Текст книги "Укрепрайон «Рублевка»"

Автор книги: Александр Смоленский

Соавторы: Эдуард Краснянский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

* * *

Приняв душ, Лев Багрянский сразу засел за работу. Даже в выходные дни он не изменял заведенному правилу – «ни дня без строчки!» – особенно после того, как на пару со своим другом Духоном занялся сочинительством авантюрных политических романов.

Он любил работать ранним утром, когда ни одна душа не могла помешать. Но сейчас голова была занята лишь одним – происшествием на Рублевке. Официальные сообщения в газетах и с экрана телевизоров появились лишь однажды, а затем тема словно умерла. На все вопросы, которыми Лев задергал репортеров самых различных газет, те лишь в неведении пожимали плечами. Только вчера по этому поводу сокрушался за рюмкой водки главный редактор «Молодой газеты» Мусатов.

– Понимаешь, старик, мне уже стыдно и перед читателями, и перед командой. Не могу пробить стену, хоть тресни. И писать ничего не дают, да, собственно, не о чем.

– Так уж и не о чем? При твоих-то, Дима, связях. В жизни не поверю, – пытался спровоцировать приятеля на откровенность Багрянский.

– Да мне как-то по барабану, – отмахивался Мусатов.

Он был явно задет за живое тем, что ему не верят. Между тем сказанное им было самой что ни на есть правдивой правдой.

– А что эти?

Багрянский выразительно постучал двумя пальцами по плечу, что означало людей со звездами.

– А что они? – Мусатов почти повторил вопрос Багрянского, словно выдерживая паузу. – ФСБ, как я понял, этим занята весьма отдаленно, а Агентство национальной безопасности настолько закрыто на вход, что там и информаторов нет. Ни за бабки, ни по понятиям...

Именно это обстоятельство как раз больше всего настораживало Багрянского. Заурядный карантин под «нечто невероятное» явно не подпадал. Если только случилось что-то совсем уж невероятное. Нюх журналиста подсказывал, что за всеми этими событиями кроется какая-то загадка, чей-то явно недобрый умысел.

Особенно его беспокоила судьба Александра Духона, от которого Багрянский по-прежнему не имел никаких известий. Невероятно, но факт – за последние лет десять–двенадцать длительное отсутствие любых контактов было равносильно смерти сразу обоих.

Сам он уже раздобыл немало любопытной, если не сказать странной информации о том, что происходит на Рублевке. Сначала Мацкевич через своих бывших сослуживцев по крохам натаскал некую хронику тамошних событий, которая, строго говоря, мало чем отличалась от официальной версии. Исключение составляли различные сплетни о том, какие технические и людские ресурсы были стянуты к Зоне. Например, стали гулять упорные слухи о том, что на Рублевке ощущается недостаток в продуктах питания. По крайней мере, об этом Багрянскому «донес» с областного совещания вице-мэр Ногинска Анатолий Лифшиц. Он каким-то боком оказался втянутым в снабжение расквартированных по соседству частей, поддерживающих жизнеобеспечение в Зоне.

Резонно предположив, что его друг оказался взаперти далеко не в одиночестве, Багрянский с помощью знакомых составил собственный список жертв карантина среди наиболее заметной рублевской элиты. Бесследно канувших в неизвестность крупнейших воротил бизнеса, звезд эстрады, иной заметной публики оказалось не так уж и мало. Но при этом из представителей чиновничьей элиты никто не пострадал. Разве что к несказанной радости большинства московских автовладельцев городские магистрали разгрузились от многочисленных мигалок и моргалок.

Тем не менее, основываясь на всей этой куче противоречивой, а порой попросту ложной информации, бывший главный аналитик ФСБ Мацкевич составил свою версию минувших событий. Багрянский как раз собирался причитать несколько страничек убористого текста, хотя мало что от него ожидал. Но его отвлек звонок домашнего телефона.

Кто бы это мог быть, тем более ранним субботним утром? Как правило, друзья и знакомые звонили ему исключительно на мобильный. Немного помедлив, он взял трубку.

– Доброе утро, Лев Владимирович. Вас беспокоят из Европейского медицинского центра. Светлана Николаевна, если не забыли.

– Как можно вас забыть?

Истома приятных воспоминаний мгновенно расползлась по всему телу.

– Хочу напомнить, Лев Владимирович, что вам еще две недели назад было назначено сканирование сосудов. Вы не забыли, сегодня в десять?

– Извините, не помню, – несколько раздраженно ответил он. – И потом, мне сегодня крайне некогда.

– А сразу после исследования вас хотел осмотреть доктор Табачников.

При упоминании имени друга Багрянский насторожился. Тем более на его памяти еще не было случая, что Ленечка сам приглашал на обследование. Все, кто хотел к нему попасть на прием, звонили и добивались приема сами. Тут явно что-то не так. А вот что «не так», Багрянский понять никак не мог. Он инстинктивно бросил взгляд на часы. Было почти девять.

– Спасибо, что напомнили, Светочка. Я ведь сам напрашивался на это треклятое сканирование. И начисто об этом забыл... Что поделать, склероз. Кстати, у вас есть врачи по склерозу? Шучу. Так что спасибо еще раз, буду вовремя.

До Багрянского дошло, что этот странный звонок мог означать только одно: Табачников чего-то опасается, иначе позвонил бы сам. Или возможно, доктор хотел предостеречь самого Багрянского.

Через час он уже лежал на топчане в одном из кабинетов клиники, где ему проводили обследование. На секунду к нему заскочил Табачников.

– Я тут слышал, что у вас помимо склероза сосудов наблюдается еще склероз мозгов? Так второе уже непоправимо. А пока не забудьте, что после обследования вы должны непременно оказаться в моем кабинете.

Когда Багрянский наконец оказался в кабинете друга, тот первым делом закрыл за ним дверь на ключ и тут же начал что-то нашептывать.

– Ленечка, – чуть ли не взмолился Багрянский, – я так давно не слышал твоего звучного баритона, а ты тут шепчешь что-то невразумительное. Это не в твоем стиле, дружище.

– А что, по-твоему, я должен кричать на всю клинику, что уже больше месяца сижу на карантине? – как свечка вспыхнул доктор.

– Что-то я тебя не понимаю. Ты что, заболел?

– Заболел не я, а кто-то там ! Причем, судя по всему, довольно серьезно.

Большим пальцем руки Табачников указал наверх, что нельзя было понять иначе, как президент или премьер заболели чем-то серьезным.

– Ты что, так и не понял? Я тебе русским языком говорю, что все это время был в Зоне. Карантинной зоне на Рублевке!

– Ты хочешь сказать, что ты там лечил людей? – спросил опешивший Багрянский. О такой удаче он и мечтать не смел. – А ты, часом, Палыча не видел?

– Не только видел, но и по его просьбе нашел тебя. Лично мне ты со своими болячками сто лет еще не нужен.

Табачников наконец стал рассказывать о текущих событиях и внутренне торжествовал от произведенного на друга впечатления.

– Вам надо срочно бросить спиртные напитки и жирную пищу, – нарочито громко произнес доктор, когда раздался стук в дверь кабинета. – У вас увеличена печень.

«Ты думаешь, нас могут подслушивать?» – спросил глазами Багрянский, а вслух он произнес совсем иное:

– А как насчет женщин, доктор?

– Об этом ничего не знаю, но скорее да, чем нет, – ответил Табачников жестом и глазами. – В час по чайной ложке можно. Жду вас через три дня, когда будет готово заключение обследования сосудов.

Его глаза спрашивали, успеет ли журналист сделать то, что его попросили.

– Непременно приду! – громко сказал Багрянский, открывая дверь, за которой уже никого не было.

Выйдя из медицинского центра, Лев лихорадочно думал о тексте ультиматума от имени наиболее радикально настроенных узников Зоны, составить который попросил Духон. Для опытного журналиста это не составляло никакого труда: пару часов, не более того. Но пока ультиматум будет лежать у него на столе, это не более чем бумажка. А олигархи требуют ни много ни мало доставить его в эту самую непонятную АНБ, о которой упоминал главный редактор «Молодой газеты» Дима Мусатов.

Но это еще не все. Предстояло слить информацию их общему приятелю известному политтехнологу, а тот уж донесет на хвосте в президентскую администрацию. И наконец, закинуть ту же информацию в Думу и правительство. Допустим, политтехнолог скушает все, что ему подсунут. С Госдумой тоже не проблема, как и с правительством. А вот АНБ? Кроме как к Мацкевичу, не к кому и обратиться. Хотя он и из другого «профсоюза», но все же...

Он вернулся домой и, прежде чем засесть за текст ультиматума, позвонил отставнику Мацкевичу. Договорились встретиться через час на Маяковке.

Теперь можно было бы приняться за сочинительство. Поначалу он остался недоволен текстом и тут же принялся кроить его заново, пока не получилось что-то сравнительно удобоваримое.

Уважаемые господа, – вновь начал перечитывать он. – Организованная группа жителей Рублево-Успенского поселения, безответственно объявленного властями зоной бедствия и карантина, требует с вашей стороны незамедлительного вмешательства.

Нам стали доподлинно известны факты применения на территории карантинной зоны недопустимого с точки зрения гуманизма и человечности психотронного оружия, которое, по нашим сведениям, еще ни разу не применялось в столь массовом масштабе.

Не вдаваясь в причины подобных варварских «экспериментов», а также выражая сомнение по поводу самого карантина, мы требуем немедленно прекратить психотронный террор и вывести с территории Рублево-Успенского поселения всю технику, оснащенную пси-генераторами, а также аппаратуру подавления телекоммуникационной связи.

В противном случае мы готовы придать огласке в мировых СМИ факты применения психотронного оружия против гражданского населения.

Срок действия данного ультиматума – трое суток со дня получения его в соответствующих инстанциях.

Еще раз пробежав текст, Багрянский усмехнулся. Сохранится ли единение его рублевских идеологов, когда придется ставить свою подпись? Для пущей убедительности надо бы еще расписаться кровью. Хотя это вряд ли получится. Лев припомнил некоторые фамилии из своего досье. Такие вряд ли станут расписываться кровью. Это не в их характере...

С Мацкевичем они встретились ровно через час. Неторопливо прогуливаясь по Тверской, Багрянский поведал аналитику-пенсионеру новости от Табачникова и о том, что предстояло сделать лично ему. Оценив как следует ситуацию, Мацкевич почему-то покраснел. То ли ему было стыдно за «манеры» спецслужб, то ли щеки заветрелись на морозце, Багрянский так и не понял.

– Поразительно, – наконец нарушил молчание Мацкевич.

Багрянский сразу вспомнил о собственной реакции на рассказ Табачникова и про себя улыбнулся. Но оказывается, аналитик думал о другом.

– Поразительно, – повторил Мацкевич. – Что за любовь у вас ко всяким ультиматумам? В прошлом году уже была погоня за меморандумом. Вы же сами написали в «Заложнике», что подобные методы воздействия – лишь сотрясание воздуха.

Отставной полковник поежился в не очень-то теплом пальто, с завистью косясь на элегантный черный пуховик Багрянского.

– Послушайте, сделайте милость, пригласите меня в кафе, – несколько сконфуженно попросил он. – Самое подходящее время для второго завтрака. И место тоже... – Он посмотрел на небольшое кафе, на витрине которого весьма аппетитно были выставлены сэндвичи и пирожные.

Устроившись в самом дальнем углу кафе и сделав заказ, Багрянский, осмотревшись, коротко сказал:

– Продолжайте, полковник.

– А надо ли? Я так понимаю, что вы даже не удосужились ознакомиться с моими скромными мыслишками, которые как раз я вам переслал накануне.

– Упрек справедлив, – быстро согласился Багрянский. – Только настроился сегодня утром, как позвонили от Табачникова. Ну, я рысью туда...

– Вот-вот. Все вы такие. Сначала просите что-то, а потом наплевательски относитесь.

– Да чего вы, собственно, взъелись, Леонид Сергеевич? Ешьте свои сэндвичи и не нервничайте.

– А то взъелся, что в моих заметках имеется почти все, о чем вам рассказал доктор. Правда, там были лишь предположения, а теперь многое стало ясно. Теперь лично я убежден: все, что происходит на Рублевке, – настоящая спецоперация.

– Но во имя чего?! – не сдержавшись, громко воскликнул на все кафе Багрянский.

– Я бы спросил иначе: не только во имя чего, но и во имя кого.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил Мацкевич. – Если пересказать мое сообщение максимально коротко, то суть его сводится к одному, точнее – к двум векторам: под прикрытием карантина была поставлена задача изолировать наиболее активную часть общества. Вы спросите, с какой целью?

– Конечно, спрошу, что вы имеете в виду, – ответил он.

– На мой взгляд, все очень просто. Кому-то очень захотелось задвинуть олигархов и прочих, кто больно много высовывается, куда подальше. Например, чтобы не играли свою игру в период приближающихся выборов. Эта тема лежит, можно сказать, на поверхности. А вторая упрятана куда глубже. От ничегонеделания я больше стал читать газеты и пришёл к еще одному выводу о том, что грядет новый передел собственности. Конечно, есть еще одна версия. Кто-то, возможно, просто развлекается, хочет как следует подоить бизнес-элиту. Вот этого вывода в моей записке нет, но вы сами рассказали про какие-то письма, которые стали получать наши рублевские толстосумы.

– А вы, Леонид Сергеевич, по-прежнему их не любите?

– Я бы не сказал, что не люблю. Просто больно хлопотно с ними. Я, кстати, закончил завтрак. Можно продолжить нашу прогулку и разговор на воздухе.

На ходу рассчитавшись, Багрянский вслед за Мацкевичем выскочил на Тверскую. Там ничего не изменилось, только ветер стал совсем уж колючим.

– Вот все думаю, как передать ультиматум по назначению? Я, как говорится, уже не в искомом вами кругу. Да и светиться особо не хочется. Меня и из органов уволили, как намекнули, за чрезмерную самостоятельность. Хорошо, хоть пенсию нормальную дали. Знаете что, я лучше пойду домой. Подумаю на досуге. Что, я не понимаю?! Время не терпит. Там люди страдают... Могу вас заверить, Лев Владимирович, когда дойдет до дела, я доставлю ультиматум тому же Любимову. К Кушакову я точно не пойду. Вы же знаете о наших отношениях. Ну, а вы уж позаботьтесь о других адресатах. – С этими словами Мацкевич заскочил в остановившийся на остановке троллейбус.

– А как вы это сделаете, Леонид Сергеевич? – крикнул ему вдогонку Багрянский.

– Это уже моя забота! – прокричал в ответ Мацкевич.

Поздним вечером Багрянский поехал в Черемушки, где жил Табачников, чтобы передать доктору проект ультиматума.

– Пусть не тянут резину, объясни, что все так зыбко, – напутствовал он Ленечку. – И самое главное – скажи, что ультиматум доставят куда следует.

Кремлевские рейдеры

– Хорошо у вас здесь! Даже в межсезонье. Будь моя воля, вообще не уезжал бы из Бочарова Ручья, – мечтательно говорил президент близкому другу и своему представителю на юге страны Дмитрию Машкову, сидящему напротив него на террасе.

Ощущение покоя и свободы словно переполняло его, придавало силы, которые постоянно нужны любому человеку, чтобы просто жить, просто радоваться этой жизни и хоть иногда ни о чем, совершенно ни о чем не думать.

– Отпуск имеет подлое свойство быстро заканчиваться. Три недели пролетели как три дня. А впереди опять зима...

Президент тяжко вздохнул и пригубил чашку с зеленым чаем.

– Какая зима? – попытался встряхнуть его Машков. – Весна!! Весна! Скоро снег сойдет.

Машков только накануне вечером вернулся из Москвы, где десять дней провалялся в больнице с жесточайшей пневмонией.

– При чем тут снег? – задумчиво произнес президент, мгновенно стряхнув с себя остатки посетившей его неги. – Неужели ты не понимаешь?

– Но ты же успел и на лыжах покататься, и в море под парусом походить. Тебе к лицу горный загар, – слегка покашливая, ответил Машков.

– А ты что же, раньше времени сбежал из больницы? – не обращая внимания на сентенции приятеля про загар и паруса, настороженно спросил президент. – Даром, что ли, я звонил доктору Табачникову, просил тебя поставить на ноги?

– Да, доктор-то все сделал. Доктор от бога. Но я все же упросил его выписать меня до срока. Согласись, ты здесь в кои веки в полноценном отпуске, а я валяюсь на больничной койке. Неправильно это, господин президент.

Этот поджарый, с резкими морщинами, похожий на Христа, c глубокими проницательными глазами человек входил в очень узкий круг лиц, которым президент безоговорочно доверял.

Машков был родом из украинской глубинки, из крестьянской семьи. Видимо, это обстоятельство сыграло определенную роль в том, что в период учебы на юрфаке питерского университета «выходцы из простого народа» сблизились.

Всякий раз, когда они встречались, особенно когда президент стал по-иному присматриваться к соратникам, он снова и снова убеждался, что Машков – личность. Толковая, принципиальная, волевая. Предельно честный в отношениях с ним. А это качество президент особенно ценил в товарищах.

– Ты не можешь так поступать с собственным здоровьем. Не нравится мне твой вид, – с искренней озабоченностью произнес президент. – Спортом не занимаешься...

– Да все некогда, округ-то огромный, еще горячие точки, – попытался увильнуть от щекотливой темы Машков. Он уже догадывался, куда может этим разговором повернуть президент.

– Послушай, а не надоело тебе мотаться по долинам и по взгорьям? Может, пора в столицу перебираться? Хотя... – Президент на мгновение задумался. Он хорошо знал, что давний друг искренне разделяет его взгляды относительно будущего страны, убежденность, что в России жизненно необходимо обеспечивать преемственность власти, продолжать «поиск главной идеи российского общества», которая сплотила бы многонациональную страну. – Хотя нет, пока ты мне нужен здесь. А лечиться всетаки надо, – неожиданно сменил тему президент. Последнее время он постоянно боялся, чтобы раньше времени «не выплеснуть ребенка».

Их разговор прервал звонок телефона ВЧ. Звонил спикер Госдумы Железнов.

– Здравствуйте, Тимофей Павлович. Спасибо, хорошо. Что за срочность такая? – Судя по тону, президент напрягся. – Нет, я не в курсе дела. Ни о каком таком законопроекте понятия не имею. Кто на вас давит? Правительство? Ладно, разберемся. Я через пару дней возвращаюсь в Москву. Всего доброго. – Президент положил трубку на рычаг.

– Что там такое случилось? – осторожно полюбопытствовал Машков.

– Да бузят мои выдвиженцы, – неопределенно махнув рукой, пояснил президент. – Ты, конечно, слышал, что случилось на Рублевке?

Машков все знал, причем не только из сплетен кремлевских шептунов, приходивших его навещать в Европейский медицинский центр, но, как говорится, из первых рук – от самого доктора, о котором только что упоминал президент.

Машков вспомнил, как однажды Табачников в лоб спросил его, отчего же так трудно страна движется к своему светлому будущему?

– Эх, будь у меня хотя бы двадцать единомышленников, я бы сумел добиться многого, – уверенно сказал лежащий на больничной койке высокопоставленный чиновник.

Глядя в его горящие страстью и желанием действия глаза, доктор на какое-то мгновение предположил, что у больного вновь поднялась температура. Но лоб его оказался абсолютно холоден.

– Где же вы возьмете эти двадцать человек? – грустно улыбаясь, спросил Табачников.

– Вы как наш президент, – по-детски наивно и одновременно беззащитно произнес больной. – Когда я ему однажды брякнул то же, что и вам, он спросил меня о том же самом.

– А что вы?

– А что я?

Врач и его пациент дружно рассмеялись.

Вспомнив подробности того, что он знал про карантин на Рублевке, Машков не захотел глубже касаться этой, с какой стороны на нее ни смотри, неадекватной темы.

– ...Там почти вся наша бизнес-элита оказалась в карантине, – как будто издалека дошел до него несколько удивленный голос президента. – Так мало этого. Представляешь? Теперь Шатунов не без помощи силовиков проталкивает в Думу проект закона о временной передаче в государственное управление активов рублевских собственников. Догадываешься, чем это пахнет? – Президент встал с кресла и нервно зашагал по комнате.

«Вот так всегда на нашей горячо любимой одной шестой части суши, – про себя усмехнувшись, подумал Машков. – Вместо того чтобы задуматься о причинах, немедленно начинаем бороться с последствиями. Неужели президент не догадывается, что на их любимой Рублевке случилось нечто?! Изолировать часть населения собственной страны только потому, что она комуто и в чем-то мешает? До такого не додумывался еще никто. Даже Германия... Или же его друг просто-напросто темнит? А сам, как Горбачев пятнадцать лет назад спрятался в Форосе, отсиживается на Бочаровом Ручье, пока по его команде в Москве заваривается какая-то каша».

– Ты что словно воды в рот набрал?

– Ничего я не набрал. Просто чего молоть языком, когда не понимаешь сути происходящего. С одной стороны, возможно, в таком законе есть государственная необходимость. Ведь олигархи сегодня не булочными заведуют, а стратегически важными для страны предприятиями, банками. Без глаза собственника менеджеры там так науправляют, что потом даже винтиков не соберешь. Зарплату людям платить станет нечем. А там десятки тысяч рабочих, служащих...

«Ишь как соломку заботливо подкладывает, – лишний раз удивился президент изворотливости ума приятеля. – Ему бы в адвокаты, ни одно дело не проиграл бы. Но говорит здраво».

– ...но с другой стороны, особенно относительно конкретного случая, я бы не стал дожидаться принятия закона, а нашел иные средства для борьбы с неизвестно откуда взявшейся заразой. И как можно скорее снял карантин. Или тебе известно, откуда зараза?

– Ты на что намекаешь? И еще рожицы корчишь, – беззлобно спросил президент.

Машков так и не понял, с его подачи заварилась каша или нет.

– В чем-то ты, наверное, прав, – произнес президент и глубоко задумался. Ему вновь предстояло принимать решение.

Заходясь от кашля, Машков поспешил удалиться из комнаты, оставив главу государства наедине со своими сомнениями.