Текст книги "Взлетная полоса"

Автор книги: Александр Беляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Семин нервничал, суетился, подгонял командиров. Но дело спорилось медленно. Кольцов по опыту чувствовал, что добром это не кончится. И оказался прав. На плацдарме с новой силой загрохотали взрывы, и Семина потребовал на связь командир полка. Семин поспешил к штабной рации, не зная о том, что у Фомина только что состоялся неприятный разговор с командиром дивизии.

– Где ваши танки? Я спрашиваю: где ваши танки? – гремел в эфире генеральский бас. – Из десанта последний дух вышибают! А вы топчетесь у паршивой речушки!

Фомину ничего не оставалось, как пообещать, что он ускорит дело.

– Немедленно доложите мне, в чем там загвоздка! – потребовал генерал. – И не дожидайтесь, когда я сам приеду на берег.

Поэтому ничего не было удивительного в том, что всегда сдержанный Фомин на сей раз говорил очень раздраженно:

– Что вы там делаете? Почему до сих пор не слышу доклада о переправе?

– Усиливаем лед. Работы еще на час, не меньше! – доложил Семин.

– Нету у нас столько времени! – кричал по рации Фомин.

– Лед очень тонок. А мороз слаб! – попытался объяснить задержку Семин.

– Какое мне дело! – ничего не желал слушать Фомин. – Головой отвечаете за выполнение задачи! Понятно?

– Есть! – ответил Семин и вышел из бронетранспортера. Он не преувеличивал Фомину свои трудности. Лед на реке действительно не выдержал бы танки. А мороз, как назло, не хотел быстро сковывать воедино лед и дерево. И только через час, не раньше, протянувшиеся от берега к берегу настилы могли надежно принять на себя все три роты. И это тоже было верно. Но с этими обстоятельствами никто не хотел считаться. И надо было срочно что-то предпринимать. Что-то эффективное... И вдруг Семин вспомнил о предложении Кольцова. "Может, верно, рискнуть? Двинуть одну роту по дну? -подумал он. – Другого выхода просто нет!"

Он вернулся к рации и, связавшись с Кольцовым, передал приказ:

– Вы, товарищ Кольцов, хвастались своей натренированностью. Так вот вам приказ: герметизируйте танки! И о готовности немедленно докладывайте мне!

Кольцов от неожиданности даже оторопел: пожалуй, только этим можно было объяснить наступившую в их разговоре паузу. Майор частенько менял свое мнение, Кольцов это знал. Но такого шараханья из стороны в сторону он не замечал за ним никогда. Ведь только час назад Семин и слышать ничего не желал о подводном варианте. И вдруг на тебе: "Герметизируйте!"

– Вы что, не поняли? – нетерпеливо запрашивал Семин.

– Да нет, понял, – все еще не очень четко ответил Кольцов.

– Тогда о чем же думаете?

"Думаю о том, как наверстать потерянный час! – чуть было не сорвалось у Кольцова с языка. – Если бы тогда потолковей взвесил, что к чему, сейчас уже можно было бы лезть под воду!" Но он сказал совсем другое:

– Разрешите пробить во льду сразу два коридора?

– Почему два? – сразу насторожился Семин.

– По двум проходам быстрее пройдем. Да и надежней будет: вдруг все же в одном коридоре остановка получится.

– Пробивайте хоть три, хоть четыре! Только не теряйте ни минуты! Hх нет! – требовал Семин.

– Понял! – ответил Кольцов и переключил переговорное устройство на связь с командирами взводов. Но прежде чем дать им команду, не сдержался и проговорил: – Вот уж теперь-то ни в коем случае горячку пороть нельзя.

Сухие взрывы, как клинки, разрубили ледяное покрывало реки. В небо взметнулись снежная пыль, осколки льда, серебристые фонтаны воды.

В морозном воздухе, перекрывая друг друга, вспыхнули две лучистые радуги. И прежде чем ветер унес их за поворот реки и осыпал ледяными искорками у обрыва высокого правого берега, с низкого левого в воду поползли танки первой роты. Подминая битый лед, они уверенно все глубже и глубже уходили под воду, и скоро на ее волнующейся поверхности остались видны только воздухозаборные трубы.

За их неторопливым движением с волнением наблюдали все, кто в ожидании команды на переправу находился в это время на левом берегу. Пробитые в воде коридоры были достаточно широкими. И все же потеряй механик-водитель направление хоть на минуту, лед срезал бы трубы как ножом. Без подачи воздуха двигатели заглохнут, танки встанут под водой. И тогда начнется трудная для зимних условий, кропотливая работа по эвакуации из-под воды людей и техники. А это неминуемо осложнило бы выполнение боевой задачи... Но танки двигались вдоль коридоров, словно по шнуру, словно шли они не своим ходом, а их тащили с берега на берег на буксирах, так четко выдерживали курс экипажи. Направляющие машины благополучно достигли противоположного берега, и под воду ушли два очередных танка.

Когда первая рота была уже полностью на правом берегу и стремительно продвигалась вперед на помощь окруженному десанту, Семин дал команду начать переправу по настилам. Но война, даже учебная, развивается по своим законам, которые не всегда вовремя умеют предвидеть ее участники. Так случилось и на этот раз.

Едва первые танки второй и третьей роты вползли на настил, в воздухе снова появились самолеты. На этот раз их было шесть. Они парами пронеслись на бреющем полете над рекой и улетели за синий лес. А к Семину подошел Лановой и недовольным тоном, словно с обидой, потребовал:

– Остановите роты, товарищ майор. Переправы уничтожены. Часть танков тоже. Зря, что ли, час назад тут летали разведчики? Надо было делать из этого правильные выводы.

Семину ничего не оставалось делать, как выполнить эту команду и доложить о сложившейся обстановке командиру полка. Принимая доклад, Фомин поначалу было встрепенулся.

– Что значит рота Кольцова? Где лично вы? Где батальон? – негодующе потребовал он полного отчета. Но потом умолк. И, уже выслушав все сообщение до конца, тяжело вздохнул. – Эх, Семин! Я, наверно, вас самого переведу в ремонтную мастерскую, – сказал он и дал короткий приказ: – Герметизируйте оставшиеся танки! Продолжайте выполнять задачу!

Глава 29

В военный городок штаб полка вернулся еще засветло. Фомин вместе с Дорониным прошли в кабинет. Фомин разделся, с удовольствием прижал ладони к горячей печке. Доронин присел на диван, закурил. Учения закончились, полк получил высокую оценку. Были выявлены некоторые недочеты в управлении подразделениями, особенно в динамике боя, ряд других недостатков. Но в целом полк действовал как единый, хорошо слаженный механизм. Командир дивизии остался доволен полком, работой его штаба, его командиром.

"Считайте, что вам повезло: только вступили в командование – и сразу такие большие учения! – сказал он Фомину. – Лучше узнали людей и на что каждый из них способен. Да и мне, не скрою, представилась возможность получше познакомиться с вами. Экзамен, одним словом, вы выдержали. Поздравляю!"

Фомин подошел к столу, перевернул на откидном календаре несколько +(ab.g*.".

Дверь кабинета открылась, на пороге, с неразлучной папкой под мышкой, появился начальник штаба.

Подполковник Лыков заметно осунулся. За дни учений ему досталось больше, чем кому бы то ни было. Но, как обычно, он был собран, сосредоточен. Сказал, словно извиняясь:

– Бумаг тут накопилось, словно их год не разбирали! – и положил на стол Фомина целый ворох писем и документов.

– А как же ты думал, писари тоже не дремали! – усмехнулся Фомин, усаживаясь в кресло.

– Наверно, можно будет отправлять в отпуск тех, кто еще не гулял? -спросил Лыков.

– Первым делом, – кивнул Фомин. – Много у нас таких?

– Человек шесть:

– Кое-кого из солдат надо будет тоже отпусками поощрить, – предложил Доронин.

– Обязательно, – согласился Фомин.

Доронин, хитровато улыбнувшись, сказал:

– Проверяющие особо отметили роту капитана Кольцова.

Фомин обернулся к Доронину и сказал с теплой улыбкой:

– Я думаю, в самом недалеком времени у нас будет новый комбат.

– Будет ли? – задумчиво усмехнулся вдруг Доронин.

– Вне всякого сомнения! – решительно заверил Фомин. – А что?

– Не только от нас это зависит:

– Командир дивизии меня поддержит!

– Я не об этом, – сказал Доронин и встал.

В городок начала возвращаться техника.

Поздно вечером, когда танки уже перегоняли с мойки в боксы, Кольцов подозвал Аверочкина и попросил:

– Проследи, чтобы все было в порядке. А мне надо позвонить.

– Буду тут до конца! – заверил Аверочкин.

– Давай, – пожал ему руку Кольцов и направился домой. Ответ Юле он написал. Но отправить его так и не смог. И теперь решил не отправлять его вовсе, а позвонить ей. Учитывая разницу во времени, в Москве был еще рабочий день, и он вполне мог застать Юлю в КБ.

У себя на квартире Кольцов сразу же, не раздеваясь, снял трубку телефона. Спросил дежурившего на коммутаторе связиста:

– Дорогой, Москву долго ждать?

– Пока заказов нет, – ответил дежурный. – Давайте номер.

Кольцов назвал номер. Добавил:

– Попроси Юлию Александровну Руденко.

– Понял. Ждите, – принял заказ дежурный.

Кольцов разделся. Подошел к зеркалу. Взглянул на себя. Он почернел, скулы подвело, глаза воспалились, но смотрели весело. "Не удастся поговорить толково, хотя бы объясню, почему задержался с ответом. А то неудобно получается", – подумал он. А поговорить всласть обо всем хотелось ой как!.. И о работе, и о себе, и о ней:

Однако время шло. На кухне вскипел чайник. Кольцов приготовил ванну. Достал чистое белье. И вдруг раздался звонок, требовательный, резкий.

Кольцов с волнением схватил трубку и сразу услыхал голос Юли. Слышимость была хорошей. Юля, казалось, была совсем рядом.

– Наконец-то объявились, пропавшая душа! Откуда вы говорите? -спросила она.

– Из дому. Но слышу вас очень хорошо! – обрадовался Кольцов.

– Почему из дому? Разве вы не получили приказ? – снова спросила Юля.

– Какой приказ? Мы только что вернулись с учений. Я не мог отправить вам письмо и решил позвонить: – начал объяснять Кольцов.

– Значит, вы ничего не знаете. Ну что ж, рада вам сообщить, -прервала его Юля. – Вас перевели в Москву. Будете работать у нас в КБ. Поздравляю.

– Вы шутите? – не поверил Кольцов.

– И не думаю.

– Ничего не понимаю: – растерялся Кольцов.

– Мне сказал об этом Владимир Георгиевич. До встречи! – простилась Юля, и связь оборвалась.

– Владимир Георгиевич? – машинально переспросил Кольцов. И вдруг его осенило: "Ну да, значит, поверил в меня". – Теперь понятно: До встречи!: -повторил Кольцов, но Юля уже не слышала этих слов.

Кольцов положил трубку и выглянул в окно. Над городком уже опускалась ночь. В ворота бокса заехал последний танк и выключил свет. В боксе стало темно.

* Часть вторая. Конструкторское бюро *

Глава 1

Ачкасов прищурился от непривычно яркого солнечного света и полез в карман за темными очками. Больше месяца он проболел гриппом. В первых числах февраля он простудился. У него начался насморк. А закончилось все это воспалением легких. Пока врачи прослушивали его, ставили банки и кололи, зима сменилась весной. Весна наступала решительно и уже в середине марта, за какую-нибудь неделю, почти наполовину согнала в городе снег, и теперь на асфальте, повсюду, словно после дождя, стояли лужи. Солнце отражалось в них бесчисленными бликами, и от этого и без того светлый день стал совсем искрящимся.

Ачкасов сел в машину.

– Наконец-то, Владимир Георгиевич, давно пора выздоравливать, -поприветствовал его водитель.

– Да. Некстати разболелся, не вовремя получилось, – словно оправдываясь, ответил Ачкасов. – Но, кажется, все обошлось.

– В министерство?

– Нет. Поедемте на стройку к Кулешову. Помните, в новый район?

– Куда осенью ездили?

Ачкасов утвердительно кивнул и закашлялся. Кашель был тяжелый, глухой. Генерал сразу вспотел.

– Вот вам и "обошлось", – укоризненно проговорил водитель и завел двигатель. – Вы уж, пожалуйста, ветровое стекло-то не открывайте.

Новенькая черная "Волга" плавно тронулась с места и, быстро набирая скорость, покатила по мокрой мостовой. Из-под ее колес то и дело взметались веером брызги. Ехали долго. Особенно по новому, только еще застраивающемуся району. Несколько раз попадали в тупики, без конца объезжали заваленные строительным мусором переулки. Грязи было кругом ужасно много. Но она почему-то не вызывала негодования, а воспринималась естественно и просто, как должное. По земле уверенно шагала весна.

Новое КБ нашли по стоявшим возле его подъезда легковым машинам. Подъехали и встали рядом. И тотчас же из-за массивной дубовой двери появился Кулешов, а следом за ним еще несколько человек. Александр Петрович, как всегда, при виде высшего начальства был расторопен, подвижен, энергичен. Он легко сбежал по ступенькам широкой лестницы навстречу Ачкасову, отдал честь, протянул ему сразу две руки.

– Здравия желаю, Владимир Георгиевич. Рад видеть. Долго искали? -осведомился он.

– Нашли быстро. Дорогу долго выбирали, – ответил Ачкасов. – Я смотрю, скоро новоселье?

Они зашли в подъезд. В здании уже заканчивались отделочные работы. Новый корпус, наполовину сделанный из стекла, просвечивался солнцем почти насквозь. Наладчики как раз опробовали установленные в комнатах кондиционеры, и температура воздуха в кабинетах, коридорах и даже на лестницах была очень приятной. Лифты везде уже работали. @чкасов побывал на всех пяти этажах. Помещение ему понравилось. Планировка его была хорошо продумана, стены выкрашены в мягкие, не утомляющие зрение тона.

– Надеюсь, дорогой Александр Петрович, жаловаться на тесноту больше не станете? – осматривая будущий кабинет Кулешова, спросил Ачкасов.

– На тесноту – нет.

– А на что же станете? – сразу насторожился Ачкасов.

– У нас, ведь знаете, голову вытащишь, хвост увязнет: – неопределенно ответил Кулешов.

– Что-то я вас не совсем понимаю, – признался Ачкасов. – Болел, должно быть, долго.

Кулешов жестом выпроводил из помещения всех сопровождающих и закрыл за ними дверь.

– Если и дальше с кадрами так дело пойдет, то к осени мне и в старом здании просторно будет. Можно и не переезжать, уважаемый Владимир Георгиевич, – объяснил он причину.

– Вот вы о чем.

– Именно об этом. За один года из КБ ушел ведущий инженер, два начальника групп, заместитель ведущего конструктора. А на их место я до сих пор никого не взял.

– А вы берите.

– Где прикажете?

– Сразу и я вам не скажу, Александр Петрович.

– И не сразу не скажете. А эти начальники и ведущие, между прочим, у меня выросли. И кому-кому, а мне очень хорошо известно, каких трудов и затрат это стоит, чтобы я поверил, будто кто-то мне эту утрату возместит.

– Александр Петрович, увольнение в запас проводится по новому закону. И вы это знаете не хуже меня, – заметил Ачкасов.

– Конечно, – не стал возражать Кулешов. Но жалко, что от нас уходят большие специалисты. Вот, пожалуйста, полковник-инженер Вольский. Не успел от меня уйти, как ему тут же предложили кафедру в машиностроительном институте, и он немедленно ее возглавил. Значит, там он может работать, а у меня нет!

То, о чем говорил Кулешов, Ачкасову и самому было отлично известно. Ему, как начальнику, много лет отвечающему за работу целого ряда конструкторских бюро, действительно приходилось увольнять в запас высококвалифицированных военных специалистов. Но если при этом Ачкасов находил для своих действий оправдание в таком понятии, как омолаживание ученых кадров, то для Кулешова это понятие не имело ровно никакого значения. Он смотрел на все исключительно практически. От него и от КБ, которым он руководил, требовали конкретных дел. Ему давали конкретные задания и, в общем-то, до сих пор мало интересовались тем, каким путем он их выполнял. Лишь бы задание было выполнено качественно и в заданный срок. Все остальное: методы работы, использование внутренних резервов и многое другое – лежало на совести Главного конструктора и для всех посторонних, в том числе и для руководства, именовалось стилем работы, который непременно должен быть присущ каждому отдельному творческому коллективу. Был он и в кулешовском КБ. Главным в этом стиле было исключительное знание возможностей и способностей своих подчиненных. Неведомое в науке и технике каждый штурмовал по-своему. Но опора при этом всегда была на тех людей, которым бесконечно доверял уже многие годы, с которыми сработался, как деталь отлично отлаженного механизма. Люди – специалисты высшей квалификации; он вырастил их в помощь себе. И вдруг этих людей у него отняли:

Эту обиду Кулешова Ачкасов понимал хорошо. По каким-то особым каналам она доходила и до него. Но он, в силу своего положения, в силу того, что стоял от решения практических задач гораздо дальше, чем Александр Петрович, имел возможность видеть и ту рациональную сторону этого закона, ради которой, собственно, он и был принят.

– Вольского жаль. Голова была светлая. Сколько лет он проработал у вас? – спросил после некоторого раздумья Ачкасов.

– Пришел сразу после войны. Начал младшим сотрудником. А стал профессором, дважды лауреатом: заслуженным деятелем науки и техники:

– В какой-то мере вы сами виноваты, Александр Петрович, что ему не дали послужить еще год-другой:

– Это как же прикажете вас понимать?

– Очень просто. Сколько раз я вам говорил: пишите, просите, доказывайте. Может быть, что-нибудь и решилось бы.

– Я писал. Бочкарева оставили. Спасибо. За дело спасибо. Но обо всех-то я писать не могу! Совесть, в конце концов, надо иметь!

Ачкасов беспомощно развел руками:

– Что же вы от меня хотите?

– Да, конечно, ничего, – нахмурился сразу Кулешов. – Поплакаться, как говорится, по старой дружбе. Вот и все.

– Ну а мебель сюда из старого кабинета повезете? – изменив тему разговора, улыбнувшись, спросил Ачкасов.

– Это уж непременно. И чтобы там ни говорили, расставлена она будет в том же порядке, – немного смягчился Кулешов.

Они прошли по помещению дальше. Осмотрели будущую столовую, хранилище документации и литературы. Из окон хранилища виднелся небольшой сад фруктовых деревьев, оставшийся после того, как снесли старые дома. Ачкасов долго смотрел на голые деревца, на сетки, заботливо прикрывающие их стволы. Заметил:

– Со временем соберете богатый урожай.

– Да. – уверенно согласился Кулешов. – Начальнику СМУ я так и сказал: изуродуешь хоть одну яблоню – голову снесу. Подействовало. Прежде чем стройку начинать, он их сеткой прикрыл.

– А я решил, что это старых хозяев рук дело! – рассмеялся Ачкасов.

– Нет. Наша забота.

Ачкасов присел на подоконник.

– Ну хорошо. А как продвигается работа над приборами? – задал он наконец вопрос, которого Кулешов ждал с первой минуты их сегодняшней встречи. Ждал и был готов к ответу.

– Работа идет по графику. И если бы не некоторые обстоятельства, в самом ближайшем будущем можно было бы готовиться к финишу.

– Какие именно обстоятельства? – пожелал уточнить Ачкасов.

– Я не зря вспоминал о Вольском, – хмуро взглянул из-под бровей Кулешов. – Работами над "Совой", как вам известно, руководил он. Теперь этим занимается Руденко. В помощь ему послал еще двух специалистов. Но, сами понимаете, пошлите хоть кого, все равно любому новому человеку требуется какое-то время для ориентировки. Одним словом, потеря времени неизбежна.

– Небольшая отсрочка не страшна, – успокоил Кулешова Ачкасов. – – В чем еще испытываете затруднения?

– Принципиальных нет. Вели монтаж схемы. А при монтаже, сами знаете, трудности обычного рабочего порядка.

Кулешов чего-то, как показалось Ачкасову, недоговаривал.

– Вам не давался четвертый узел, – напомнил Ачкасов.

– Нашли решение. Пока вы болели, нашли. Руденко сделал интересное предложение. Вольский знал об этом. Он его одобрял. Работа получилась очень оригинальной, – заметил Кулешов в своей обычной неназойливой манере и потеребил конец аккуратной, заметно за последний год поседевшей бородки. Ачкасов смотрел на него и почему– то вспомнил то время, когда они только начали работать вместе. Тогда лицо у Александра Петровича было более вытянутым, а бородка совсем черной. Но эта манера теребить ее пальцами правой руки была у него уже и в то время.

– Как продвигаются дела в группе Бочкарева?

– Тоже нормально. Они уже приступили к монтажу. Работают с техникой и сейчас почти всей группой находятся в Есино, – доложил Кулешов.

– На днях в Главном штабе ВВС снова было совещание, – сообщил Ачкасов. – Обсуждали задачи на летний учебный период, говорили о новых повышенных требованиях. Я, к сожалению, там не был. Но кое о gq, меня уже информировали. Думаю, что командование ВВС наверняка будет теперь торопить нас с "Фотоном". Прибор им нужен очень:

– При случае заверьте Алексея Кузьмича, что "Фотон" будет сдан в срок, – попросил Кулешов.

Ачкасов поднялся с подоконника, достал носовой платок и вытер вспотевшее лицо.

– Слабость, – признался он.

– Рано вышли из дому, Владимир Георгиевич, – заметил Кулешов.

– Дома сидеть тоже не сладко:

– А мы сами-то тоже хороши бываем: температура нормальная – значит, здоров.

– А когда думаете перебираться? – спросил вдруг Ачкасов.

– Похоже, к июню переедем.

– Ну что ж, устроитесь – приглашайте на новоселье, – попрощался с Кулешовым Ачкасов.

Из нового района он поехал к себе в министерство. И пока ехал, думал о только что закончившемся разговоре с Кулешовым. И опять почувствовал какое-то неудовлетворение от этого разговора. Кулешов никогда бы не упустил случая показать товар лицом, если бы действительно дело с приборами шло так удачно, как он говорил. Расписал бы, не жалея красок, и что за решение нашли они с четвертым узлом в новой схеме "Совы", который им не давался так долго, рассказал бы и о работе в Есино и на счет всего прочего был бы красноречивей. Утешало, впрочем, то, что о пролонгации работ он тоже почти не говорил. Да и денег дополнительных не просил. Значит, надеялся все же выкрутиться. "Ох уж это "выкрутиться", – вздохнул Ачкасов. – Сколько испокон веков за ней, за этой крутежкой, всего стояло: и гордость мастера, и страх за свой престиж, и уж, конечно, надежда на это русское авось".

Солнце немилосердно било в глаза через лобовое стекло, слепил мокрый асфальт. Темные очки совершенно не спасали от такого обилия света, и Ачкасов невольно подивился натренированности водителя, уверенно ведущего машину сквозь этот неистовый весенний, льющийся с неба светопад.

Уже в лифте, поднимаясь в свой кабинет, Ачкасов снова вспомнил о приборах и решил, что, пока время действительно еще имеется и есть возможность, если потребуется, помочь КБ, ему надо самому лично, не откладывая ничего в долгий ящик, познакомиться с положением дел поближе. Он вошел в свою небольшую приемную и, раздеваясь, дал распоряжение адъютанту:

– Закажите-ка, пожалуйста, разговор с Речинском. Попросите или директора производства, или Стрекалова.

Глава 2

У Юли остались неиспользованными от отпуска две недели, и она решила отгулять их в конце марта. Маргарита Андреевна, использовав свои старые театральные связи, достала ей путевку в Дом творчества, и Юля уехала в Рузу. Здесь, в восьмидесяти километрах от Москвы, еще стояла настоящая зима. Блестел праздничной белизной снег, Москва– река была крепко скована льдом. Но весна заявила о своем скором пришествии уже и тут. Начали вытаивать вокруг деревьев лунки, а слежавшаяся за долгую зиму на ветвях навязь с каждым днем все наряднее обрастала бахромой сосулек. К полудню с крыш и деревьев немилосердно лило, словно после дождя. Искрящиеся крупные, как горошины, капли со звоном били по лужам, безжалостно буравили снег, ручьями растекаясь по округе. К вечеру капель стихала. За ночь мороз затягивал талую воду льдом, а голубой ноздреватый, оплавленный солнцем снег надежно покрывался настом. Ради этого наста Юля и приехала в Рузу. Ибо больше всего на свете любила весенние утренние лыжные прогулки. Она никогда не отказывалась, коль представлялась возможность, махнуть с хорошей компанией в Терскол или на Домбай. Ей нравилось яркое солнце гор и ослепительная белизна заснеженных склонов, она смело скользила, не отставая от мужчин, по головоломным спускам и даже одно время не на шутку увлеклась слаломом. Но (ab(–.%, почти духовное наслаждение она получала от лыжных прогулок по лесу. Ходила она быстро, напористым шагом, без устали по десять– пятнадцать километров, великолепно при этом чувствуя себя. Прогулки эти она, как правило, совершала в одиночку, и не потому, что не любила компании. Мужчины вокруг нее были всегда. Она привыкла к этому, считала само собой разумеющимся, и, в общем, ей это даже нравилось. Но, выйдя вместе с ней за пределы парка Дома творчества, они, несмотря на все старания, скоро отставали от нее на лыжне. И Юля волей-неволей оставалась одна. Но ее это не только никогда не огорчало, а напротив, она бывала таким обстоятельством даже довольна. Ибо нигде и никогда не приходили к ней так щедро удивительно светлые, под стать бегущим из-под сугробов ручьям желания и мысли, как в исполосованном синими тенями, по-зимнему еще безмолвном, но уже начинающем отходить от долгой спячки лесу. Это были желания и мысли человека, у которого очень спокойно на душе, который прекрасно себя чувствует и у которого от общения с природой непременно пробуждается фантазия и на него нисходит вдохновение.

Так незаметно прошла неделя. У Юли оставалось еще пять дней. Но в субботу, почти сразу же после завтрака, навестить ее совершенно неожиданно приехал Игорь. Юля немало была удивлена, рада и не рада приезду мужа. Удивлена – ибо знала: у него сейчас очень ответственный и напряженный период работы в Речинске и ему совершенно не до разъездов. Рада тому, что он привез ей нужные вещи. Не рада – так как знала, что из-за него наверняка пропадет прогулка. Лыжам Игорь предпочитал прогулку пешком. А если и вставал на них, то ходил неохотно, только ради жены, и, как все, быстро оставался позади, чем потом бывал крайне недоволен и дулся на Юлю. Юлю это тоже раздражало. Она становилась холодной, и между супругами наступала очередная размолвка. Впрочем, конфликты в кругу четы Руденко возникали и тогда, когда от Юли требовали отказаться от какого-нибудь желания или в чем-то стеснить себя. Юля просто не привыкла к этому. Но особенно в последние годы для размолвок находились и более веские причины.

Игорь приехал в отличнейшем настроении. И был настолько далек от всяких дел, что даже полные недоумения и удивления вопросы жены: "Это ты? Вы уже закончили работу?" – оставил почти безо всякого внимания. Буркнув в ответ скороговоркой: "Как видишь", он, целуя жену, заговорил о том, что казалось ему гораздо важнее:

– О, да ты уже успела загореть. Прекрасно. Прекрасно. Поздравляю тебя:

Он привез Юле более легкий, чем тот, в котором она каталась обычно, свитер и новый, импортный, крем для загара. Еще он привез ей боржом и большой пакет крымского винограда. Виноград Юля очень любила, а в столовой Дома творчества его не давали.

– Ты, как всегда, я вижу, катаешься? – оглядев жену, ее спортивный костюм, заметил Руденко.

– Конечно. Погода стоит великолепная. И я стараюсь как можно больше быть на свежем воздухе. Как мама? Как ее бронхит? Ты, надеюсь, видел ее?

– Вполне здорова. Выглядит очень неплохо, зачитывается "Аэропортом". Я подумал, а почему бы, собственно, вам не отдыхать вместе? Здесь такой воздух:

– Как отец?

– Весь в делах. Ты же знаешь: у него и то и это. И новоселье на носу, и работа. Конечно устает. Но электрокардиограмма хорошая.

– Ты завтракал?

– Честно говоря, выпил только кофе.

– Плохо. У нас не очень-то любят принимать гостей. Придется идти на шоссе, к мосту. Там есть столовая. А ты, собственно, как долго рассчитываешь тут быть?

– Уже спрашиваешь? Я только приехал:

– Я должна знать. Надо подумать, где и когда тебя кормить.

– Не беспокойся. Я кое-что прихватил, перекушу у тебя здесь. Воду вскипятить можно?

– Вполне.

Юля взяла с тумбочки кружку, налила в нее из крана воды, опустила туда кипятильник и включила его. Потом развернула привезенный Игорем сверток, достала баночку икры, полпачки вологодского масла, салями и длинный батон белого свежего московского хлеба. Как только вода в кружке закипела, она высыпала в нее ложечку растворимого кофе и поставила перед Игорем. А сама завладела большой кистью желтоватого, с синим оттенком, винограда, вымыла его и уселась в кресло-кровать напротив.

– Так как же тебе удалось вырваться? – снова начала разговор Юля.

– В Речинск направили Кольцова. А я уже два дня как тут, – объяснил Руденко.

– Кольцов? С какой же это стати? – искренне удивилась Юля.

– Работа с монтажом ему только полезна. Он начинающий конструктор, и ему пройти школу монтажа совершенно необходимо. Теория – это одно. А уметь пользоваться паяльником – это совсем другое. Ты сама понимаешь, у нас не научно-исследовательский институт, а конструкторское бюро. К тому же, если что, там есть Стрекалов:

– Да при чем тут "школа"? При чем тут Стрекалов? – возбужденно прервала мужа Юля. – Ты, один из авторов проекта, приехал сюда, а кто-то другой за тебя будет доделывать твою работу.

– Почему доделывать? Что ты имеешь в виду?

– Хотя бы четвертый узел.

– Успокойся. Все давно уже сделано. Пока ты тут каталась, я посидел и все сделал. И в Москву, между прочим, тоже приехал на отдыхать. Уже в понедельник уеду в командировку в Есино.

– В Есино? – словно не поняла, переспросила Юля.

Да, в Есино.

– Но ведь там же Бочкарев.

– Это верно, – начал медленно объяснять Руденко. – Но дело в том, что его не утвердили руководителем группы. Ему ведь уже полсотни с гаком. И не утвердили. А участок там сейчас очень ответственный. И конечно, шеф не хочет оставлять его без руководства.

– Ты хочешь сказать, что руководителем назначают тебя? – пожелала уточнить Юля.

– Пока меня назначили и.о., как и делают в таких случаях.

– Да, но ведь ты же не принимал в проектировании "Фотона" никакого участия.

– Это ни для кого не секрет.

– И тем не менее отныне ты будешь возглавлять всю работу.

– Придется.

– Не знаю, хорошо это для тебя или плохо, – откровенно призналась юля.

– Что же в этом может быть плохого?

– Мне кажется, что ты не имеешь на это морального права.

– Ну конечно. Я не имею! – усмехнулся Руденко. – А если бы назначили Окунева или Кольцова? Ты бы моментально решила, что именно так и должно быть.

– Если хочешь – да, – не стала возражать Юля.

– Можно узнать почему?

– В Есино разрабатывается их проект. Они были его авторами. Они его реализуют. А ты приедешь и снова сядешь на все готовенькое. И почему ты видишь перед собой только служебную лестницу и совершенно не думаешь о своем авторитете конструктора? Когда-то именно это казалось тебе главным. По-моему, как специалист, ты просто деградируешь и идешь по пути наименьшего сопротивления. Решать, конечно, тебе, но, на мой взгляд, было бы гораздо правильнее, если хочешь, принципиальнее, честнее вернуться в Речинск и там довести дело до конца.

– Ну, знаешь, если говорить о честности, я не сам себя назначаю! -задетый за живое, явно рассердился Руденко. – И тебе уже .!joa-o+: я не мальчик на побегушках! И в КБ работаю, слава богу, не год и на два. И мне совершенно необязательно все делать самому.