Текст книги "Тень Орла"
Автор книги: Александр Тестов
Соавторы: Татьяна Смирнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Вечером, на углу улицы жестянщиков и парусных мастеров, Йонарда остановил паренек, который пытался заработать себе на жизнь продажей предсказаний. В предсказанья Йонард, в общем, верил. Но не в те, которые пишутся на глиняных табличках и подаются в дешевых трактирах после пары пиал такого же дешевого кислого вина… Впрочем, с вином в Акре, кажется, с недавних пор перебои.
Паренек смотрел на Берга, переминаясь с ноги на ногу. Да он есть хочет, осенило северянина. Он нашарил в кошельке пару монет, кинул пареньку не глядя, сунул табличку с предсказанием за пазуху и зашагал в сторону ближайшего трактира.
Йонард заказал хорошо прожаренную баранину. Непричесанная девушка с хмурым лицом и тяжеловатой походкой проворно поставила перед ним деревянную доску с мясом, кувшин с подкрашенной соком водой и шлепнула рядом зеленую лепешку.
– Это что? – едва не обиделся Йонард.
Не говоря ни слова, девица забрала лепешку и отошла. Берг заметил, что новая услуга оказывается всем подряд. И многие не отказывались. Стоил гашиш дешево, и Йонард, оглядев трактир, с неприятным удивлением заметил самоуглубленные взгляды посетителей, вялые жесты и общее настроение… «Как будто во сне, – понял Йонард. – Словно мы все спим, и нам снится сон. Один на всех. Не то чтобы кошмар, а такая вот непонятная тягомотина, из которой так тяжко выбираться по утрам».
Подчиняясь настроению, он вынул из кармана табличку с предсказанием.
Разумеется, никаких сногсшибательных откровений он не прочел. Судьба уготовила ему опасность, лишения и неизбежные, как божий гнев, богатство, власть и любовь царицы. Он часто такие таблички видел, еще в Вечном Городе… И откуда столько цариц наберется?
Глава шестая
За несколько суток полумрак стал привычным. Узкая светло-розовая полоска в маленьком отверстии под самым потолком означала, что еще один день прошел, раскаленный солнечный диск медленно спускается к морю освежиться, а он, Даний, пока жив.
С огромным изумлением правитель города отмечал, что сердце его полно тоской, печалью, любовью… но не страхом. И даже не беспокойством.
Тень позаботился о том, чтобы Даний оказался в положении попугая в клетке, на которую набросили большой и плотный платок. Всю охрану тюрьмы сменили. Теперь службу здесь несли совершенно чужие светлокожие люди, не понимающие местного языка. Рабы тоже были другие. Глашатаи не появлялись в этом квартале, вероятно, на то был особый приказ Тени.
Впрочем, все эти меры оказались бесполезными.
Дважды Дания под охраной, в глухом паланкине, выносили в город. Один раз под окнами тюрьмы мелкий торговец поспорил с менялой. И каждый вечер Данию приносили еду: кашу с хорошо проваренными рыбьими головами. Ему, пятнадцать лет правившему этим городом, одного этого было вполне достаточно, чтобы сделать выводы.
Даний считал дни до смерти. По его подсчетам выходило, что единственное, что еще может отсрочить крах Тени, это закон Эльхара. Данию он достался от предшественника. Этот закон гласил: если умирает высокопоставленный сановник, каждый полноправный гражданин города обязан внести в казну богатый подарок в знак скорби… Три дня назад Даний перестал есть, по опыту зная, что в еду отраву подмешать гораздо легче, чем в воду. Кашу он выливал в отверстие в полу, надеясь, что никто этого не заметит, а вот воду приходилось пить. Ничего не поделаешь. Без еды еще можно было потянуть, а вот без воды… Не то чтобы Даний держал Тень и его прихвостней за полных придурков, просто, просчитав эту партию, он отчетливо увидел, что у него вовсе не самая плохая позиция. Пожалуй, с такими фигурами можно и выиграть. Вот только еще найти бы способ их двигать.
Высоко над головой раздался звук, который Даний слышать не привык, во всяком случае, на закате. Еду ему сегодня уже приносили… Однако это определенно открывали двери.
Для стороннего наблюдателя, если б он вдруг оказался здесь, ни поза Дания, ни выражение его лица не изменились. Но на самом деле весь он подобрался. Дверь, открывшаяся в неурочное время, могла означать очень многое…
– Здравствуй, узник, – бодро окликнул его Тень. Как и в прошлый раз, он остановился на лестнице, чтобы казаться выше. Он был в том же белом плаще, тех же щегольских сапожках из тонкой кожи, в том же шлеме. Словом, он был определенно таким же, как и в прошлый раз. Видимо, умел владеть собой не хуже Дания. – Ну, как тебе здесь сидится? Смотрю, обжился.
Тень обежал камеру глазами, приметив пустую миску (пахло от нее тошнотворно), жесткую постель, дыру в полу. Тонкий луч неясного света под самым потолком.
– Да ничего, неплохо, – ответил Даний. И улыбнулся Тени.
Это вышло случайно, но совершенно искренне. Он действительно обрадовался визиту врага. Пытка скукой была пострашнее пытки голодом. Хотя бы потому, что вторую он устроил себе сам и мог прекратить в любой момент.
На Тень Орла улыбка Дания подействовала как полновесный удар в зубы. Он даже качнулся.
– Чему, позволь узнать, ты так рад?
– Жизни. Знаешь, я уже не помню, когда в последний раз так хорошо спал…
– Блохи не кусали? – осведомился Тень.
– Об этом я позаботился. – Улыбка Дания стала еще шире, в глазах замерцали золотистые искорки, захотелось улыбнуться в ответ – боги знают, отчего. – Еще несколько лет назад я издал специальный указ о том, чтобы в тюрьме постель и платье узников регулярно обрабатывались раствором полыни. А как ты?
– Да уж получше тебя, – скривился Тень, – хотя на счет раствора полыни… правда, что ли, помогает?
– Хочешь убедиться? – Даний гостеприимно подвинулся, уступая край топчана.
Тень на секунду замер.
– Спасибо, – буркнул он, – что за роскошь – самому доставить тебе отличного заложника.
– Эй, ты не забыл? Я без оружия. – Даний поднял ладони с растопыренными пальцами. Рукава шерстяной хламиды сползли, обнажив до локтя сухие руки с толстыми жгутами мускулов.
Тень про себя подивился: у изящного Дания были руки гребца.
– Это еще ничего не значит, – ответил он, – даже если бы ты разделся догола, я бы не был ни в чем уверен.
– О-о, как ты заговорил, – Даний добродушно рассмеялся, – вижу, пять недель на троне Акры пошли на пользу. Ты пока еще не равен мне, но разговаривать с тобой уже интересно. Тогда тем более – присядь. Даю слово, не трону. Моему слову ты веришь?
– Я верю своему мечу, – отозвался Тень и сошел вниз, – а больше никому и ничему. Этот город лжив. Лжет земля под ногами, лжет море, лжет даже воздух – он упоительно сладок, но в нем разлит яд. Я плохо сплю, – неожиданно для себя признался он.
– Это не воздух, – серьезно сказал Даний, взгляд его стал сочувствующим – это бремя власти. Я почти не спал пятнадцать лет.
– Как же ты выдержал? – изумился Тень.
– Отдавая. Постепенно отдавая от бремени власти тем, кто мог нести. Не тем, кто хотел – это важно! Тем – кто мог.
– И что у тебя осталось?
– Теперь, здесь – не так уж много. Но, чтобы помочь тебе, думаю, хватит.
– Помочь мне? – вытаращился Тень. – С чего ты взял, что я пришел просить о помощи?
– С того, что ты пришел.
– И ты готов помочь своему тюремщику? – недоверчиво хмыкнул Тень.
– Ну должен же я хоть как-то отблагодарить человека, который дал мне возможность наконец выспаться. – Даний не издевался. Похоже, он, действительно был настроен доброжелательно.
– Я все еще могу приказать тебя убить.
– Я знаю. Но пока ты не отдал такого приказа. Хоть и не без колебаний.
– Откуда ты знаешь?
– Я жив, – просто ответил бывший правитель и мягко подтолкнул Тень, – я тебя слушаю.
– Городская казна… наполняется медленнее, чем мне бы хотелось, – сказал Тень.
– Точнее она пуста.
Тень вскинул голову. Но последние лучи заката погасли, и камера погрузилась во тьму. Ламп узникам не полагалось.
Странным образом, не видя сухого, насмешливого лица Дания, говорить стало легче.
– Ты попал в точку, – признался Тень, – казна пуста. Хотя я принял меры. Сначала втрое увеличил налог на прибыль, потом запретил вывоз денег из города.
Темнота ответила тихим смехом.
– Когда-то я пытался сделать то же самое. Как все же похожи людские глупости!
…Я получил Акру разоренной войной с кочевниками и, войдя в хранилище и увидев вынесенные двери и пустоту, я сел и заплакал. Честное слово, я сидел на полу и размазывал сопли, как ребенок. Хорошо – никто не видел, иначе какой я после этого был бы правитель? Потом, конечно, я взял себя в руки и твердым шагом пошел во дворец, чтобы сделать огромную глупость. К несчастью, меня никто не остановил. Может быть, никто и не знал, что нужно делать. Тут было… плохо. Не то слово. На улицах толпились люди и требовали хлеба. Им было нечего есть: поля сожжены, а крестьяне угнаны в рабство или убиты. Дома разрушены. Я думал, хорошо, что тепло. Потом оказалось – плохо. Не на что похоронить убитых, их тела так и лежали во дворах и над ними уже начали клубиться мухи. Запахло эпидемией. А оба лекаря лежат так же, со вспоротыми животами и тоже с мухами!
– И что ты сделал? – спросил Тень, завороженный помимо воли.
– Сделал? Я же говорю, глупость. И эта глупость стоила жизни многим. Особенно старикам. Но этот город простил мне их жизни, за что я и по сей день перед ним в неоплатном долгу. И если он захочет взять долг моей головой – я готов платить. Это будет только справедливо.
Даний замолчал. Ненадолго. Потом заговорил снова. Слова просились наружу. Он не хвастался и не каялся, он просто разворачивал свою жизнь, как свиток:
– Сначала я послал остатки своей гвардии отнять хлеб у тех, у кого он еще был. А потом велел раздать его на площади голодающим. И его не хватило. Его не хватило даже половине! Те, кто остались голодными, пошли ко дворцу. У меня хватило ума выйти на балкон, чтобы объяснить народу, что хлеба больше нет… Можно подумать, тому, кто умирает с голоду, можно что-то объяснить!
Охрана едва успела втащить меня внутрь. Во дворце свалили решетку. На первом этаже не осталось ни одной целой вазы… Прошло уже много лет, а мне до сих пор, когда прохожу по тому коридору, кажется, что сандалии ступают по лужам крови. Крови было много. Больше, чем нужно, наверное… Но зато те, кто остался, действительно хотели работать, а не бить чужую посуду.
На следующий день я отменил налог на ловлю рыбы и коптильни. Ту зиму мы пережили только благодаря морю. Море не дало нам умереть. Кстати, в Акре до сих пор самый богатый рыбный рынок на побережье. Но нужно было что-то решать с хлебом. Крестьяне, напуганные набегом, не хотели возделывать землю. Они вообще не хотели выходить за городскую стену!
Я принял беглых рабов из Пантикапея. Большой отряд. Мне пришлось их всех выкупить, но они того стоили. Я объявил их свободными людьми и дал оружие. Мне говорили, что рабы убегут и станут разбойниками. Некоторые так и сделали. Но большинство стало передовым отрядом Акры. За их спинами крестьяне уже больше десяти лет спокойно сеют хлеб.
Франгиз сняла с себя золотые браслеты и серьги и надела простое платье из выбеленного полотна. Когда вслед за ней переоделся весь двор, оказалось, что денег достаточно, чтобы построить пять кораблей. На следующий год они вышли в плавание. Их вели не купцы, а граждане Акры, и они вышли под флагом города. Два корабля погибли в шторм – капитаны были неопытны. Но три вернулись с драгоценнейшим грузом.
– Золотом?
– Солью.
Даний снова замолчал. А когда заговорил, голос его изменился, стал жестче:
– Все это было замечательно и мудро, но могло лишь помочь не умереть с голоду. Люди все равно уходили из города, потому что здесь можно было только выжить. А они хотели жить… И если стены – кости города, деньги – его кровь, а базар – сердце, то люди – его душа. Никто не может жить без души. Однажды ночью я встал, надел темный плащ, взял черную краску и на белой стене дворца нарисовал летучую мышь с раскинутыми крыльями. На следующую ночь ко мне пришел человек. И мы заключили договор. Самый странный из всех возможных. Через шесть лет Акра стала самым процветающим портом на побережье. Но правителем я больше не был. Я считал деньги, возводил дворец и поднимал чашу с вином за процветание Акры. Больше я не делал ничего.
– Ты отдал слишком много.
– Не думаю, – Даний грустно улыбнулся, но в темноте Тень не увидел этого. А голос его был спокойным и ровным. – Я ничего особенного не отдал. Потому что и не был правителем. А приобрел дружбу могучего клана и десятилетие мира и процветания. Думаю, сделка была выгодной. Во всяком случае, я никогда не жалел о ней…
– Откуда ты узнал, что казна пуста? – перебил Тень. Этот вопрос с самого начала не давал ему покоя.
– Это легко. Если рыбак не выходит в море, пахарь в поле, а купец на рынок, откуда взяться деньгам? Если старый Кир закрыл свою мастерскую по выделке кож, Зулейка перестала выпекать булочки с корицей и марципаном, братья Каспериды вместо дамских ножных браслетов куют клинки для твоих наемников, то денег не будет. Если хлебная лепешка дорожает, а золотой динар дешевеет, это очень плохой признак.
– Кто? – сквозь зубы просвистел Тень. – Кто?! Я сменил всю охрану тюрьмы до последнего раба. Кто посмел нарушить приказ и рассказал тебе все это?
– Хочешь знать? Пожалуй, я скажу тебе и об этом. Почему бы нет? Разумеется, не даром. – Даний сощурился и вроде бы даже подмигнул – Тень не был уверен в темноте.
– И что ты хочешь взамен? Свою жизнь?
– За свою жизнь я торговаться не могу. Во-первых, сейчас она мне не принадлежит, во-вторых – это противно богам. Мы договоримся по-другому. Я скажу тебе то, что ты хочешь знать. А ты сделаешь то, что я не могу сделать сам.
– Что? – сухо поинтересовался Тень.
– Ты сейчас занимаешь мои покои?
– По праву победителя.
– Это неважно. В третьем по счету окне от входа повесь желтую занавеску с красной полосой.
– Для чего это нужно? Тайный знак? Кому?
Даний покачал головой:
– Один вопрос – один ответ. Я тебе рассказываю, как узнал то, что от меня скрывают, либо, что означает знак. А ты вешаешь занавеску.
– Я могу позвать палача и вырвать все ответы пыткой, – пригрозил Тень.
– Я буду молчать, – ответил Даний. Он сказал это так просто, что Тень не усомнился – так и будет.
– Хорошо. Кто меня предал, я узнаю, допросив всех в этой тюрьме, – решил Тень, – а от тебя хочу знать про занавеску. Для кого она.
– Для Франгиз. Если она еще в городе, будет знать, что я жив.
– Небеса!!! – Тень уже было привстал, но снова рухнул на скамью рядом с Данием, потрясенный до глубины души. – Ну откуда ты узнал, что твоя жена в бегах?
– А я и не знал, – улыбнулся Даний, – только надеялся.
«…Зато теперь знаю, – подумал он, когда тяжелая дверь закрылась за Тенью Орла. – О, как много я теперь знаю! Раз в десять больше, чем до твоего визита, враг мой. Раз в двадцать больше, чем вынес отсюда ты».
Даний откинулся на жесткое ложе и отер со лба крупные капли пота. Разговор потребовал от него напряжения всех сил и дался нелегко. Но узнал Даний действительно много. Самое главное – Франгиз жива и на свободе. А Тень действительно остался один. Иначе он бы не пришел. И не сидел бы так смирно, выслушивая его воспоминания. «Красная занавеска с золотой полосой! Или золотая с белой?.. Чушь какая!»
Даний вскочил и забегал по камере. Потом не выдержал, рухнул на пол, сунул голову в колени и сдавленно захохотал. Похоже, он нагородил достаточно всякой ерунды и повесил приличное количество цветных флажков, чтобы Тень, просеивая их странный разговор через сито своего недоверия, не заметил и не отбросил то главное, ради чего, собственно, Даний ломал здесь комедию.
Правитель Акры сделал свой ход. Теперь оставалось ждать, как ответит противник. Но если Даний все просчитал правильно, то ответ может быть только один.
Он успокоился, расчесал волосы пятерней. Сел на постель. Потом лег. Попытался уснуть. Сон не шел.
Бремя власти… Оно снова давило на плечи.
* * *
Южные ночи темны. Даже звездные. Даже если над плоскими крышами висит крупная медово-желтая луна, такая близкая, что кажется, ее можно достать рукой, и воздух легок, как китайское шелковое полотно – все равно не разглядеть в ночи ни рук собеседника, ни лица. Отчего так? Наверное, только боги, которые когда-то сотворили и море, и это побережье, и волшебные ночи – лишь они и знали, как это получается и для чего нужно.
Возле таверны «Под полосатой занавеской» было тихо, темно и безлюдно. Как всегда, впрочем, в этом тупичке, вопреки традиции не ведущем ни к порту, ни к базару. Дома здесь стояли по большей части заколоченные. Сейчас в этом не было ничего удивительного, много в последнее время появилось в Акре заколоченных домов. Но эти дома стояли так давно. Возможно, по этой причине беда, постигшая славную Акру, здесь почти не ощущалась.
Кабачок «Под занавеской» никогда не был заведением шумным, однако люди приличные и, вообще, имеющие возможность выбора, предпочитали здесь не селиться. Витал вокруг запашок чего-то такого… Не то чтобы кого-то в этом тупичке убили с особой жестокостью, или плясали нагими, или в кости жульничали – но что-то противное богам тут определенно творилось. И боги это место каким-то образом пометили.
Говорили, что люди здесь пропадают… Впрочем, были в Акре и другие места, где пропадали люди безо всяких чудес. Например, печально известный залив, где только в прошлом году утонули трое. Правда, все трое по пьяному делу.
Возможно, кабачок «Под занавеской» жители благословенной Акры не любили совершенно зря, а возможно – и за дело. Так или иначе, а заведение это имело своих завсегдатаев и, поскольку все еще существовало, надо думать, хозяин его как-то сводил концы с концами.
Быстрая тень скользнула внутрь кабачка так проворно, что даже спавшие на улице коты не шевельнули ушами.
Внутри было темно, тихо и, против обыкновения, совершенно безлюдно. Час был уже слишком поздним. Или еще слишком ранним.
– Хотел бы я, чтобы именно ты однажды привел мою смерть, – приветствовал посетителя голос из темноты.
– Почему так? – помимо воли заинтересовался человек-тень.
– Чтобы мне пришлось устать от ожидания, – меланхолично объяснил еще молодой человек с узким лицом, к которому как будто приклеилось выражение брезгливого любопытства.
– Хотел бы я, чтобы в конце этого мира именно ты судил богов.
Каллистос лишь приподнял бровь, намекая на объяснение. Задавать вопросы ему было лень.
– Ты никогда и ничем не бываешь доволен. Враг твой мертв. Почему ты не радуешься?
– Уж прямо-таки и враг. У меня нет врагов. Ненависть и страх мешают правильно вести дела. Судья был мне вполне симпатичен – как человек. И судьей был неплохим. Пока не влез в мои дела. Казнь двух моих людей мне не понравилась. Я хотел с ним встретиться…
– Чтобы договориться? И что, думаешь, получилось бы?
– Почему нет? Знаешь, отчего у Фемиды в руках весы, а на глазах повязка? «Кидай сюда мзду поувесистее – и считай, что я ослепла».
Гость Каллистоса захохотал.
– Но теперь-то он мертв. Ты сберег свои деньги. Чем же ты, плесень тебя обнеси, недоволен?
– Тем, что повар жив. Скажи, твой человек целил в судью? Или действительно ошибся?
– Один из казненных был его братом. Так что, я думаю, он действительно ошибся. Иначе судью нашли бы в другом виде… Ошибку я исправлю. И все же ты мог бы хоть как-нибудь выразить свое отношение к столь прискорбной кончине уважаемого человека.
Каллистос ничего не ответил, не улыбнулся и не нахмурился. Просто вытянул вперед руку. Пустую. Неуловимое глазу движение кистью – и на ней появился тугой кожаный кошелек. Человек-тень принял его с легким поклоном, слегка подбросил на ладони, внутри приятно звякнуло. Он удовлетворенно кивнул и подкинул кошель снова. И не поймал. Ловить было нечего – денежки грека растаяли в воздухе.
Каллистос, аплодируя, бесшумно сдвинул ладони: раз, второй… на третьем хлопке человек-тень исчез. Так же, как до этого мешочек с серебром.
Каллистос встал, отставил жесткий высокий стул, оправил одежду и отдернул полосатую занавеску. Его уже ждали, а он не хотел заставлять ждать слишком долго.
* * *
Этот коридор был выдолблен в камне многими поколениями жителей хитрого города. Всех его секретов не знали даже вольные – «цари» Нижней Акры и признанные хозяева катакомб. Огонек лампы покачивался в такт шагам, тени плясали, раздваиваясь и растраиваясь веером от сандалий Каллистоса. Три – счастливое число. На одном из перекрестков Каллистос шагнул к стене, прижался к ней всем телом, словно старался вжаться в камень. Он даже сделал попытку втянуть живот, которого у грека отродясь не было.
Огромная каменная плита повернулась совершенно бесшумно и так быстро, что огонек лампы погас. Упала тьма. Теплая, слегка влажная и тихая-тихая.
На то, чтобы вновь зажечь светильник, понадобилось время. Но это было необходимо. Дальнейший путь лежал по узкой лестнице, которая лишь наполовину была творением рук человеческих, а на вторую половину – разломом в скале. О безопасности и удобствах тут никто не думал. Это был, насколько знал Каллистос, самый нижний уровень, ниже троп «вольных торговцев» и, проходя этим коридором, грек не мог не думать о том, что как две половинки скалы разошлись однажды, так они могут и сомкнуться… может, и прямо сейчас.
Лаз-щель открылся в большую сырую пещеру. Свет от маленькой лампы не мог осветить ее всю, он выхватывал лишь небольшие куски: причудливую колонну, образованную подземной рекой, когда-то колотившейся в эти стены, торчавший из пола сталактит, серебряный блеск на стене. И люди. Много людей. Очень много людей для такого места и такого часа. Причем, самых разных: от блохастых оборванцев с бельмами на глазах до людей вполне приличных, вида благообразного, в одежде, говорящей о хорошем достатке. Все они – и те, и другие, и третьи, которых не разглядеть – сидели прямо на полу, либо на плетеных ковриках, принесенных с собой.
Каллистос выбрал местечко посуше и устроился там.
На низком подобии подиума стоял человек в темно-красном плаще. Рядом с ним – большой глиняный кувшин. Человек, его звали Левкипий, был молод, моложе хозяина таверны «Под занавеской». Пожалуй, среди самой разношерстной публики, собравшейся здесь, не было лишь стариков. Оттого и обстановка была своеобразная. Ничуть не похожая ни на торжественные обеды Дания, ни на заседания городского суда, ни на собрание бродячего легиона, осиротевшего после крушения Рима… вообще ни на что. Каллистосу здесь невероятно нравилось.
Голос Левкипия был негромок, но заполнял всю огромную пещеру, каждый ее уголок. Неизвестно почему, звук в пещере вел себя отменно. Здесь можно было говорить, не повышая голоса – все присутствующие слышали каждое слово…
– Каллистос здесь, – отметил он, – больше опоздавших нет. Остальные заняты пополнением казны Братства.
– Своей собственной, – подал голос сосед Каллистоса.
– Это все равно, – великодушно отмахнулся Левкипий, – наполняя свой собственный сундук, мы увеличиваем наше общее богатство, ибо все мы – одна семья.
Никто не улыбнулся. Потому что улыбаться тут было нечему, Левкипий говорил сущую правду.
– Если больше возражений нет, вознесем молитву, спарты, тому, в кого кто верит. Неверующие просто посидят тихо и подумают о том, какая тяжкая ноша – жизнь и как облегчает ее вера.
Молились беззвучно, чтобы не мешать друг другу.
– Спешу донести, – продолжил Левкипий, когда разговор с богами иссяк, – что в своем подвале в семь локтей глубиной уважаемый Каллистос прячет двух посланцев из славной Кафы.
– Чего хотят эти мерзавцы?
– Эти, как справедливо заметил наш брат Феликс, во всех отношениях достойные мужи, хотят продать нам зеленых лепешек, сколько можно перевезти за раз на двух осликах.
– Под осликами они имели в виду себя?
– Себя или свою маму, это для нас неинтересно, – перебил Левкипий, – для нас интересны две вещи: цена и сроки. Наши запасы не бесконечны. С тех пор, как Танкар объявил траур по своему дружку Фриму и оставил Акру без крови лозы, дела наши совсем неплохи. Я думаю, что по этому поводу мы могли бы поднатужиться и высказать пару-тройку добрых слов в их адрес. Тем более что один из них уже покойник и похвалить его – дело, угодное богам.
Несколько мгновений все молчали. Потом кто-то глубокомысленно изрек:
– У Фрима последняя жена – красотка. И молоденькая совсем. Надо бы ее…хм… утешить.
– Ну вот, ведь можем же, когда захотим!
На этот раз почтенное собрание сдержанно посмеялось.
– А что случилось с Фримом? – спросил шепотом сосед Каллистоса.
Ответил с подиума Левкипий:
– А случилась с ним неприятность в масштабах вселенной несущественная. Его прирезали на базаре за мгновение до казни на колу.
– Чем же старик так досадил новому советнику?
– Да ничем особенным. Просто и без фантазии попытался его ограбить.
– Ограбить? – изумился кто-то впереди.
– Ну, или убить. Большое дело! Я на месте Тени отнесся бы к этому с юмором… Но Фрима бы все равно казнил.
– Так может, он и отнесся с юмором.
– Это вряд ли. Обычно тот, кто умеет смеяться, умеет и думать. А если бы Тень умел думать, он бы не позволил еверам удрать со всем городским золотом.
– Не со всем, – встрял тот же голос.
– Наше золото принадлежит не городу. Наше золото принадлежит Братству, – отрезал Левкипий, – и сейчас мы теряем время, а значит – теряем золото. Кстати, о золоте. Новый советник, храни его боги для достойной смерти, дал понять уважаемому Каллистосу, что был бы совсем не прочь взять у Братства в долг пару-тройку сундуков серебра.
– Левкипий, ты же хотел говорить о золоте!
– Золотом он тоже возьмет, – заверил Левкипий.
– Но мы будем думать не о том, возьмет ли он, а о том, дадим ли мы, – раздался женский голос, молодой и звонкий, – и о том, что мы за это возьмем, я права?
– Клео, твой ум превосходит твою красоту. А день твоей работы стоит дороже, чем ночь твоей любви.
– Сомнительный комплимент, Левкипий, – рассмеялась девушка.
– Но тебе он понравился? Тогда закончим тереть воздух жерновами. Правила вы знаете. Кувшин здесь. Он пуст. Наполните его и объявите Братству свою волю.
Левкипий сошел с подиума и протолкался через небольшую толпу к человеку, который стоял чуть в стороне и зябко кутался в серый плащ. Наружу торчала лишь темная острая бородка.
– Вы принимаете и женщин? – удивился он.
– А чем они хуже? Мы принимаем всех, обездоленных жадными еверами, – с пафосом провозгласил Левкипий, – с другой стороны, если евер обездолен, то мы примем и его.
– А если он не обездолен, а просто хочет войти в долю?
– Соображаешь. Далеко пойдешь, если не остановят. Мы принимаем всех, кто хочет к нам прийти и сможет остаться. А чтобы остаться, нужно всего лишь сдавать каждую неделю в казну Братства три серебряные монеты.
– А кто не сможет? Железо под лопатку и в море?
– Зачем? – искренне удивился Левкипий, – пусть идет на все четыре стороны. Сам сдохнет с голоду.
Меж тем кувшин наполнялся, а толпа редела. Спарты бросали монеты (серебряная – «за», золотая – «против») и, выполнив долг, покидали пещеру.
– Три монеты от каждого в неделю… Этак вы скоро задвинете Танкара и его вольных торговцев в самый темный угол подвала. А он знает об этом?
– Он умный. Как думаешь, почему он не перерезал горло Рифату, когда боги отдали его Танкару в руки?
У нового члена Братства сделалось лицо человека, узревшего жителей Олимпа.
* * *
– Понимаешь теперь, почему я не перерезал тебе горло? – спросил Танкар.
Они сидели в кабачке «Под башмаком» в одиночестве. Двери были заперты и даже забиты гвоздями, а набор на столе стоял странный: вместо хлеба, мяса, лука и вина большая миска воды и гора льняных тряпок, отстиранных почти добела. Бывший начальник городской стражи старательно смывал чужое лицо, нарисованное поверх своего.
– А я думал, ты пощадил меня потому, что у меня был роман с Вани.
– А у тебя был роман с Вани? – Танкар прищурился. – Я вот сейчас шо подумал: может, я с Левкипием и один справлюсь?
– Не справишься, – Рифат макнул лицо в миску, вынул и замотал головой, отфыркиваясь, как пес. – Он мерзавец, но умный мерзавец. Я подобрался к нему близко, но вряд ли смогу достать так, чтобы самому остаться в живых. А разменивать его жизнь на свою – дороговато, а? Или в самый раз?
– Нужды нет. Он сам сделал за нас почти всю работу. Теперь осталось подождать, пока спарты и Тень начнут делить Акру. А потом отвернуть башку тому, кто останется.
– Так ты и вино для этого?.. – изумился Рифат. – И траур по Фриму?
Рыжий властитель Нижней Акры невозмутимо кивнул.
– Интересно, каково это – быть таким умным?
– Как будто ведешь слепых, – признался Танкар. – Иногда – очень тяжело. Иногда – терпимо. Всегда – интересно. Ты у своего брата спроси. Он тоже знает.
Рифат помрачнел. Карие глаза его как будто закрылись шторами.
– Если он такой умный, почему до сих пор в тюрьме?
* * *
Даний спал беспокойно. Даже не спал – дремал вполглаза. Ночь была прохладной и, против обыкновения, облачной. Утро ожидалось дождливое.
Бывший правитель чутко прислушивался к тишине, гулким шагам охранника в коридоре, лязгу железного засова, тонкой и раздражающе-ритмичной музыке падающих капель с постоянно сырых стен. Он ждал. Спокойно, терпеливо, не впадая в отчаяние, не поддаваясь страху. Отчаиваться было пока рано. А страх существует лишь для тех, кто не знает своего будущего. Даний знал точно: если те, кого он ждал, те, кого он позвал, поставив на кон все, что имел, если они не появятся в ближайшие три ночи, он умрет. Даже если никто его не отравит. Он умрет от голода.
Он ничего не услышал. И не увидел, до тех пор, пока на плечо, укрытое влажным плащом, не легла тонкая, почти невесомая рука и тихий голос не спросил:
– Ты – Даний, заказчик?
Он совершил, наверное, самый великий подвиг в своей жизни – не вздрогнул, непонятным образом совладав с собой.
– Санджи! Вы воистину летучие мыши, бесшумные и видящие в темноте! Хвала всем богам!
– Летучие мыши не видят. Они слышат, – поправил голос.
Теперь Даний разобрал, что рядом с ним подросток или…
– Как тебя зовут?
– А тебе зачем?
– Должен же я хоть как-то к тебе обращаться! Если твое имя – тайна, назови любое, какое тебе нравится.
– Чиони. Меня зовут Чиони.
Девушка! Лет пятнадцати, не больше. Теперь Даний разглядел и красивый разрез раскосых глаз, и пушистые ресницы. Нос, рот, подбородок – все было затянуто плотной черной материей. Девушка была тонкой, но не изможденной худобой нищего, а подтянутой стройностью эфеба.
– К делу, Даний. Кто он? Кого я должна убить для тебя и как ты заплатишь?
– Очень щедро, – улыбнулся Даний, – моя щедрость превзойдет твои самые смелые ожидания, девушка-летучая мышь. Но и задача будет трудной.
– Я слушаю тебя, Даний. Уже давно. Но пока ничего не услышала.
Девушка не сердилась. Она пока даже не досадовала, лишь предельно деликатно напоминала, что время дорого. Она стояла посередине камеры, почти сливаясь с темнотой. Даний второй раз имел дело с Санджи, но в прошлый раз это был пожилой воин. В этот раз прислали девушку. Впрочем, судя по тому, как ловко она миновала три цепи охраны и справилась с довольно сложной системой тюремного лабиринта, Чиони была ловким и опытным бойцом невидимой армии, которая сотрясала государства, меняла царей, как балаганных кукол, возводила и обрушивала храмы. «Общество слияния Земли и Неба» – так они именовали себя, просто и без особых претензий. Даний уважал и боялся этой тайной власти восточных земель. Но кроме них у него ничего не было.
