Текст книги "Недомут"

Автор книги: Александр Силаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Они обошли школу с тыла, остановились за оградой, отделявшей двор от переулка. Тетка объяснила, чего и как. Ее наставления напомнили анекдот: мести требовалось от калитки вплоть до конца урока. "Вас же можно оставить одних?" – по-доброму спросила она и удалилась, показав засыпанную известкой спину.

В отсутсвие тетки никто работать не стал. Диван пожаловался, что хочет спать. Олег лаконично матернулся. Райхер зажал между ног свои грабли и покачивал рукояткой, – ни дать, ни взять, показ детородного органа. Сам Райхер, видимо, об этом не подозревал. Олег с хохотом объявил, что именно тот показывает. Женька Градников и Диван заржали, Леша тянул улыбку из солидарности. Саша Райхер обиделся и робко назвал Олега придурком. Диван посоветовал вмочить Райхеру как положено.

– Сюда иди, мышь! – рявкнул Олег, вынимая из карманов руки и попинывая воздух ногой.

Райхер стоял поблизости и не шевелился.

Леша тихо радовался, что в стороне. Диван заржал еще веселее, ему нравилось. За полосой деревьев семенили невзрачные горожане, спеша по обычным людским делам, залаяла у второй калитки собака.

– Ладно, пацаны, хватит, – сыто сказал умиротворенный Женька, которого никто никогда не бил.

– Чего хватит? – не понял Диван. – Не по-пацански так.

Райхер стоял и даже не пробовал шевелиться. Неужто страх? Олег состроил уморительную рожу, подбежал и пнул его по бедру. Смеясь, отбежал, машинально-показушно принял позу боксера.

– Сука ты, – неожиданно четко произнес Райхер.

Олег прыгнул второй раз, Райхер выбросил руку и достал его в нос. Олег дернулся, неуклюже ударил в грудь: обычно он забивал почти всех, а сегодня – не мог, растерялся? Получил два правильных удара в лицо, отошел. Райхер смотрел с непривычной для себя ненавистью.

– Еще хочешь? – бесцветно спросил он.

У Олега капала кровь.

– Да ладно вам, – бормотал Градников, зная, что его не услышат.

Побитый пошел вперед, получил встречный в живот. Схватился руками, чуть пригнулся. Безжалостный Райхер добавил в голову. "Гондон", – бессильно хрипел Олег. Тот снова ударил. Секунд через пять Олег лежал на желто-грязной траве, а невысокий Райхер в черном фартуке сидел на его груди, положив пальцы на шею.

– Сдаешься? – ласково спросил он.

Олег сказал, что сдается, так у них было принято.

– Ну хорошо, – сказал Райхер. – Теперь хватит.

Диван начал прилежно подметать сырой тротуар.

– Почему не работаешь? – прошипел он, глядя на Лешу.

– Я работаю, – спохватился он.

Райхер игриво прихватил грабли и начал расчесывать газон. Олег поднялся, встал в стороне, с ним не разговаривали. Подошел Женька.

– Все нормально, – сказал он утешительно.

Минут через двадцать вернулась развеселая тетка.

– Стараешься, молодежь? – спросила она, отбирая метлу у загрустившего Леши. – Смотри, как надо.

Тетка принялась резво гонять первые опавшие листья. Вволю намахавшись, ушла по своим, как она выразилась, делам. Что за бесконечные дела у немолодых радостных теток? – подумал он, а она уже загибала за угол.

Подошел блинообразный Шлепа, в отличие от тетки сразу увидел кровь.

– Кто тебя, братишка? – спросил десятиклассник, с отеческой нежностью обнимая Олега.

Тот показал на Райхера.

– Ты что, пацан, охамел? – воспитывал Шлепа, положив лапу на плечо Райхера. – Что, волю почуял? Дерзким стал?

– Врежь ему, – попросил Диван. – Чтоб знал парень наших.

Леша бросил подметать. Смотрел пристально, чуть моргая.

– Врезать тебе? – добродушно спросил Шлепа.

– Врежь, – просто ответил Райхер.

И Шлепа врезал.

Тетка вернулась и начала бестолково охать. "Ох уж эти пьяные бомжи", – примерно так говорила она.

...Труды венчали школьное время – он шел домой.

19

Сперва по тому самому переулку, затем вышел на многолюдье: мимо него провезли в синей коляске ясноликого малыша, он чмокал и улыбался, а Леша не знал, что тот станет доктором философии; прошел старик, расстреливавший в сороковые; прошмыгнул сверстник, в девяносто третьем основавший "Бета-банк"; мелькнула женщина в коричневом пиджаке, которая вчера развелась – но Леша не знал об этом; просеменил плюгавый мужчина, две пуговицы были оторваны, – известный в своих кругах физик, но Леша не знал; протопал студент в близоруких очках, его звали Валентин Данилевский, он станет народным депутатом СССР и заклеймит позором социализм, а затем уйдет на фондовый рынок – но разве Леше об этом подозревать? – и слево от него прошли две симпатичные девушки, взявшись за руки, – как догадаться, что лесбиянки сейчас придут домой, скинут одежду, Оля ляжет на ковер, а Оксана станет ласкать ее тягучими поцелуями, покусывать и шептать на ухо о любви, а затем медленно снимет трусики – ну как понять? идут себе две миловидные женщины лет двадцати семи, и идут; на другую сторону улицы вышел отец наркомана, который будет бить Смурнова железной палкой, и убьет, но он пока не стал отцом, и только под Новый год в гостях встретит мать будущего Коли, уведет ее в ДК на танцы, затем поженятся – через полтора года, в автомобиле "жигули" на малой скорости прокатил вор в законе, единственный на весь город, усталый мужчина лет сорока с еле заметной лысиной, в куртке-ветровке, плохо выбритый, с волосенками на щеках, следующей зимой его порешат в СИЗО; суетливо пронесся потомок графа Толстого, дребезжа пустыми бутылками, накиданными в авоську – он хотел успеть до обеда, а около лужи сидел мальчик и палочкой поднимал волну, ему было лет семь, в девяносто пятом он возьмет нож и станет убивать девушек в синих джинсах, выбрав пригород и сумеречные часы, – оставит четыре трупа, потом его повяжет сам полковник Рублев, дадут пожизненное, на зоне опустят, он покончит с собой, – пока он ничего не знал, березовой веточкой поднимая со дня лужи черную муть, в воде отражалось лицо мальчика; стоило поднять глаза вверх: за окном пятого этажа забывался сном будущий губернатор Сергей Ладонежский, он маялся: в горле чужое, сознание перекатывается клочками, в носу вода, приходится дышать ртом, не хочется жить – взял больничный, отдыхал от своего замшелого НИИ; на балконе крепкий мужик кидал железные гири, майку пропитал пот, а через пять лет от него уйдет Марина, через шесть он научится не разбавлять спирт, в девяносто втором маклер отберет квартиру и мужик переедет в подвал красного дома, где будет филиал "Бета-банка", а пока он выходил в беседку и на руках борол хиляков; из подворотни вышел писатель в кожане, заплетавший в косичку черные волосы: литератор, которго никто и никогда не признает, сделавший девять книг и создавший одну рок-группу, а пока писавший только стихи и размышлявший по молодости о суициде; из дверей гастронома выпорхнула девочка – любовница скандального кандидата в президенты России, в ноябре ей повяжут пионерский галстук; дорогу Леше пересек большой белый кот – прежняя собственность Луки, арестованного фарцовщика; кроме того,

девушка и парень прошли мимо, не любовники и не друзья, просто шли вместе, под руку, оживленно беседуя, совершенно чужие, – а казалось, что нет; в бездоном небе проплыл самолет, на борту дремали сразу три эмигранта: один прославится едкой публицистикой в перестройку, другой сколотит восемь миллионов на нефти, третьего до смерти забьют молодые негры в Лос-Анджелесе, а пока лишь второй твердо знал, что покинет Родину, двое колебались, но зачем подниматься так высоко? – на земле тоже немало жизни, центр города, люди, улица известного имени, – среди них вспотевший Копьин, в черном плаще, достигший сорока лет и не сделавший добра в жизни, но – как смехотворно переплетение! – через восемнадцать поколений его потомок присвоит мировое господство, а вот справа злой подросток лет пятнадцати, с обтесаным профилем, кривой губой, шел изгибисто – выпил с утра? – шнурки развязались, он не видел, толкая встречных, разрезая толпу, – потом он защитит кандитатскую, женится: на ком? – в полдень шла девочка, она заблудилась, маленькое создание в школьной форме, сейчас она во первом "Б", а потом окажется в другой школе, в девятом "Г" в нее влюбятся сразу трое, – а она пошлет всех, уедет, пройдет в "плехановку", и пьяный подростоук будет читать им курс мировой экономики, она придет к нему в однокомнатную, останется насовсем, и первый секс получится вымученным, "давай просто спать?" – устало скажет она, но все-таки чмокнет в шею, а потом трое детей, завидная любовь, в сорок они еще будут молоды так здорово, что отдает скукой, и к подростку подошел понурый милиционер, "чует мент" – прошептали сзади, а у мента случился свободный день, он не стал издеваться над пареньком, потом его посадят, мента, – за взятки, а мать будет плакать и матом орать в лицо прокурору, а мент приедет с зоны и заведет фермерское хозяйство, отрастит диковинный помидор, и овощ-гигант покажут по трем из пяти каналов, "Вечернее время" возьмет экспресс-интервью, "отвязался мент" – вздохнули сзади Смурнова, мальчик обернулся, увидел: маленький человек пенсионных лет, в черном трико и выпущенной серой рубахе, ухмылялся: "хочешь, белочку покажу?" – предложил Леше, он пошел прочь, не распознав сумасшедшего, а вскоре маленький человек пройдет на заседание горсовета и справит малую нужду на ковер: псих, скажут эксперты, какая тюрьма? – и знатока белочек поместят в облезлую палату, он заметит единственную врачиху и станет заигрывать, веселого старика полюбит персонал, "а зайчика?" – кричал он семикласснику, тот быстро уходил, не разбирая пути, ткнулся сумкой в живот симпатичной рыжей студентке, сегодня она была счастлива, Леша не подозревал, почему, не знал, что она студентка истфака и не видел, что она счастлива, "извините", – произнес он, рыжая рассмеялась и побежала к автобусной остановке, у нее было пятнадцать минут, у столба топталось семь человек:

один, самый неподвижный, думал о самоубийстве, так и не решился, а в среду напился в дым, и друзья положили ему некрасивую проститутку, в четверг он похмелялся минеральной водой и отчего-то думал о православии, – сейчас преподает в Центре медитаций, деньги не принимает и по вечерам боится людей, по-настоящему просветленые ему не верят, считая Центр ерундой, где все пошло и от лукавого, но это кому как, многие клялись, что Центр дает жизнь, а особенно в симпатии к Центру объяснялись пожилые женщины, но вряд ли они уходили далеко в астрал – разве такие далеко уходят? – но это происходило потом... из семи человек двое могли похвалиться прошлым: один воевал с наемниками контрреволюции в Африке, получил полковника, мочил переодетых американцев, с отвращением убивал женщин и стариков, другой в Великую Отечественную умел исцелять молитвой, затем дар исчез: закончилась война – испарился талант, сейчас он жил незаметно, пенсии хватало, телевизор рпоказывал "В мире животных", Маша с мужем приходили по субботам, он заводил будильник и верил, что "Известия" пишут правду,

а остальные пять были так себе, ни рыба, ни мясо, трое женщин, мужчина и мальчик лет десяти, Сергей Ладонежский проснулся – какая дерьмовая жизнь, думал он, какая лабуда, где работа, где женщины, я же взрослый тридцать лет, мать мою! – а до сих пор путаюсь в соплях и безденежье; бросить все? – господи, как страшно, да и чем заняться в этой стране? а в 1989 году нашел: собрал незаконный митинг, порвал на нем красное полотно и рассказал о КПСС, ему воздалось, он прошел по левобережью, разгромно обойдя второго секретаря, а затем прошел еще раз – в депутаты областного Совета, когда в девяносто третьем парламенту РФ пришел каюк, а с Думой в облом, по городу уже шли серьезные люди, а деревня прокатила ельциноида, но как единственный экономист он воглавил бюджетную комиссию в области, а потом опустел пост губернатора, первые наивные демократы уже не катили, вторые демократы не катили никогда, но он нашел инвестора и прикинулся знающим: физик и экономист сразу, человек на фоне жирных медведей – ему дали пятьдесят два процента, трем фирмам разрешил воровать, работал четырнадцать часов в сутки, отмеживался от разболтанной демократии, но коммунисты все равно почитали его козлом, а по цифрам регион вошел в российские лидеры, сейчас он снимал трубку и звонил сестре: чем простые русские женщины бьют простуду? – было занято – Рая в отпуске – он хотел уснуть – хрен-то с два! – Леша подошел к перекрестку, светофор высветился зеленым;

на той стороне возюкалась старушонка, внучка известного революционера; грязный бомж, потомок Адама; собачка, некусачая; смешной иностранец из КНДР; и Михаил Трифонович Самулин, неизвестный, скучный, простой – уж такой какой есть, в пиджаке и тренировочный брюках – иного не дано, волосатый в меру, добрый как велено, шел с сеткой, жил в отпуске,

и летали птицы высоко в небе, и ползала уставшая мошкара, и лилось тепло – последние двадцать, и сентябрьский писк, и шелест вечности, и бурление в животе, и гастроном, оттуда выходили люди, среди них шел неузнанный миссия Балахон, далеко не ушел, забрал его пресловутый тончайший мир, и не отдал обратно,

а по ступенькам булочной бежал призрачный комсомолец Транин, автор национал-социалистического манифеста, подписанного в 1991 году, навстречу ему шел мальчик в кепочке и очках, автор заурядной судьбы – он мечтал, что станет авантюристом, а остался вкладчиком МММ, гражданином РФ, служащим, семьянином: не крутанулась мировая рулетка, после восемнадцати завязал мечтать и жил, как записано, как справа, слева и напротив, не тужил, и проехала "волга", серая, умытая и стремительная – за рулем Вася Дот по фамилии Зауральский, сын главы облисполкома, в джинсовой куртке, курил, рядом с ним светловолосая Женя, ей двадцать пять, в черных брюках и белой блузке – по своим делам, за город, им пока улыбчиво и нескучно, а Леша не видел лиц, шел рядом, и они проехали, ветеран катил на "запорожце", ветеран не знал, зачем родился, и никто не знал ответа на его вопрос, а тело уже было изъедено временем, но и его высушенное лицо проскочило мимо, без последствий, Леша спустился вниз, и в подземном переходе прошел мимо школьницы, через семь лет снова видел ее, в Березняках, в полвосьмого, и сразу понял, что хочет ее; она шла по газону, в дурном районе, пропитанным шпаной, быстро, слегка качаясь, и черный костюм, не прятавший тела, и сиренавая майка, и он хотел эти губы, она опять прошла, неизвестная, и приснилась в ночь на субботу, и не только губы, он целовал, как раз потерялась Катя (больное время), а затем специально хотел, чтоб та приходила ночью, но черта с два, школьница меланхолично поглощала мороженое, в августе ей было целых пятнадцать, семь да семь – через семь лет после его ночной поллюции Ирина переберется в Питер, у нее начнется странная жизнь, "во бля!" – сказал грузчик в синем халате, он нес помидоры и уронил, зная, что Евгенич не простит, зная, что день пропал, и Наташа тоже, "ну бля" – добавил он, и прокричала "Скорая помощь", рассекая воздух, рядом с ней катились машины красного, зеленого, белого – всех цветов, и Алексей Смурнов свернул в переулок имени Карла Маркса, архимудрого, печального, с бородой – он висел в кабинете физики, год назад Женька Градников со скуки назвал печального "дураком пролетариата" и был словесно выпорот перед классом, он вообще тянулся к непостижимому богохульству:

еще в третьем классе крикнул: да здравстует Гитлер! – дело было в общем строю, пионеры шеренгой горлопанили: да здравствует Ленин! – уж не помнится, по какому поводу, а ему стало скучно, он крикнул свое, и ему влепили двойку в четверть за поведение – тусклый женин папа с усиками заходил к Елене Андреевне, наводил порядок, шел дождь с утра, а вечером Леше купили глупую и желтую кепку, майским днем, сереньким и невзрачным, а потом закончился третий класс – да здравствует Гитлер! – и он сидел в кресле, видя за окном пасмурную погоду, и отчего-то чувствуя себя умудренным, постаревшим, – наверное, так чувствуют себя пожилые люди, подумал Леша, и удивился: и он тоже ветеран, – ветеран начальной школы, и пенсионер в самом первом жизненном цикле, ведь даже в тридцать можно чувствовать себя замечательно молодым, даже слишком, – а что? – конечно, юн в каком-то новом периоде, возрасте, и нечто элегантное замаячило шагах в десяти:

молодой сравнительно человек, галстук, черный костюм, скромный худой дипломат той же ярко-черный расцветки, шел не спеша, остановился и закурил: жить ему оставалось пятьдесят два года и восемь дней, курил он здорово – красиво и все тут, люди ведь многое делают некрасиво, а он стоял и так превосходно курил, своей легкостью и неспешностью словно оправдывая собой весь мир – но Леша не думал тогда об этих вещах, он и потом не думал, и оттого, кстати, многое делал некрасиво, хоть и не курил, но он, допустим, вызывающе некрасиво ел, пил и спал, что тоже немаловажно, а парень в черном костюме наверняка здорово справлялся с этим: ел, пил и спал так, что залюбуешься, и целовался так же, и сны видел, и мух гонял, и работал свою наверняка непыльную – в прямом, не в переносном смысле работу;

дым растворялся в воздухе, поднимаясь к облакам, к стратосфере или к райским, – если верить одной досужей сплетне, – местам, где сидит божка и плюет в свои кусты, а ясноликие ребята валяются, сраженные неслыханным кайфом (интересно, покруче ли райский кайф наслаждений от секса, наркоты и обладания Властью?), а безгреховные ангелы веют над ними, – вот туда и уносился дым с пламенеющего кончика его сигареты, молодой человек смотрел на огонь и ускользающе улыбался, словно уже побывал в раю и вернулся сюда заниматься настоящим делом, или высчитал отмеренное время жизни, или переспал с долгожданной, или убил, или ушел от смерти, сошел с трапа, сошел с ума, сошел на нет, прочитал необычайно умную и задушевную книгу, или – что еще там? – получил тяжелого пинка в зад? – познал Заратустру? – помолился на ночь Дездемоне?

несмотря на всех, он улыбался правильно, и не менее красиво, чем курил, чем занимался сотней иных дел, которыми с удовольствием или без него приходится заниматься – (жизнь... жизнь ли?) – и все они отдают какой-то хреновиной, и тем не менее кто-то умеет жить – не в пошлом понимании этой фразы! – а кто-то сам отдает хреновиной, но молодой человек пахнул нездешним одеколоном, отливал своей чернотой и светился теплым кончиком сигаретки, живя в контрасте с интересной судьбой окрестных территорий, хоть и не думая о своем месте в этих территориях – возможно, следовало бы, подумал засыпающий Ладонежский – и вот на тебе: кому хрен с укропом, а кому и Россию поднимать;

улыбка стерлась, на место ей пришло устращающее видение: тетка: пятьдесят лет: толстая не в меру, и умеренно спешащая по свои делам: что в ней страшного? – наверное, сочетание природных элементов – как бы это расшифровать? – наверное, не получится... но тетка была страшна, она плыла, как утопающий в жире броненосец, выставляя красные ноги и подрагивая красным лицом, задыхалась, но гребла вперед, как будто к некой цели, ведомой ей одной, и становилось жутко от того, что такие тетки знают, где цель – Господи, что случится с миром, когда они наконец достигнут ее? – мир не переживет: к счастью, у них не бывают целей, только призраки в миражах, и мир может не волноваться: переживет: а они не переживут – мира...

неужели Шлепа качнулся на углу рядом с магазином тканей? – конечно, нет, просто некоторые морды всегда на одно лицо, ничем не примечательные и оттого фантастично похожие, очень народные, кстати, морды, если понимать под народом избранных, а не всех: у образованных физиономии несколько иного формата, там дурь ютится в уголках, глубинах, за ширмочками – а тут она не ютится: посмотришь эдак на лицо: оба на, думаешь, вот человек, ecce homo, не кот чихнул, мостить бы дороги этот лицом, не было бы крепче в мире дорог, или там гвоздей, или еще какой дряни, нужной и полезной в народном – не абы каком! – хозяйстве;

конечно, не Шлепа, он и сам уже различал детали лица, приемлимые для окончательного вердикта – нет, не он, просто добродушный выродок лет семнадцати, есть такие, были и будут, на них-то, по слухам, мать-земля и стоит, а куда ей без таких? – без таких сразу комунизм, Царство Божье и права человека, а земля обязана на чем-то стоять, вот и стоит: на уродах: а ты думал, что на Достоевском? – да нет, на уродах стоит, а на гениях крутится, а Шлепами удобряется – говорил ему позднее клетчатый в зазеркалье, а ты думал, что мать-земля удобряется любовью и добротой? только дерьмом, мон ами, только подлинным и откровенным дерьмом, бон ами, в этом таится главная задача этих людей, шер ами, и не спорь со мною, нет иных задач, все остальное сочинили свистоплясы-интеллигенты: недомуты, вот и придумали; добродушный парень плевал на газон, с чувством, с толком и с расстановкой – видимо, долго учился на специальных курсах, готовился, Леше стало страшно:

его траектория пролегала мимо парня, он ждал плохого: привык? – ну мало ли, парень мог очень легко обидеть: ухватить за ухо, оттаскать за нос, от души ударить в живот, мог и мазнуть открытой ладонью по лицу; мог просто в открытое пространство сказать: пидарас, даже не обращаясь к Леше (как бы!), но все равно разговаривая с ним, ведь никого рядом нет, а Леша как раз проходил бы мимо, а сказано было бы негромко и равнодушно, почти в пустоту: пидарас; и Леша не спал бы ночь – такое уже было; даже не обидишься открыто: вроде не тебе сказали, без окрика, даже без интонации, подразумевающей собеседника – а плакать хочется даже к концу дня, и не получается заняться привычным делом как привычном делом: перед сознанием картинка и ленивое слово пидарас, которое уходит в прошлое лишь назавтра, но дает себя знать в тысяче мелочей – например, ты боишься простого парня, стоящего близ магазина тканей, с вонючим лицом (вонючих лиц все-таки не бывает, но иногда встречаются слова, в обход логики дающие смысл: сочетание слов вонючая душа смотрелось бы чересчур не так, а назвать вонючим самого парня было нельзя: он стоял чистым, коротко подстриженым, аккуратным, в темных брюках и рубашке, благоухая особым одеколоном), парень покачнулся и пошел прочь вместе со своим лицом, Леша заметил легкий откат своего мелочного страха: парень шел под прямым углом, исчезая с лешиного пути до пересечения, что давало повод к мелочной радости – Леша чувствовал ее, и только годы спустя стал сердиться на ее мелочность;

теперь следующие тридцать секунд несли встречу с более приятным видением, во-первых, не внущающем страха, в дымчатых очках и авторучкой в кармане серого пиджака, лет сорока; мужчина был оригинально красив, впрочем, не пресловутой красотой "настоящего мужчины" – его привлекательность была не столь пресловута, и назвать его интеллектуалом хотелось больше, чем интеллигентом, не вдаваясь в неуловимое различие смысла, просто хотелось сразу назвать, поместить в таблицу, классифицировать, приходило на ум, – не Леше, тот пока не сильно разбирался в словах, – так вот, не интеллигентом, а почему-то интеллектуалом, спешащим по своим замудрым делам: опаздывал на прустовские чтения в Комбре? джойсовский слет в Дублине? ницшеанские дни в Обер Энгадине? кантовские посиделки в Калининграде? развеселый евангелический бухач на Ясной Поляне? – спешил, словно где-то в этих местах послезавтра объявляли его доклад, а без его дымчатых очков слет не слет, Комбре не Комбре, и бухач, разумеется, не бухач: то есть бухач, конечно, но без философского лейтмотива; он спешил и улыбался слегка замудро, однако похуже, чем покуривающий молодой человек с дипломатом: у того улыбка выходила более беззаботной, и оттого, как ни странно, более знающей – есть ведь беззаботность дурака, живущего ниже сложностей жизни, и беззаботность познавшего: все шунья, мол, все пустота, все примерно равная хрень: и победа, и поражение, а волноваться в жизни просто неприлично: раз познал жизнь – чего там в ней волноваться? – пусть волнуется тот, кто живет впервые, а мы примем победу и поражение с лицом шахматиста: известно ведь, что шахматист с одинаковым лицом и по одним алгоритмам разыгравыет проиграшный и выиграшный эндшпиль, и если есть какое-то различие в игре, то оно стирается с уровнем игрока: пусть волнуются живущие первый раз – (хотя мы прекрасно осведомлены о так называемых сложностях жизни!) – истинно лишь лицо хорошего шахматиста, всегда и в любой момент, а раз это ясно, то можно вести себя как угодно: бегать, прыгать, плакать и танцевать, походя насилуя встречных и раздаривая нищим добро; вот тебе, бабушка, и Юрьев день, вот тебе, внучок, и улыбка знающего;

и мужчина сорока лет, опаздывающий в Обер Энгадин, улыбался тоже неплохо, однако была в его теле сжатость, она отличала его от молодого человека в черном галстуке, делая чуть менее симпатичным, хотя дымчатые очки по-прежнему давали о себе знать,

он прошел на свой калининградский рейс, в Дублине его грохнули знаменитые террористы – или он просто растворился в Комбре? – упился в дым на Ясной Поляне? – неважно, наверное: он и без того слишкое большое значение придавал обстоятельствам, а ведь кроме них в жизни присутствует еще сама жизнь, и это прекрасно понимала прыгнувшая из арки безродная собака с классическим хвостом-бубликом: она лаяла столь задорно, что в ее императиве не стоило сомневаться: конечно же, в жизни главное сама жизнь, и она лаяла на всех тех, кто не понимает это как надо: когда мимо проходил Леша, она захлебывалась, а когда он исчез, приветливо замахала бубликом и лихо покатилась по земле настречу своим дворняжьим делам, Леша обернулся – она гавкнула, но не зло, а с чувством собачьего всепрощения, словно пройдя выучку у собачьего Льва Толстого, такой должен быть... наверное, это старый облезлый пудель, отлученный от хозяйской руки и брошенный на мутную дворовую поляну, по слабости одомашеннных лап адепт ненасилия и вегетарианец от неумения ловить мясо, лунными ночами воющий свое унылое евангелие на Луну, подставляющий левый бок, когда сучковатой палкой охаживают справа (не морду же подставлять?) и наставляющий щенков на грустное и незлое существование, посмешище больших аристократов-колли и отчаянных урок-дворняг, друг кошек, которые считали его своим – собачий Толстой был сторонник интернационализма! – но славной тем, что по газону за ним волочился не только кусаный хвост и неровная дорожка мочи, но и шлейф духовности... что это такое, никто не знал, но слава о феноменальном духовном псе достигала соседних дворов и помоек: посмотреть на Учителя прибегали целые стаи.

20

Снежок угодил в лицо. Им весело. Шлепа, Серега, Хвощ: а как же без? Март.

– Не знаю, какой курс. Никто в России не знает, – говорил Алексей Смурнов, с раздражением заметив алое сияние светофора. – Но ты хоть понял, какие фьючерсы на чикаго? Жень, я говорю – он полезет вверх, покупай. Центробанк ничего не выбросит, так что конец фиксации. Слава Господу, кредит не в долларе.

– А кому-то в облом, – усмехнулся далекий офисный Жень.

– Ну ты понял?

– На каком курсе покупать?

– А, хрен – прямо сейчас, – сказал Смурнов. – Потрать те двести.

Вечерело. Ярко-розовые обои, тяжелые кресла. Она в расстегнутом халате.

– Да какой ты мужчина? – спросила Катя Смурнова.

– Отношение косунуса к синусу, – ответил он въедливому математику.

– Не плачь, пацан, не пизди, – издевался рваноухий. – Не плачь, овца, поняла?

Садист. Его ладони пахли какой-то дрянью.

..."Бог есть непостигаемая сущность, данная в откровении", – лениво отбивался Отец. Ересиарх говорил про дух рацио и познавание тайны мира. Оппонент утверждал, что значимы только первые книги, а дух первичного отрицания – навеяние сатаны, ибо он запрещает видеть подлинную гармонию. Выкладки противоречили божеству. Несчастный ссылался на поучения Ли Сунь Шена. Ему отвечали, что не знают таких. Мало лунных, так еще и лисунь?

Послезавтра разложили костер.

– Направленное движение электронов, – ответил он на простейший вопрос Льва Генриховича.

Вышел в осень.

Под ногами шуршали желтым, красным и простая грязь. Шел дождь, двое маячили впереди. Девушка в капюшоне. Собачий лай, остановка, девятнадцать лет. Сорок третий не шел. Сегодня: сопромат, история, полуденная физра. Сейчас: без пятнадцати. Отбегал свое, откудал баскетбольный мяч. Домой, стало быть.

– Я полагаю, – сказал он, поигрывая эмблемным стилом, – что другие расскажут вам получше меня. Мое понимание момента в том, что правительство просто не контролирует те механизмы, которые должно контролировать. Точнее сказать, этих механизмов нет. Мы в российском пространстве, а оно пока еще очень любопытно.

Здесь он улыбнулся. И журналист напротив. АО "Эгрегор". Стало быть, позвонить. Вице-губернатор – скотина. К Ладонежскому? Пачка "Экспертов" на столе. Он осторожно пробулькал прозрачную минералку, протянул. Затрепанному пареню, "Восток-ТВ".

Котенок лакал упоенно. Маленький, три месяца. Пух, пух, пух, сказал он. Пух поднял мордочку. Молоко. Простая идиллия. Вечерело.

...Костюм не в тон рубашке – вот откуда затрепанность "востока-тэвэ"! Зеленый и синее. Ну йо-пэ-тэ, как так? Однако многие его коллеги по деньгам выглядели как разбогатевшие бомжаки. Странно, что не в малиновых? Да ну, расхожая лабудень. Кто в чем. Но все равно бомжаки. Новые, но мешковатые русские.

– Водку пить – здоровью вредить, – утвержала мама. Права ли была?

Он вот пил, но рубашка надета в тон!

..."Ересь круга вечного возвращения отброшена на втором горячем соборе, – без всякого пыла сказал Отец. – И я не хочу возвращаться к старому".

"Но наш Разум!" – возопил тот.

"Козни дьявола, – улыбнулся бывший Министр. – И это доказал антик Термодон. Он говорил об элементарных частицах. Великий разум непонятной веры, но у него непревзойденная логика."

Лена была бессильна перед теоремой Лагранжа. Он подсел рядом и смущеным голосом попросил разрешения ей помочь. Ага, ответила Лена. Кивнула короткострижено. Он посмотрел: ручка между тем протекла. Я возьму твою? – обратился он, краем сознания уже рассчитывая предельные величины. Ага. Ну конечно, зевнула девятиклассница. Родная моя! Но сказать такое показалось странным. Впрочем, и думать...

...Грузный встал из-за стола, хохотнул во всю грузность.

– Нормально, – сказал он. – Ну йо-пэ-тэ, до чего нормально. Мы уж и не надеялись. А тут – ну здорово, просто здорово. Экстрасенсорные каналы, а? Значит, силой желания?

– Удивительно, что у него ничего не было в памяти, – усмехнулся клетчатый дознаватель. – Но это можно понять, все-таки измененное состояние.

– А текст, текст, – веселился его главенство.

Текст лежал пропечатанным на хорошей бумаге: белый лист, черные буковки.