Аргуна. С помпой. Гудящие сигналы, развевающиеся флаги Ичкерии, торчащие из окон во все стороны стволы. А на передней машине – ментовская мигалка. Масхадов выходил и двигал в военкомат, за ним выскакивали огромные бородатые мужики, обернутые пулеметными лентами, с атласными зелеными повязками на голове, с кинжалами на поясах, и обязательно у каждого был пистолет Стечкина. Воюющие боевики, те, что сидят в горах, называли охрану Масхадова «рекламщиками». За выдающийся внешний вид.

Легендарный генерал Анатолий Романов. Он уже двадцать лет лежит в госпитале в коме

Грозный, жители. На заднем плане мост, под которым подорвали генерала Романова

Боевики приехали на переговоры

Главный принцип «лесных братьев»: выглядеть круто

Бородатых внутрь не пускали, они располагались на траве у забора либо на ступеньках крыльца. Через час толпа у военкомата смешивалась: боевики, спецназовцы, журналисты. Все болтали, обменивались сигаретами и даже подкалывали друг друга. Инцидентов не происходило. За исключением, может, одного, когда наши солдатики стырили с масхадовской машины проблесковый маячок. Бородатые обиделись. Экс-артиллерист пожаловался самому Романову, искали-искали, так и не нашли.

Иногда совещающиеся выходили к прессе. Ждать приходилось часами. Однажды, томясь в ожидании, я обратился к одному из боевиков:

– Ну что вы воюете, играли бы вон в футбол.

Мне показалось, он смахнул слезу. Полез под звенящие патронные ленты в нагрудный карман и раскрыл передо мной книжечку с надписью «Мастер спорта СССР».

– Да я всю жизнь только и делал, что играл в футбол.

– Ну и что интереснее, играть или воевать?

– Играть. Но приходится воевать.

А в другой раз случился конфуз. Разговорился вот так же с одним чернобородым из дудаевской компании.

– Водку пьете?

– Пьем.

– А как же Коран?

– А мне Коран пить на запрещает. Да они тоже пьют.

Собеседник кивнул на бородатых. Я не понял.

– В смысле «они»? Вы же вместе приехали.

Мой новый знакомый, Игорь Джанишвили, оказался майором из дивизии Дзержинского. Он сопровождал идеолога Ичкерии Мовлади Удугова, участника переговоров. Следил, чтоб его наши военные на блокпостах не прибили, по дороге в Грозный и обратно. Короче, я перепутал, не за того его принял. Игорь тоже черный, тоже с бородой, ну вылитый мятежник. У Масхадова имелся другой сопровождающий, Женя, веселый русоволосый капитан. Горькая ему судьба досталась. Масхадов однажды забрал его с собой в горы и не вернул. И оказался Женя в плену. Хлебнул горя.

Иногда на переговорах находила коса на камень, ну не могли они по каким-то вопросам найти общую позицию. И тогда представители Ичкерии вылетали из военкомата, как из пушки. Полевой командир Ваха Арсанов, бывший директор птицефабрики, пучил глаза и кричал:

– Я поднимаю Вооруженные силы по тревоге!!!

Все это быстро успокаивалось, и они опять уходили с глаз долой.

В один момент стало ясно: войне конец. Ну невозможно не договориться.

Чечня в составе России, войска уходят, все, мир. Вот-вот… И, как говорится, в этот момент… Раздался взрыв в тоннеле на площади Минутка. По нему как раз проезжал Анатолий Романов. Фугас, взрыв, искореженное железо… Генерала с тяжелыми ранениями, в беспамятстве, отправили в Москву. А злосчастный мост стали называть Романовским. Это ошибка. В Грозном уже был мост с таким же названием. Его перекинули через Сунжу еще в девятнадцатом веке. Это был маленький царский дублер у моста, где сегодня стоит Большая Грозненская мечеть. Романов мог спокойно по нему гулять. Не опасаясь ни взрывов, ни фугасов. Вот же были времена.

В ожидании выхода к прессе. Слева один из лучших фоторепортеров мира Александр Земляниченко. С фотоаппаратом – Сергей Тетерин

Кстати, случился в Грозном еще один взрыв. Был такой секретарь Совета безопасности Олег Лобов. Так вот, осенью зачастил он в Чечню. Видать, назначили его ответственным за ситуацию. Посмотрел он, что в республике творится, и поехал к Ельцину, в Сочи. Договорился, чтобы субсидии выделили на восстановление, чтобы пенсии платили старикам, подрубил, короче, основы войны. И, когда он обратно прилетел в Грозный, перед ним мост взорвали, через реку Нефтянку. Намек. Не вмешивайся, мол, не в свое дело. И война продолжилась. Кто этой войной руководил?.. Непонятно.