Текст книги "Ночь - царство кота"

Автор книги: Александр Тарнорудер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Следи, Яков!

– Все в порядке, Арон, не волнуйся.

– Как же, не волнуйся! Он умрет у тебя еще до того как я его зарежу!

– Ну началось! – тихо, одними губами шепнула Ленке другая сестра.

Бихман не сводил глаз с разреза, который споро обрабатывали ассистенты. Видимо, это был один из тех случаев, о которых потом ходили легенды. У Бихмана было какое-то звериное чутье на осложнения и практически не было смертей. Он всегда орал на всех, что у нормального врача нет неожиданностей, что всегда есть симптомы, а уж дело врача их заметить или нет. Очередь к нему стояла на годы. Вот и сейчас Бихман медлил, не начинал, что-то мешало ему, а никто, и Лена в том числе, никак не могла понять, что именно. Она еще раз обвела глазами приборы – все по-прежнему было в норме. Так, да не так, подумала она, и внезапно его тревога передалась и ей.

Боже, надо что-то делать, так не пойдет – Лена с глубоким вдохом подняла глаза вверх и увидела, что перегорела одна из ламп над столом.

– Лампу надо сменить, – проговорила она вполголоса.

– Что-о-о? – переспросил Бихман.

Это было святотатство. В операционной сестры не имели права голоса – понятие «немая сестра» стало нарицательным. Повисла такая тишина, что, казалось, и мониторы перестали пищать.

– Лампу надо сменить, п-перегорела, – заставила себя повторить Ленка.

– Ну так и смените! Что вы меня про лампу спрашиваете! Думаете, забот других у меня нет, кроме лампы?! – Бихман с видимым облегчением отошел от стола. – Что, электрика никто не может позвать, так я сам позову!

Ассистенты натолкнулись друг на друга у селектора. Вокруг Ленки как бы образовался вакуум. Она чувствовала, Бихман обрадовался передышке, но что будет потом, представить было трудно. Лена усилием воли прогнала назойливую мысль, что операционной ей больше не видать.

Дежурный электрик Мух-Мух прискакал в полном операционном облачении так быстро, как-будто дежурил под дверью со злосчастной лампой. Лена даже обрадовалась, что прибежал именно Мух-Мух, то есть по-настоящему его звали Мухаммад абу-Муха, а уж в Мух-Муха его переделала она сама, да так удачно, что за глаза в Рамбаме его иначе уже никто и не поминал. Впрочем, когда Ленке надо было починить что-нибудь вечно ломающееся в квартире, Мух-Мух превращался в Мушку-Мотека или Мушеньку, покорно тащившегося после смены в Кирьят-Ям вместо своего Шфарама, где его дожидались похожая на Сарит Хадад жена и трое дочерей. Поломка обычно занимала Мух-Муха всего на несколько минут, а потом он долго сидел на диване с чашкой остывающего кофе с кардамоном, которым он сам снабжал из Шфарама больничный персонал. Мух-Мух всегда был в курсе, кто с кем, что с большим знанием дела и подробностями выдавал первому готовому слушать встречному, бросал отчаянные взгляды на Ленку, но дальше дело не шло. Получив легкий поцелуй в черную небритую щечку, Мух-Мух, вздыхая, отправлялся в Шфарам, мечтая, что, может, в следующий раз все будет не так.

Лампа вспыхнула заново – замена заняла всего несколько минут. Бихман подошел к столу, взглянул на разрез, потом на стоявшую поодаль Лену, весело показал ей поднятый большой палец, и дело пошло. От давешнего рыка не осталось и следа, и Яшка заметно повеселел. Бихман сменил гнев на милость – фантастика, да и только.

Операция всегда кончается внезапно.

Бихман… Аплодирует ей… Как аплодируют хирурги после операции… Двумя скрещенными указательными пальцами…

Душ возвращает к жизни, смывает слой за слоем, час за часом. Начинают дрожать руки, тело покрывается гусиной кожей под горячей водой, холодеет внизу живота, потом предательски дает под коленки, хочется вывернуть наизнанку горячий кран, но кожа, живущая отдельно, протестует, кожа мешает согреть отдавшее энергию тело. Возвращается сознание, как после наркоза, начинает проникать шипенье текущей воды, струя начинает жечь, появляется запах сдираемой дезинфекцией плитки, и красно-зеленое суконное поле отступает, сменяется бежевой серостью кафеля. До судороги хочется кофе, не сизо-коричневой бурды в плохо помытом стакане, а ароматной арабики в толстого немецкого фарфора белейшей до синевы чашке из детства, долго хранящей тепло.

Одежда – чужая. Невозможно надеть даже секунду ношеное белье.

Из-под закрытой двери в сестринскую раздевалку проникает запах кофе, того самого ароматного кофе, который только они с Катькой и умеют варить в видавшей виды медной обшарпанной армянской джезве. Тихо стучат. Лена рывком распахивает дверь, с намерением сразу разделаться с галлюцинацией, не дав ей возможности захватить себя и унести в прошлое. За дверью стоит низенький дедуля в старом халате и потертых домашних тапках.

– Сюда нельзя, здесь… – начинает Ленка и постепенно соображает, что перед ней ни кто иной, как сам Арон Бихман – светило Рамбама, Израиля, да и всей мировой кардиохирургии.

– Пошли, девонька, посидим, – кивает Бихман через плечо и, не дожидаясь ответа, поворачивается и молча идет по коридору.

Ленка, только сейчас отметив, что она почти на голову выше его, тоже в халатике, покорно идет за ним в его личные апартаменты. Так вот откуда запах кофе, проносится у нее в голове, и чашки, как надо – есть же и в Израиле нормальные люди.

– Садись. – Бихман протягивает Лене чешского стекла переливающийся коньячный бокал с темно-янтарной жидкостью.

Лена скосила глаза на бутылку, повернутую этикеткой в сторону. Бихман, поймав ее взгляд, молча развернул бутылку и, слегка поклонившись, также молча поднял свой бокал. Коньяк был из тех, мимо которых проходят, не замечая, ведь проще не заметить, чем предположить, что можно заплатить такую цену за какую-то бутылку. Нас тоже не лыком подшивали, подумала Ленка, тихо баюкая погрела бокал в руках, пригубила, вдохнув умопомрачительный аромат, приподняла и слегка склонила мокрую голову. Бихман хмыкнул и, похоже, остался доволен.

– Ну, рассказывай, девонька, – Бихман одним глотком выпил коньяк и налил еще.

Лена уставилась на него непонимающе.

– Рассказывай, откуда взялась? Я-то, старый дурак, не догадался, в чем дело, а она тут как тут – лампу менять, кровь, понимаете, на оттенок темнее, гемоглобина в ней не хватает, больной загибается, все вокруг от страха в штаны наложили, а мне, старому дураку, и невдомек почему. Высокий класс! Я же тебя уже почти пять лет знаю, шкуру шить она, видите ли, умеет, и все! А ты же хирург от Бога, как я сразу не догадался, сестра, к чертовой матери, да за тобой хорошая школа стоит, ты же все, что на столе, как хирург читаешь, а не как сестра-недоучка. Выкладывай-выкладывай, не стесняйся, я пол-ШАБАКа перерезал, все равно узнаю. Откуда взялась?

В Израиле Лена оказалась случайно, меньше чем за неделю, при помощи московской милиции, ОВИРа и израильского посольства.

– Гляди, узников Сиона привезли! – мрачно пошутил Артем, когда после часовой задержки к арендованному Сохнутом самолету подъехала милицейская газель, а без пяти часов репатрианты вовсю проклинали этот самый час.

Из газели выпрыгнул старлей и галантно подал руку даме, другой старлей вынес единственный чемодан и галопом потащил в самолет. Дама, оказавшаяся симпатичной блондинкой лет двадцати с небольшим, войдя в салон, остановилась возле Артема и, нерешительно глядя на пустующее рядом кресло, спросила:

– Этот самолет и правда в Израиль летит?

– В Биробиджан, – желчно ответил Артем, – вы что, Казанский вокзал не узнаете?

Через проход радостно заржали. На глазах у девушки показались слезы.

– Темка! Убью! – Катерина перелезла через артемовы ноги и быстро подобрала бутылки с детским питанием, сваленные на чудом оставшееся свободным место в первом ряду, доставшимся им благодаря грудному Мишке.

– Вы садитесь, меня Катя зовут, а вас как?

– Надя…, то есть Лена.

– Вы уж бы решили, девушка, Надя или Лена, пора в вашем возрасте… – начал было снова Артем, но Катькин локоть больно вонзился ему в бок.

– Садитесь, Лена, не слушайте его, он просто мозги отсидел.

Боинг, взвыв, неспешно покатился к началу полосы, пока стюардессы разыгрывали привычную взлетную пантомиму. Надя—Лена кое—как устроилась в кресле и попыталась вслушаться. Слезы по ее лицу катились уже непрерывно. Девица из Эль—Аль принесла воды и какую—то таблетку, мгновенно закатившуюся под кресло. На подмогу примчался еще и парень, но тут самолет взревел, и стюарды—стюардессы послушно пристегнулись по местам. Надя—Лена тряслась, заглушая двигатели стуком зубов о стакан, Артем никогда в жизни не видел, чтобы человека такой колотун разобрал. Кому было хорошо, так это Мишке, впервые в жизни нажравшемуся за счет Эль-Аль израильских детских смесей и мирно спавшему во вделанной в стену люльке. Надя—Лена общими усилиями мало-помалу успокоилась и выдала Катерине, а заодно и Артему, такую историю из собственной жизни, что поверить нормальному человеку было трудно.

Надя перешла на последний курс московского Первого Меда и приложила все силы, чтобы попасть на практику в хирургию Бурденко. Практика как практика: Афган уже позади, а первая чеченская еще не началась – тишь да гладь, генералы ноги на охоте ломают. А кончилась идиллия, когда скорая привезла бывшего афганца, а теперь новорусского бизнесмена Колюню, прошитого швейной машинкой типа Калашников.

– Принимайте поповича, – радостно возопили санитары скорой, завидев гурьбу молодых докторов, высыпавших навстречу.

– Попович – это фамилия? – спросил один из практикантов.

– Попович – это статус, – ответил один из санитаров, – нежилец – это попович, если православный.

Поповича оперировали три бригады, в том числе и студенты, и вытащили с того света к большому удовлетворению госпитального начальства, кафедры хирургии Первого Меда, а также старшего лейтенанта КГБ Толюни, который сам, собственно говоря, Колюню из калаша и разукрасил. Впрочем, радовался Толюня не чудесному спасению человеческой души, а возможности допросить единственного оставшегося в живых свидетеля грандиозной аферы с якобы списанным вооружением. Пока Колюня смотрел навеянные наркозом несколько затянувшиеся сны, Толюня успел по уши влюбиться в молодого хирурга Надежду, и вызвался круглосуточно дежурить у постели недострелянного.

Очнулся Колюня на третий после операции день, или он только делал вид, что находился три дня в коме, воспользовавшись своими спецназовскими афганскими трюками, но в злосчастный момент, когда он открыл глаза, Надя была в комнате одна после смены бинтов.

– Ты – моя, бля буду! – услышала Надя неожиданно отчетливо произнесенные слова и, в первый момент, не поняла, откуда они.

– Слышь, коза, как звать, моя будешь, – Колюнины губы почти не двигались, он говорил, словно мумия.

Надя бросилась в корридор, где попала прямо в объятия ошалевшего от двойной радости Толюни, не знавшего, чему радоваться больше – то ли пробуждению подследственного, то ли несказанной удаче с Надей, которую Толюня успокоил, как мог, и ринулся выполнять свой служебный долг. Но несмотря на все заверения Толюни, история имела продолжение. Через какое-то время Надежда заметила за собой откровенно нахальную и неприкрытую слежку, начинавшуюся от дома и не отпускавшую на протяжении всего дня. Толюня поклялся, что ни один посетитель к Колюне не просочился, только КГБ да бурденковский персонал, и пообещал разобраться с гадами. Ни этого, ни других обещаний Толюня выполнить не успел.

На следующий день прямо с утра Надю вызвали в кабинет начальника госпиталя, где были ее завкафедрой, декан и несколько довольно старших офицеров. Из КГБ, как ей сразу же и объяснили. Очень быстро выяснилось, что Толюню нашли утром с простреленной головой, а в записной книжке Надин адрес и телефон. Беседовали очень приятно, степенно и уважительно, как Надя потом сообразила, почти как с вдовой коллеги. За всеми разговорами и расспросами она и думать не думала о своей дальнейшей судьбе, когда вошел еще один офицер и что-то шепнул старшему. Тот выслушал, не проронив ни слова, не сделав ни единого жеста, и наблюдательная Надя заметила лишь напрягшиеся скулы.

Все вышли, оставив ее одну минут на двадцать. Когда Надя попыталась пойти в туалет, ее вежливо попросили подождать несколько минут. В уборную Надя попала под бдительным двойным женским конвоем, тщательно проверившим все кабинки, раковины, шкафы и сливные бачки.

– Вы что, всюду меня сопровождать будете, и дома тоже? – раздраженно спросила Надя, но ответа не получила.

Очутившись опять в кабинете начальника Надежда почувствовала, что атмосфера изменилась радикально – институтские остались, а из КГБ были все другие, новые. И все смотрели на нее, но сразу же отводили глаза. Ну вот, доигралась, подумала она, теперь еще и в связями с мафией обвинят, да и в смерти Толюни – наверняка у него все записано было, и что Колюня трепал, да и сама не молчала.

Надю усадили, и к ней сразу подсел молодой полковник.

– Вы, Надежда, без пяти минут хирург, поэтому я скажу вам все сразу и без околичностей – утром по дороге на работу вашу мать сбила машина. Насмерть. Нам только что сообщили.

В первый момент Надя не поняла, что ей сказали – на языке вертелась заготовленная фраза, что все – чушь и Толюню она любила как родного, только не спала, а козла этого мафиозного знать не знает. Надя так и осталась сидеть с открытым ртом, не издав ни звука, чем воспользовались давешние туалетные сопроводители, запихнув рот таблетку и дав запить.

– Где? – только и смогла пробормотать.

– Рядом с работой, номера никто не заметил, да и по марке у нас неясность. Следов торможения нет, водитель не остановился – убийство почти наверняка.

– За что?

– За вас, милая девушка, я полагаю, больше поводов нет.

– Но…, – тут Надя выдала заготовленную фразу и вырубилась – то ли от нервного напряжения, то ли таблетка подействовала.

Последовавшие до посадки в самолет события Надя помнила смутно, наверно сказывались таблетки, какими ее пользовали сопровождавшие повсюду лица. Отец давно где-то затерялся, а в КГБ, узнав, что бабка была еврейкой, предложили немедленно исчезнуть в Израиль, а потом в любую страну по выбору. Надежду Петровну Тимофееву снабдили документами на имя Елены Пинхасовны Блюминой, что было на четверть правдой, и дипломом хирургической сестры с опытом работы в Бурденко, что получило немедленное и безоговорочное признание в Израиле и в «Рамбаме».

14

– Чемоданы кто укладывал?

– А что, плохо уложены? – Катерина изобразила искреннее недоумение.

Девица из службы безопасности запнулась и внимательно на нее посмотрела. Катерина демонстративно оглядела свои потрепанные чемоданы. Девица принялась демонстративно листать катеринин паспорт.

– Скажите, пожалуйста, кто укладывал ваш багаж?

Так-то оно лучше, подумала Катерина.

– Я. (Черта с два я укладывала, муж у меня на что?)

– Скажите, пожалуйста, вам кто-либо передавал какие-либо предметы?

– Нет. (Как же, как же, полчемодана всякой дрянью забита!)

– У вас есть российское гражданство?

– Нет. (Не твое собачье дело, по какому паспорту я московскую таможню буду проходить.)

– Приятного полета, – девица добралась в катеринином паспорте до полудюжины въездных-выездных отметок.

– Спасибо, – Катерина двинулась к стойке регистрации Эль-Аль.

Она с отвращением оглядела очереди в кассы дьюти-фри и пошла разыскивать кресло подальше и потише. Где там – в августе потише только в багажном подбрюшье самолета, но никак не в Бен Гурионе. Хорошо, что Мишку дома оставила, подумала Катерина, только его здесь не хватало. Просто не захотелось везти его в Москву, не захотелось и все тут! Да и Артему надо бы отдохнуть, а то еще год без отпуска пропахал бы, а так с Мишкой пару недель посидит, не будет дышать нефтезаводной дрянью. И в Москве спокойнее будет – Мишка только Михал Давыдыча боится, а с остальными что хочет делает, а из ее родителей, и не видевших его почти что, и вовсе веревки совьет.

В «Боинге» ей досталось место у прохода рядом с мужиком с огромным кольцом на мизинце и его женой у окна. Несмотря на присутствие жены, мужик пялился совершенно непристойно, и Катерина отвернулась в сторону. Но передышки хватило ровно до следующей порции пассажиров – через проход на нее залыбилась еще более отвратительная харя, и пришлось просто закрыть глаза и притвориться спящей. Спать не хотелось совершенно – хватило четырех предутренних часов, и в голову полезли разные дурацкие, неподходящие к обстановке мысли. Девку хочу, подумала Катерина, походить бы несколько месяцев с пузом – не лупились бы эти жлобы.

А все-таки усталость взяла свое, и Катерина проспала почти до самой Москвы, пока Московский Военный Округ не надавил на уши тройным кольцом ПВО. Судорожно сглатывая, Катерина, наконец, призналась себе, что она не хочет в Москву, что она боится этого города, этой страны, они ей чужие, несмотря на почти тридцать лет жизни. Школа, институт, бульвары, метро, дом, родители – ничто не могло ни на сантиметр придвинуть поближе отторгнутую навсегда действительность. Она боялась этой встречи с Россией, чужой, в общем-то, страной, всегда бывшей ей чужой, холодной, колючей, неласковой, вытесненной из повседневной жизни уже почти семь лет, временным (или постоянным?) местом прописки родителей, воспоминанием детства, не всегда приятным, но всегда детства, с налетом тайн и надежд.

Она боялась этой встречи, повторения былых страхов, страхов молодости, она совсем не хотела, чтобы Мишка почувствовал ее беззащитность, растерянность, незнание действительности. Франция, Англия – это другое, везде одни и те же правила, России неписанные, странные в этой азиатской стране, с завидным постоянством ею отторгаемые, такие естественные в любом другом месте, но только не здесь.

Паспортный контроль одним своим видом вызывает чувство вины, ощущение беззащитности перед органами, душное воспоминание о начале восьмидесятых, связанных с безысходностью. Хочется сразу сдаться властям, непонятно почему и зачем. Черт с ним, с паспортом, хотя вот оно, российское гражданство, не надо платить лишнюю сотню долларов – только бы не иметь с ними ничего общего – но и израильский паспорт не дает чувства уверенности. А за дверями объятия, поцелуи, слезы, причитания – все как положено в приличной еврейской семье.

«На-хер! На-хер!» – кричали пионеры и махали красными галстуками.

Странный вид имеет Москва после семи лет отсутствия. Странно после новой «Тойоты» сидеть в старенькой дребезжащей «девятке», которая одна, пожалуй, не изменилась. Слева прошлое – справа настоящее, или нет, справа прошлое – слева настоящее. Катерина запуталась в действительности, махнула на все рукой и решила ничему не удивляться и ни на что не реагировать. «Когнитивный диссонанс» – пришло на ум модное слово. Москва?! Москва!? – никуда от нее, чертовки, не денешься, подумала Катерина и неожиданно почувствовала себя дома. Просто она попала в параллельный мир, в котором тоже был ее дом, совершенно другой мир с совсем другими законами физики. А самолет – это, как его, трансгрессивный туннель, шагаешь и попадаешь в другую действительность, но и та прошлая действительность не менее реальная, чем эта, и жизнь в ней – совсем другая жизнь.

Западло коренной москвичке ходить по Москве туристкой, да что поделаешь, нужно какое-то время пересилить собственные воспоминания. Непросто шагнуть из девяносто первого в девяносто восьмой, да еще в Москве. Кто пробовал, тот поймет, а нет – нечего и объяснять. Выбравшись из метро Кропоткинская, Катерина не сразу поняла, где она находится: выход из метро окружали пестрые торговые павильоны, а вместо привычного бассейна «Москва» сверкали свежей позолотой купола храма Христа Спасителя. Большущий щит призывал граждан раскошелиться и жертвовать деньги на храм. Храм еще не открыли, вовсю шли отделочные работы, и Катерина решила, что раскошеливаться она не будет. Солнце уже припекло довольно порядочно, и выходить к реке на набережную не захотелось. Она медленно шла по Гоголевскому бульвару в направлении Никитской, в тени все тех же деревьев, мимо все тех же пенсионеров на скамейках, голубей, как в каждой приличной европейской столице. Господи, можно наслаждаться этим городом, когда не надо бороться за существование, когда август все же август, но нет изнуряющей средиземноморской жары, кусок пластика в кармане – современные деньги, пока еще редок в местном пейзаже, и можно позволить себе многое, играть иностранку, хоть морда все равно выдает, а все-таки приятно. И Гоголь, подумала Катерина, зайдя в знакомый дворик, сидит все там же, не поперли еще охальника русской жизни – старый сидящий печальный Гоголь был ей, как старой москвичке, дороже нового, победно стоящего. Никитский бульвар завершился одноименными воротами, театром и площадью, начался Тверской, и она, наслаждаясь тенью и родной настоящей старой московской архитектурой, медленно приближалась к ярко освещенному солнцем Есенину, вокруг которого носился молодняк на роликах.

– Катька!?? – прозвучал голос где-то сбоку.

Катерина оглянулась, но не признала его обладательницу. На скамейке поодаль от памятника под деревьями примостился ряд старух в платках, а довольно молодой женский голос не вязался ни с одной из них.

– Катька, это я, Таня!

Голос принадлежал крайней старушке, то есть, как теперь поняла Катерина, еще не старой женщине, сидевшей с краю.

– Танька?

– Да я. Я!

«Черт!» – подумала Катерина, только Таньки не хватало для полного счастья – такой день испортить. Танька Черноус была ее закадычная подруга на первом курсе, с которой они потом вдрызг разругались. Умненькая девочка, дочка лимитчицы из Курска, Танька легко прошла в престижный московский ВУЗ и сразу приступила к выполнению своей сверхзадачи. «Я здесь не останусь, Союз – это не для меня», – заявила она Катерине, признав в ней еврейку чуть ли не на первой лекции. В семьдесят девятом это было модно, евреи еще почитались надежным средством передвижения, и в нефтяном ВУЗе раскинуть сети ничего не стоило. В восьмидесятом, когда все круто изменилось, Танька резко порвала с их невыездной компанией, и не только порвала, но сменила вектор на прямо противоположный и связалась с палестинцами. На лекциях и семинарах ей устраивали обструкцию, комсомолка Черноус жаловалась на бюро организации и в партком, но пала жертвой советской пропаганды, считая всех арабов богатыми шейхами нефтяных эмиратов. Танька трепала всем встречным о скором замужестве, но палестинцы спешку за хорошее качество не считали, что, впрочем, не мешало им пользоваться ее энтузиазмом в постели.

Где-то в середине четвертого курса Танька исчезла – ходили слухи, что ее убили из ревности какие-то арабы, потом говорили, что не убили, а только покалечили, потом, что Танька сама, на любовной почве, пыталась покончить с жизнью, но неудачно. Истина оказалась гораздо прозаичнее, ее прижало машиной к стене, совсем легко, на первый взгляд, но потом оказалось запущенное повреждение позвоночника, и Танька Черноус постепенно оказалась прикованной к креслу. После долгого перерыва она появилась только на госэкзаменах, в кресле, в сопровождении мамы – арабы, ясное дело, отвалили.

Катерина почувствовала себя виноватой, она только сейчас заметила стоявшее сбоку за скамейкой инвалидное кресло и поняла, что оно – танькино.

– А мне врали, что ты уехала, – это были первые Танькины слова, когда Катерина примостилась рядом на краю скамейки.

– Я и уехала.

– Да бро-ось ты-ы! – протянула Танька. – Шмотки и здесь можно купить.

– В Израиль. Я сейчас просто в отпуске, предков навещаю. Может, паспорт показать, если не веришь?

– Покажи! Никогда еврейский паспорт не видела.

Покопавшись, Катерина протянула ей паспорт. Танька осторожно взяла в руки свою былую мечту жизни.

– А я тоже в Израиль еду ровно через две недели, тридцатого, не веришь? – она небрежно протянула паспорт обратно, и Катерина, под настороженными взглядами остальных, настоящих бабок, убрала его в сумку.

– Тур или в гости к кому?

– Ты не поверишь – почти детективная история. Меня Набиль разыскал!

– А кто это, Набиль?

– Как это кто? Жених мой бывший. – Танька была уверена, что пол-Москвы, или по крайней мере «керосинки», просто обязаны знать палестинца Набиля Абуда – Танькиного жениха. – Долго разыскивал, мы ведь с маманей переехали, и телефон поменялся. А нашел. Он теперь в Палестинском Государстве большой человек.

– Ну, уж, – Катерина скривилась, – нет такого государства, только автономия есть, а про Абуда я ничего не слышала…

– Нет, так будет, а Набиль в какой-то тайной службе работает, засекречен.

– И он тебе это сразу с ходу рассказал?

– А что? Я ему не чужая.

– Так все пятнадцать лет и разыскивал?

– Семья у него, жена, детей пятеро, а тебя, говорит, забыть не могу.

– И это он тебя к жене и пятерым детям в гости приглашает?

– Не в гости, а лечиться, говорит, спину тебе вылечим, за счет государства, как помогавшей движению. Теперь, говорит, такое лечат, лазером.

– А где он живет, твой Набиль, в каком городе?

– Он называл какой-то, но я не запомнила, название какое-то чудное, жерех – не жерех, не помню.

– Иерихон?

– Во – во, похоже, только он как-то по-другому произнес.

– Джерихо?

– Нет, по ихнему как-то, ну да черт с ним. А ты-то как, где работаешь?

– В банке.

– Здорово! Они же такие бабки платят! Надо же, в Израиле и в банке! У тебя машина – иномарка, небось.

– У нас все иномарки, Израиль своих не выпускает.

– Дела…

– А ты как, работаешь где?

– Какая там работа, здоровым не хватает. Как социализм отменили, так все и покатилось. У меня пенсия, первой группы, маманя тоже уже два года к зарплате пенсию получает – живем. Нам много не надо. Набиль обещал кресло новое купить, ортопедное, с этим, говорит, старым, неудобно на людях показаться. А ты где живешь?

– В Хайфе.

– А что не в Тель-Авиве, квартиру там дали, что ли?

– Какое там дали, сами купили, три комнаты.

– Это ж какие деньги надо иметь…

– А у нас и нет.

– А на что купили тогда?

– Ссуда из банка, теперь выплачивать почти всю жизнь.

– А Хайфа – это где, к северу от Иерусалима или к югу?

– На север, а что?

– Да Набиль говорил, что он к северу живет, может я в гости заеду, пригласишь?

– Конечно, приглашу, – Катерина не верила ни одному Танькиному слову. – Когда, ты сказала, летишь?

– Тридцатого. Компания еврейская, смешно так называется Алаль.

– Эль-Аль.

– Во-во, правильно, Элаль. Хочешь, билет покажу? Я его с собой ношу, а то никто не верит, бабульки, вон, даже и сейчас не верят, говорят, вру, а они кроме билета на электричку да на трамвай ничего не видели.

Танька проворно вытащила из сумки довольно уже засаленный билет и протянула Катерине. Билет был действительно на тридцатое августа, на рейс Эль-Аль в Тель-Авив и обратно. Тот же полет, что и у Катерины. Выпущен в Израиле каким-то агентством Нассер Турс. Обратной даты не было. Ну да, понятно, подумала Катерина, лечение непонятно сколько займет. Понятно – непонятно, понятно – непонятно… Сказать, что летим одним рейсом или не надо? Лучше не надо, только в Шереметьево надо быть начеку, а там, может, пронесет – в самолете не встретимся. Как же, не встретимся, самолет-то небольшой, неудобно получится. Наверное, стоит прямо сказать, что вместе летим.

– Брывэт!

Катерина вздрогнула: к ним подошел чернявый парень в хороших кроссовках, джинсах и клетчатой рубашке, похожий на азербайджанца, если бы не был арабом. Внешность вполне рыночная, оглядела его Катерина, если бы не это знаменитое арабское «б». Только вот грузинский акцент зачем?

– Познакомься, Махмуд, это моя институтская подруга Катерина. Катерина, это Махмуд.

– Махмуд. – Парень оглядел Катерину с интересом.

Начинается, подумала Катерина, ничего не ответив.

– Ну, мне пора, – Катерина решительно встала, поблагодарив судьбу за вовремя прерванный разговор, – счастливой поездки.

– Пока, может свидимся еще когда, – Танька схватила Махмуда за руку. – Ну что, Махмудик, готово?!

– Готово. Бойдем, сядешь, скажешь, если что не так. Нэт, лучше тут сыды.

Оглянувшись, Катерина увидела, как Махмуд махнул кому-то рукой, и с проезжей части через переход прямо на середину бульвара вскарабкался миниван-мицубиши. Бабки гомонливо запротестовали.

– Дэвушка, ынвалыд, хадыт не может, ныкто бомоч не хочэт, адын Балэстын бомогает, совест нэ у кого нэт. – Махмуд, как и положено, сам перешел в наступление.

Еще двое, одетых в ту же униформу, что и Махмуд, откатив дверцу минивана вытаскивали новое инвалидное кресло. Тут же появилась милиция, только в какой-то другой, новой форме, и потребовала у обитателей минивана документы. Танька, заметив, что Катерина еще не совсем исчезла из вида, принялась делать отчаянные жесты. «Ну, уж нет, – сказала себе Катерина, – только милиции мне не хватает для полного счастья», – она махнула Таньке в ответ и пошла дальше по бульвару.

Какой-то сюр, подумала Катерина: через двадцать лет палестинцы отыскивают заморочную дурочку, чтобы везти ее в Израиль лечиться, оплачивают билет, лечение, пребывание – не бывает. Так не бывает! Или они хотят получить с этого какие-то политические дивиденды? Раструбить всему свету – смотрите, мол, какие мы гуманисты, а не террористы совсем. Но почему именно русская девка, а не из какой-нибудь Рамаллы или Шхема, или Шуафата, например, или Джебалии? Катерина догуляла до Сретенского бульвара, вышла на Чистые Пруды, но так и не решила головоломку. Она спустилась в метро, чтобы ехать к себе на Ленинский, но вдруг, замешкавшись, чуть не наткнулась на клетчатую рубашку. Ту самую клетчатую униформу арабских хлопцев из минивана. Глупости, подумала Катерина, совпадение, но неприятный осадок остался. Она вышла из вагона на «Ленинском проспекте», направляясь домой, в тот самый сталинский дом, где бывший магазин «Спартак», как боковым зрением снова заметила клетчатую рубашку.

Катерина испугалась, то есть по-настоящему испугалась. Она выбралась на поверхность через дальний выход и шла по направлению к дому, отчаянно размышляя, что предпринять.

– Слежка? – спрашивала она себя саму.

– Но зачем? – не могла она ответить на поставленный вопрос.

– Или показалось? – следовало с одной стороны.

– Но столько одинаковых рубашек – это слишком! – отвечали с другой.

– Эксперимент? – спросили с одной стороны.

– Эксперимент! – ответили с другой.

Переход от бывшего магазина «Диета» к бывшему магазину «Спартак» занял целую вечность. Назойливо продавали какие-то газеты, назойливо совали какие-то листовки и брошюрки, назойливо просили милостыню. Катерина, превозмогая себя, (уж лучше поверху, никогда больше через этот переход) добралась до той стороны Ленинского, быстренько, перескакивая через ступеньку, выпрыгнула наружу и спряталась над лестницей за двумя телефонными будками.