Текст книги "Выбор профессии"
Автор книги: Александр Соловьев
Жанры:
Деловая литература
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
И предмет свой – математику – преподает, похоже, совсем не так. Не то чтобы неправильно – все-таки учитель года. Но все-таки как-то по-другому: «Школьная математика – особенная наука, к «реальной» математике никакого отношения не имеющая».
...
Центр школы – это уроки, взаимоотношения между детьми и учителями.
Среди его разработток есть одна, которая начинается так: «Мальчик сидел и дрожал. Плакать у него не было сил. Холодный ветер с моря не оставил и следа от городской духоты…» Это история о великом греческом математике, географе и астрономе Эратосфене и его ученике, которого автор назвал Каллимахом (видимо, в честь учителя Эратосфена). А еще это – история о простых и «сложных» (составных) числах, алгоритме («решете Эратосфена») и нахождении длины меридиана.
В другой методичке изложен способ доказать теорему о сумме углов треугольника («вечная проблема на начальном этапе преподавания геометрии в школе состоит в том, что ученики никак не возьмут в толк, зачем нужно доказывать и без того совершенно понятные вещи, при этом еще и опираясь на гораздо менее понятные») в виде… своего рода спектакля, в котором ученики играют роли сторон и углов этого треугольника, «рисуя» саму теорему и ее доказательство своими перемещениями в пространстве.
А еще он совершенно не считает учителя главным, стержневым человеком в школе: «Стержень – это что-то, что возникает между ребенком и учителем. А учитель в современной школе должен играть некоторую подчиненную роль. Он не может быть самодостаточен, иначе будет сорок лет транслировать некий опыт, который был заложен в него в пединституте. Это неправильно, сейчас жизнь очень сильно меняется».
Да и самой школе он как будто не доверяет, сомневается в ее возможностях: «Вклад школы в образование ребенка – гораздо меньше, чем вклад семьи. Практически на порядок. Если брать детское чтение, то от того, как с чтением обстоят дела в семье, зависит гораздо больше, чем от любой школьной методики… В конце концов, не слишком ли школа самонадеянна? Разве она учит ребенка? Не родители? Не он сам?»
Порой кажется, что он не только сам толком не знает, чему же учат в школе, но и обвиняет в подобном невежестве своих коллег. Всех, скопом: «Сейчас модно считать, что учитель должен учить ученика учиться. Это звучит как формула. И говорит о том, что сами учителя толком не понимают, что это такое – учить учиться. Хотя бы потому, что критериев проверки результатов этого обучения просто нет. Знания формулы поиска корней квадратного уравнения проверить можно, а вот с этим «умением учиться» как поступить?»
Так что ничего удивительного в том, что «карьерным педагогам» Михаил Случ доверяет не до конца, нет.
«Дети выходят из школы достаточно рано, в «полубессознательном состоянии» поступают в педвуз и потом чуть ли не в таком же «приплывают» учителями на работу. Гораздо лучше, когда человек уже в относительно зрелом возрасте такое решение принимает сознательно», – понятно, что он не лукавит, отстаивая преимущество своего опыта прихода в педагогику. И с его доводами спорить неимоверно трудно.
...
«Учитель в современной школе должен играть некоторую подчиненную роль. Он не может быть самодостаточен, иначе будет сорок лет транслировать некий опыт, который был заложен в него в пединституте».
«Учителя в массе своей имеют крайне ограниченный жизненный опыт помимо школьного». Такой учитель серьезно рискует получить от учеников жесткую и хлесткую оценку неудачника. Причем неудачником, лузером, он будет именно потому, что он – учитель и никогда не пробовал стать никем иным. А поскольку «педагогическая профессия не очень карьерна», единожды став учителем, ты остаешься им навсегда. Нет понятия «учитель высшего звена» или «топ-учитель». Даже «старшего учителя» не бывает (хотя «старший преподаватель» по тарифной сетке получает больше, чем просто «преподаватель»).
И это при том что в обществе отношение к профессии учителя всегда оставалось как минимум достаточно уважительным. До недавнего времени, правда, это общественное уважение должно было как-то заменять приличную зарплату, но сейчас хотя бы в крупных городах работа учителя оплачивается более или менее достойно.
«Я реально знаю учителей из регионов, которые получают 7–10 тысяч рублей. И это не люди, которые приходят в школу на два часа, отбыть номер. И с этим сложно что-то делать, другое дело, что есть регионы, где и такие деньги являются большим заработком и окружающие получают, может быть, еще меньше»». В невысокой оплате труда учителей Михаил Случ, кстати, видит своего рода «темную сторону» всеобщего доступного образования: «100–150 лет назад образование не было всеобщим и уже только по этой причине являлось некоторой ценностью, которой действительно добивались и за которую во всех смыслах слова готовы были и платить, в том числе и государство».
Более того, с его точки зрения, массовость профессии (а учитель – одна из самых массовых профессий, учителей больше, чем врачей, может быть, даже больше, чем милиционеров, хотя это кажется совершенно невероятным) вообще не предполагает какой-то сверхвысокой оплаты.
С другой стороны, эта же массовость обесценивает многие звонкие фразы об учительстве. К околопрофессиональному пафосу Случ безжалостен. «Говорить о том, что преподаватель – это призвание, глупо. Если мы хотим, чтобы учителей было много, то так рассуждать как минимум странно… Делать ставку на энтузиазм – аморально. Человек может быть энтузиастом пять лет, может быть семь, но потом возникнут вопросы с семьей, с квартирой, с какими-то еще вещами». Настоящая преданность делу возникает не только и не столько на основе энтузиазма.
Казалось бы, массовость подразумевает некую сумму технологий. На первый взгляд, все именно так и есть: «Педагогика – технологическая вещь. Дневник, расписание, домашнее задание. Но это не гарантирует продукт. Результат – качество образования – измеряется не в количестве написанных контрольных или прослушанных предметов».
Конечно, современные технологии позволяют выстроить логистику процесса. Сейчас вполне можно добиться того, чтобы, скажем, 15 ноября все дети мира изучали одно, а 16-го – другое, причем все – одно и то же. Но вот только на практике это не нужно. Ибо не работает. Все современное оснащение школ, все оборудование, каким бы технологичным и наглядным они бы ни было, само по себе обучить не способно.
...
«Говорить о том, что преподаватель – это призвание, глупо. Если мы хотим, чтобы учителей было много, то так рассуждать как минимум странно».
Так что при всей своей подчиненности учитель, педагог – главная часть учебного процесса. И работа его становится все сложнее.
С одной стороны, образование делается все более универсальным. Сто с небольшим лет назад уже начальное образование – гимназии и реальные училища – во многом (если не во всем) определяло дальнейший жизненный путь человека. Поколение-два назад эта функция постепенно от школы переходила к училищам и вузам (пошел в техникум – будешь рабочим, в технический вуз – инженером, в гуманитарный – филологом, журналистом… или учителем). Сейчас же даже высшее образование далеко не всегда определяет профессию. «Образование оказывается элементом базового оснащения человека, а вовсе не каких-то систем знаний (не дает окончательного, достаточного для овладения профессией инструментария)», – немного туманно комментирует Михаил Случ.
При этом спецификация все-таки необходима. И предметная, и «возрастная». Учитель-предметник, выпускающий класс из профильного лицея, – один аспект профессии, учительница начальных классов – другой.
Учитель начальных классов формирует социальный профиль ученика, его привычки, причем не столько через объяснения, а личным примером, не «через голову, а через действия». Учитель старшей школы может не уметь красиво писать на доске или заполнять журнал каллиграфическим почерком. «В этом смысле он может быть больше похож на врача (каракули врачей – притча во языцех) – не это для него главное». Учитель средней школы (где, как замечает Михаил Случ, чаще всего происходит «провал в образовании – в начальных классах учился-учился, а потом как отрезало»), должен обладать совершенно особенными компетенциями.
В подростковую школу невозможно «спустить» профильные определения. Вряд ли стоит ожидать, что пятиклассник готов сознательно определять набор приоритетов взрослой жизни. Возможно, учить средние классы – самое сложное в профессии. Именно там и тогда нужно попытаться максимально «привязать» свой предмет к окружающему учеников миру, делать с детьми что-то, что имеет отношение не только к учебе, но и к их повседневной жизни. Вообще, с точки зрения Михаила Ильича, «сложно представить, что учитель может научить своему предмету, если он не имеет представления о том, как этот предмет может применяться в жизни». И с другой стороны – «сложно быть учителем, не зная тот предметный мир, в котором живут ученики».
То есть ученики должны видеть, что учитель продуктивен, что он владеет не только суммой знаний по предмету, не только набором упражнений из учебника, но может применять эти знания на практике и вне учебных параграфов.
А проверить учителя по-прежнему может (по большому счету) только он сам: «В педагогике ощущаешь внутренне, когда ты провалил урок. Дело не в том, что другой учитель дал хороший урок, а ты – нет. А в том, что ты мог лучше, а не потянул. На конкурсе было задание – беседа с детьми. Она длилась всего 20 минут. И ты понимаешь: получилось, потому что был момент, когда все дети замерли, был момент, когда они начали спонтанно говорить. А ведь нужно понять их состояние – в зале множество незнакомых взрослых, жюри, идет онлайн-трансляция».
И, наконец, самое главное – то самое, что «возникает между ребенком и учителем». То, что, в конце концов, определяет мастерство педагога. «Дело в том, что ученик – это личность, это некий факт. Его невозможно на кривой козе объезжать. Да и не нужно». Если у ученика есть желание учиться, то педагог способен обучить его многому.
...
«Сложно представить, что учитель может научить своему предмету, если он не имеет представления о том, как этот предмет может применяться в жизни… сложно быть учителем, не зная тот предметный мир, в котором живут ученики».
Получается, что профессионализм учителя – это умение мотивировать ученика к учебе или, как минимум, способность не отбить у того желания учиться. Этот вопрос оказывается более важным, чем вопрос методики.
«Учение – это и труд, и радость. В свое время Анатолий Пинский сформулировал для нашей школы девиз: “Школа радости”. То есть вначале учение должно быть радостью. А учитель должен в достаточной степени «заманить» ученика в этот процесс, сделать жизнь ученика радостной, чтобы тот не заметил, оглянулся и «вдруг» понял, что он занимается этим тяжелым трудом? и дальше уже сам пытался в этот труд влезть.
Если он будет из этого труда выпадать, то учитель будет снова его разными способами (в том числе хитростью и манипуляциями) втаскивать».
Вас шокирует, что учитель может и должен быть манипулятором? Михаил Случ готов шокировать вас и дальше: «Я не верю в то, что существует оторванная от предметности отдельная воспитательная миссия школы. Воспитание тем более продуктивно, чем более оно происходит через учебу. При этом школу часто рассматривают как некий институт социального призрения. Не надо, чтобы дети на улице болтались, – давайте дадим им контрольную работу. Это жесткий пример, но в нем нет ничего зазорного. От такого взгляда не нужно прятаться. Я думаю, что многие родители чувствуют себя спокойно, зная, что их дети с восьми до пяти находятся где-то в определенном месте и занимаются определенными вещами. Я думаю, что всеобщее полное образование вводилось во многом как раз для этого…
Одна знакомая учительница была у меня на уроке. Потом говорит: это неплохо, то нормально, но одна вещь у тебя невозможная: дети, глядя на тебя, могут сломать шеи. Умоляю, держи дистанцию – три шага. Я урок запомнил и с тех пор держу дистанцию». Скорее всего, эта история приключилась на одном из первых уроков Михаила Случа. Потому что дистанцию он держит очень хорошо. И вкладывает в это понятие очень много.
В числе прочего – личную ответственность учителя. Педагогика – все-таки вещь достаточно объективная, а наставничество – субъективная. А без наставничества ни одна школа существовать попросту не сможет.
«Есть две известные метафоры об ученике – факел, который надо зажечь, и сосуд, который надо наполнить. Я склоняюсь к тому, что проблема все-таки в большей степени связана с «горючим» для факела, чем с «водой» для сосуда.
Ученик в любом возрасте воспринимает какую-то сумму знаний, но он воспринимает их опосредованно. Личность учителя крайне важна для того, чтобы ученик мог «снять» какую-то методику, какую-то сумму знаний через личность учителя, через подражание, через следование его примеру».
Учитель становится «ролевой моделью» для ученика автоматически, просто по факту своего существования в жизни ученика. «Насколько сознательно учителя это культивируют – уже второй вопрос. Но гораздо более существенный, чем какие-то технологические вещи». Учитель не может не быть наставником, хочет он того или нет. Если не хочет и понимает, тогда ему, скорее всего, не стоит заниматься этим делом: «Проблема даже не столько в том, что он должен быть неким нравственным идеалом, – это отдельная проблема. Дело в том, что он становится неким учебным идеалом. Это факт».
...
Проблема даже не столько в том, что учитель должен быть неким нравственным идеалом. Дело в том, что он становится неким учебным идеалом. Это факт.
Наверное, такому идеалу ученик простит и манипулирование, даже если его почувствует. Не надо только притворяться кем-то другим – особенно не надо притворяться перед учениками. И, пожалуй, стоит помнить о том, что для них учение должно быть в первую очередь радостью и лишь потом – подготовкой к взрослой жизни. Хотя кто сказал, что детей надо готовить к безрадостной взрослой жизни?
«В школе тоже не только радость, есть слезы, есть неудачи. Но я не сторонник такой методики, мол, для того чтобы люди привыкали к кислотным дождям, их нужно поливать с утра, по возможности с пеленок, всякой дрянью, тогда они выйдут лысыми, но закаленными. У меня нет чувства, что лучший способ подготовки к жизни – это лишение пряника или елки и «новость» о том, что Деда Мороза не существует. Важно, чтобы человек, получая от жизни негативные импульсы, откатывался к некоторой стенке, которая его поддержит. Этой стенкой могут быть добрые воспоминания из детства».
А для учителя, наставника такой стенкой могут быть даже воспоминания о своих педагогических неудачах, о бедокурах и хулиганах, манкировавших домашними заданиями до последнего дня в школе: «Когда они потом приходят в школу, я их всегда узнаю. И это узнавание, оно для меня как для учителя очень ценно. Потому что оно дает такой обратный заряд терпения. Эта некая добродетель, в которой учителю приходится постоянно упражняться. Вот видишь ученика, который является абсолютным хулиганом, и тут нужен известный здравый смысл, чтобы понять: ну и Бог с тобой. Через 10 лет ты станешь нормальным человеком во всех смыслах. Может быть, останешься таким же, но вот просто все остальные люди будут на это смотреть иначе. И значит, учителю надо найти силы с некоторым снисхождением относиться к подобным вещам».
Дети Михаила Случа, естественно, учатся в его школе: «Мне важно, что мои дети учатся в моей школе – это некоторый внутренний показатель того, что школа хорошая, что в ней происходит что-то правильное, что в ней комфортно».
Необычный урок
Только что назначенный министр образования Дмитрий Ливанов предложил аудитории сайта «Эха Москвы» помочь с созданием Общественного совета при министерстве. Аудитория отреагировала быстро. На первом месте среди практикующих педагогов (по результатам голосования) оказался учитель русского языка и литературы, редактор журнала «Литература» («Первое сентября») Сергей Волков.
Он стал знаменит в 2011 году, когда смог одним письмом остановить принятие Федеральных государственных образовательных стандартов старшей школы. Открытые письма против проектов стандартов, разработанных по заказу Минобрнауки, были и раньше, в том числе и на Всероссийском интернет-педсовете, но Волкову удалось, казалось, невозможное.
Он и сам не очень верил в то, что у него получится, и в марте с горечью говорил журналисту «Коммерсанта»: «Учителя, как пионеры: они всегда ко всему готовы, особенно к худшему. Их построят и обучат, они построятся и обучатся».
Возможно, это письмо стало главным уроком, который дал Сергей Волков. Не только школьникам – всему обществу. Суть этого урока сводится к тому самому письму на имя президента, премьера, спикера ГД и министра образования:
«Ни с какой точки зрения государству, заботящемуся о своем будущем, не выгодно:
– объявлять предметом по выбору государственный язык, владение которым должно составлять основное базовое умение любого гражданина;
– объявлять предметом по выбору математику, представляющую собой еще один язык, без которого “не говорит” ни одна другая наука;
– объявлять предметом по выбору историю, без знания которой нельзя ориентироваться в современном мире, осознавать свои корни и законы общественного развития, выстраивать стратегию жизненного поведения.
И, наконец, для такой страны, как Россия, является не просто невыгодным, но и противоестественным отказ от обязательного изучения старшими подростками русской литературы, которая по сути и представляет собой Россию в мире и является для граждан страны основой безопасности жизнедеятельности».
...
«Я преподаю в школе, даю уроки – обычные уроки. Поэтому я себя могу честно называть учителем. Вот когда мне начинают рассказывать, что учителями являются те, кто писал стандарт, понятно, что они хотят как-то обелиться. Они в школе были последний раз не знаю когда, наверное».
Письмо это наделало много шуму. И стало своеобразным уроком. Стандарты были признаны недоработанными. Автору письма досталось и уважение, и много неприятностей.
«Если бы я знал, что из этого получится, я бы ничего такого делать не стал. Потому что, конечно, масса потерянного времени. Когда все раскрутилось: бесконечные звонки средств массовой информации, которые сталкивают лбами с разработчиками. Разработчики были агрессивны и напористы – их можно понять. Они ж освоили много денег, а продукт вдруг признается некачественным, причем на самом последнем этапе по вине какого-то, совершено непонятно откуда вдруг взявшегося человека.
Довольно быстро, буквально неделя – дней десять, когда это докатилось до уровня премьер-министра и когда он, помните, отчитал министра за синдром исполнителя. Только тогда стало помягче. До этого момента казалось, что меня просто сомнут. И потом, когда пошли эти подписи, их же надо было обрабатывать. Оказалось, что это огромная непосильная работа, многочасовая. Надо делать сайт, надо их выкладывать. Я никак про это не думал. У меня просто вся семья села за компьютер и теряла свое время и здоровье. А жизнь-то идет, работа есть, в школу надо ходить, домашние дела надо делать…»
С Волковым были не согласны ни директор школы, где он преподает, ни руководство издательского дома, издающего журнал. Но Сергей Волков довел свой урок до конца. Так, как это сделал бы всякий настоящий учитель.
«Я преподаю в школе, даю уроки – обычные уроки. Поэтому я себя могу честно называть учителем. Вот когда мне начинают рассказывать, что учителями являются те, кто писал стандарт, понятно, что они хотят как-то обелиться. Они в школе были последний раз не знаю когда, наверное. А я езжу на метро, я простой человек, у меня маленькая зарплата, и я не хотел ничего от своего письма: не PR, ни денег. Просто думаю иначе. Вот оказалось, что масса людей думает так же и им симпатично к этому примкнуть».
Теперь, когда этот урок окончен, Сергей Волков, наверное, может вернуться к урокам обычным. И рассказать ученикам, например, о писателе Паустовском, который прекрасен. Без всяких стандартов. Без ЕГЭ. Сам по себе.
9. Журналист
Журналист: профессионал, наполняющий СМИ содержанием; журналист собирает, осмысливает и излагает для аудитории информацию о значимых фактах, событиях, людях, явлениях. В России журналистика возникла в 1702 году с появлением по личному указанию и при личном участии царя Петра Великого первой печатной газеты «Ведомости», издававшейся типографским способом. Коммерческая журналистика появилась в России к середине XVIII века.
Сфера деятельности: средства массовой информации – пресса, телевидение, радио, Интернет. Журналисты, ориентированные на публицистическую работу (колумнисты, репортеры), формируют общественное мнение, оказывают корректирующее влияние на решения и действия властей, на коммуникацию между государством и обществом.
Необходимые навыки: высшее образование (не обязательно профильное, журналистское), живой и яркий язык, любопытство, пытливость, настойчивость, принципиальность, аккуратность, коммуникабельность, определенная отстраненность от объекта информации, мобильность.
Галерка власти
Эту профессию называют «четвертая власть». А еще – «вторая древнейшая» (как правило, с усмешкой). А еще – «черновик истории» (гораздо реже – афоризмы издателя Washington Post и Newsweek Филипа Грэма не в широком ходу в России). Для нее придумано множество звонких прозвищ. И немудрено. Мало какая работа может сравниться с журналистикой по степени и, главное, скорости влияния на общество.
Называя журналистику четвертой властью, как правило, имеют в виду именно это влияние. Современная демократия, как известно, предполагает разделение власти на три ветви – законодательную, исполнительную и судебную. Пресса же в такой модели оказывается самостоятельным и независимым общественным институтом, который участвует в управлении обществом параллельно с этими ветвями, формируя общественное мнение, играя роль дополнительного грузика в системе сдержек и противовесов.
Такое представление о профессии – далеко не новость. Родом оно не из Америки, как могло бы показаться из описания, а вовсе даже из Англии. Понятие «четвертая власть» древнее, чем викторианская эпоха, во время которой пресловутое общественное мнение было едва ли не самым страшным инструментом в руках того, кто это самое мнение формировал и контролировал.
Три другие «власти» – это «владыки духовные» (епископы и архиепископы), «владыки светские» – палаты лордов и палата общин английского парламента. Галерея в здании парламента, по сути – галерка, где располагались освещавшие деятельность парламентариев репортеры, и получила в 30-х годах название «четвертой власти».
...
«Некогда у людей были орудия для пыток. Теперь у них есть Пресса… Сейчас журналистика – единственная власть. Она проглотила остальные три… В Америке президент правит четыре года, а журналисты вечно».
Название быстро прижилось. Через полвека Оскар Уайльд писал: «Некогда у людей были орудия для пыток. Теперь у них есть Пресса… Сейчас журналистика – единственная власть. Она проглотила остальные три. Членам палаты лордов, епископам и членам палаты общин нечего сказать. За них говорят журналисты. В Америке президент правит четыре года, а журналисты вечно». Звучит вполне современно, не правда ли?
В советской журналистике это название появилось в конце 80-х годов и тоже прижилось быстро, хотя и не до конца. В понимании советских журналистов модель «четвертой власти» означала не совсем то, чему учат американских студентов. В отечественной журналистике были свои традиции. И в царской России, и в Советском Союзе газеты (а потом радио и телевидение) занимались не только информированием публики или формированием достоверной картины реальности, но агитацией и организацией масс во имя истинных ценностей и идеалов.
Высшее призвание журналиста, по словам корифея советской международной журналистики Всеволода Овчинникова, профессионала «лютого, тертого, опытного» (еще лет 25 назад человек, не читавший «Ветку сакуры» и «Корни дуба», не мог считаться интеллигентным), «тянуть вверх планку духовных запросов общества». Ему вторит другой мэтр – «известинец» Альберт Плутник: «Журналистика должна служить для осмысления со бытий…»
После развала СССР новое время потребовало новой журналистики. У молодых не было страха перед властью (хотя и старики не являлись, конечно, все поголовно конформистами), они писали и выступали по формуле «что в уме, то и на языке». Это вполне соответствовало духу времени, напору событий и морю новой информации: когда журналисты старой школы пытались все взвесить и оценить, молодежь спасала вера в факты, переводные учебники по экономике и политологии и открытость к коммуникации.
Так рождалась «журналистика факта». В конце 80-х появился «КоммерсантЪ». В основном на работу туда брали специалистов по экономике, финансам, криминалу – и учили их писать. Требовались те, кто разбирается в предмете, а не те, кто умеет красиво складывать слова. Это было новое поколение журналистов, и, как часто бывает, «молодежь» не очень-то понимала «стариков» и их методу.
Вот Альберт Плутник: «Эта фактическая, информационная журналистика испортила читателя. 17, 18, 19, 20 погибло… Этой отрубило ногу, этому – руку. Форма отвлекает от сути».
«Старикам» было нелегко. Валерий «Дракон» Дранников, трудившийся в «Комсомольской правде» и в «Гудке» (в СССР словечко «культовый» входило только в лексикон атеистического агитпропа, но сегодня эти газеты называли бы именно культовыми), называвший себя единственным журналистом, успешно вернувшимся в профессию через 19 лет, так говорил о своих трудностях «переходного периода»: «Родилась совершенно новая журналистика. Когда я был молодой, не было цветных телевизоров. Были черно-белые. И мне хотелось в своих заметках, чтобы читатель видел в цвете то, о чем я пишу. Поэтому для меня была очень важна образность, язык. Меньше информативной части. Больше литературно-художественной». Но пресса перестала быть коллективным пропагандистом, агитатором и организатором – издателям это было не нужно.
«Дракон» иронизировал над молодыми звездами цеха: «В «Коммерсанте» (в середине 90-х. – Прим. сост .) создают корпус спецкоров. Дают им оклады по восемь тысяч долларов, и все их ненавидят! Я ходил и старался научиться их взгляду на мир… Я был дядькой при них. Придумывал темы. Пробивал их заметки.
...
«Журналистика должна служить для осмысления событий. Эта фактическая, информационная журналистика испортила читателя. 17, 18, 19, 20 погибло… Этой отрубило ногу, этому – руку. Форма отвлекает от сути».
Вообще-то «старики» прекрасно понимают, что новое время требует новых песен. Ибо журналистика прежде всего отражает состояние общества и лишь во вторую очередь формирует настроения в нем. Всеволод Овчинников говорил: «Вернуть насильственно старую журналистику не получится. Если общество придет к убеждению, что журналисты – это все-таки просветители и то, что они говорят, должно делать людей зорче, мудрее, добрее, обогащать читателя… Тогда, может, что-нибудь выйдет. Но для этого должна сформироваться потребность в такой печати. А ее пока нет. Это вопрос и к власти, и к гражданскому обществу».
Азбука факта
Однако, если присмотреться повнимательней, не так-то уж и велика эта разница между «стариками» и «молодыми», между «журналистикой просвещения» и «журналистикой факта».
Вот говорит Всеволод Овчинников: «Для того чтобы журналист в нынешних непростых условиях мог сохранить право говорить своим голосом, он должен найти такую нишу, где он был бы более компетентен, чем его аудитория. На один порядок, чем аудитория, и на два порядка, чем его начальство». Чем не журналистика факта?
А вот Леонид Парфенов: «Журналистика как ремесло – это сумма приемов, почти штампов, и гораздо важнее, чем ты владеешь, кроме них. Сплошь да рядом “лучшими по профессии” оказываются выучившиеся журналистике историки, переводчики и даже кандидаты биологических наук…» Чем не журналистика просвещения?
...
Для того чтобы журналист мог сохранить право говорить своим голосом, он должен найти такую нишу, где он был бы более компетентен, чем его аудитория. На один порядок, чем аудитория, и на два порядка, чем его начальство.
Известный тележурналист Аркадий Мамонтов (автор разоблачительных фильмов, прежде всего «Шпионы», из цикла «Специальный корреспондент»; в этой картине он рассказал об операции российских спецслужб, разоблачивших сотрудника посольства Великобритании, собиравшем сведения с помощью спецприбора, замаскированного под обычный камень): «Своим словом, своей работой надо поднимать страну и поэтому освещать и успехи, и провалы». Чем не агитпроп?
А «сумма приемов» остается все той же. Журналист пишет прежде всего о людях, разговаривает с людьми, информацию получает от людей, его статьи читают тоже люди. Поэтому основа работы журналиста – работа с людьми. И для людей.
По воспоминаниям Всеволода Овчинникова, работать с людьми его учил выдающийся кинодокументалист Роман Кармен: «Ты должен человека “расколоть”… когда с этими героями труда беседуешь, они с тобой говорят штампами из того, что о них писали другие журналисты. И вот надо человека сразу сбить с этого тона…
Я делал так: “А вот в этот день, о котором мы говорим, когда ты подгреб последний кубометр земли к монгольской границе, чем тебя утром жена накормила?” Он начинает вспоминать, то есть уже сбился. Я опять: “А на тебе что было, кроме штанов?” – какие-то подробности. И он начинает говорить уже по-другому. Моя ведь трудность была в том, что я в этом месте всего два дня, а мне нужно из этого человека много высосать. И вот я в голове картины отдельные представлял и то, что мне для этих картин нужно, старался от него получить».
При этом, как замечает журналист Андрей Колесников, ставший знаменитым благодаря своим политическим репортажам в «Коммерсанте», «должна быть предельная отстраненность от человека, о котором ты пишешь, – вообще ничего личного». А это очень тяжело: «Все же происходит незаметно – ты вроде держишь себя в руках, критикуешь, тебе ничего не нравится, а потом вдруг замечаешь, что все не так уж и плохо и что на самом деле он все правильно делает. Господи, да если разобраться, он и ошибок-то никаких не совершает… вот бы и дальше так было! Но это очень опасное ощущение, и с ним надо бороться – я и боролся все время. И продолжаю бороться. Из-за этого в моих репортажах даже проскакивает слишком критическое отношение к персонажу. Потом даже думаешь – может, он и не заслужил всего этого. Но такой перебор происходит как раз из-за боязни ответить на подобный вопрос уверенно и с удовольствием: да, понравился. Очень!»
