Текст книги "Судьба штрафника. «Война всё спишет»?"

Автор книги: Александр Уразов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Поступила команда всем рассредоточиться у берега и залечь. Я нашел отрытую щель, в которой уже были другие солдаты. Тот, что был возле меня, вскрыл банку консервов, и по щели, заглушая едкий запах сгоревшей взрывчатки, распространился аппетитный дух тушенки. Я сказал солдату:

– Что ты делаешь? Ведь это НЗ, и без разрешения командира пользоваться им запрещено?!

– А, теперь все равно! Вдруг сейчас осколок чиркнет, и умрешь голодным? Хоть наемся перед смертью, да и тебе советую.

Я подумал, что он прав – что будет со мной через мгновенье, минуту, час? Я вытащил нож и вскрыл свою банку, в которой оказалась колбаса. Банки для одного человека было много, но только не для голодного солдата! Какая же эта колбаса была вкусная! Спасибо Америке, до сих пор не открывшей второй фронт – может быть, этой банкой она откупается за жизнь своих солдат?

А артиллерийский и минометный огонь все усиливался, все больше снарядов и мин рвалось на берегу, с которого велась посадка солдат на плоты и понтоны. От взрывов в воздух поднимались столбы воды и мириады брызг, которые подсвечивались осветительными ракетами – зрелище, захватывающее по красоте, если бы не витающая над черными волнами смерть…

Но вот и мы услышали тихую команду Садыкова:

– Взвод, на посадку!

Взвод спустился к воде, на которой качались стальные понтоны с деревянным настилом. Мы быстро, подгоняемые страхом, заняли места на понтоне и поплыли через Днепр. Вокруг понтона маслилась черная вода. Прощай, левый берег! Удастся ли вновь на тебя ступить или останусь на правом навсегда? А может быть, и на середине реки? Время тянулось жутко медленно, хотелось броситься в реку и плыть быстрее. Скорее, скорее к берегу!

Наконец, понтон ткнулся в песок, и всех колыхнуло вперед, люди начали прыгать в воду. Садыков подгонял, вполголоса велел ложиться на берег, и я упал ничком под куст ивы – ожидали, когда выгрузятся другие взводы. Потом нас подняли, и мы, пригибаясь, пошли с берега по песчаной равнине. Ноги тонули в песке, и мы, несмотря на купание в холодной воде, быстро согрелись. Но вот передние остановились, вдоль колонны по цепочке прошелестела команда «Ложись!». Мы легли на холодный песок, и меня снова стал колотить озноб.

Передние поднимались и по очереди цепочкой переходили по наскоро сооруженному мосту через старицу Днепра. Перила из жердей были плохой опорой, и некоторые, потеряв равновесие или поскользнувшись на мокром бревне, падали в речку. Я у самого конца тоже не удержался и спрыгнул с бревна в мелкую, по колено, воду – ноги все равно были мокрыми.

В совершенной темноте мы продвинулись еще на несколько десятков метров и залегли, прижавшись другу к другу, под песчаным холмом, поросшим редким красноталом. Командиры ушли принимать участок у сменяемой части. В кромешной темноте они не смогли сориентироваться, где наши, а где противник, и, не рискуя попасть к врагу, вернулись обратно. Начинался рассвет, надо было занимать позиции – мы покрыли весь склон холма как отара овец, и любой упавший к нам снаряд принес бы многочисленные жертвы.

Подполз наш помкомвзвода Ивлев, сообщил вполголоса, что наш взвод занимает позиции прямо перед нами, противник где-то там – и он махнул неопределенно в сторону, противоположную красной полосе на востоке. Мы, пригибаясь, начали передвигаться, в стороны от нас уходили другие взводы. В предрассветных сумерках немцы заметили какое-то движение, и начался пулеметный обстрел. Мы под огнем ползли вперед, надеясь найти окопы или траншеи, которые оставили нам части, ушедшие на переформирование. Следом ударили по нас артиллерия и минометы.

Я приткнулся к небольшому холмику, утыканному редкими веточками краснотала. Рядом то ли в окоп, то ли в воронку от бомбы упали двое пулеметчиков. Я, уткнувшись головой в песок, видел, как они быстро и деловито выдвинули из укрытия свой «максим» и изготовились стрелять – и вдруг скрежещущий, рвущий железо взрыв, всплеск огня. На мгновение, как проскок пустого кадра в фильме, все стало черным, и я увидел, как уже с неба летели вниз колеса пулемета и еще что-то. Снаряд прямым попаданием разнес в клочья и пулемет, и людей.

Осколки с фырчаньем шлепались в песок. Я стал руками (саперных лопаток у нас не было) копать ямку. Песок был текучий, осыпался, и мне никак не удавалось спрятать хотя бы голову. Говорили, что вместилище жизни душа, а я считал – голова. Пусть ранит, пусть рвет тело, но не голову!!! В этот момент мимо меня двое бойцов, пригнувшись, на шинели выносили раненого. Один из них крикнул:

– Уразов, к командиру взвода!

– А где он?

– Там! – Руки бойца держали оружие и шинель, на которой лежал раненый связной командира взвода, поэтому направление он показал мне кивком головы.

Я вскочил и, пригнувшись, побежал со всех ног, передо мной и по сторонам пузырился от пуль и осколков песок. Я соскочил в ложбинку между холмами, упал обессиленный от бега, и тут же услыхал:

– Уразов! Ко мне!

Я, не вставая, осмотрелся и невдалеке увидел окоп, больше похожий на круглую дыру или колодец. Из него выглянула голова командира взвода Пыпина, а не Садыкова, как я ожидал.

– Подползите ближе! Будете у меня связным, моего ранило. Ко мне не подползайте, а укройтесь где-нибудь поблизости и слушайте, что я буду говорить. Сейчас надо узнать, где заняли окопы наши бойцы, есть ли у них боеприпасы. Сразу не поднимайтесь, отдохните и выберите безопасное место близко от меня, чтобы меня было слышно отсюда.

Я отполз к небольшому бугорку и снова начал руками копать себе окоп. Рядом пули поднимали фонтанчики песка, недалеко упало несколько мин ротного миномета. Оказывается, я начал окапываться на виду у врага – у нас до сих пор не было точного представления, где противник и где свои, тем более что мы, как потом выяснилось, оказались на острие отвоеванного плацдарма на правом берегу Днепра. По нас били и спереди, и с боков. Из окопа-колодца я услышал:

– Уразов! Узнай у помкомвзвода, как у них дела!

Я не знал, где находится взвод, и тем более помкомвзвода. Соскочив и пригнувшись, я бросился вперед на запад, в сторону видневшихся на склоне песчаной гряды траншей. По мне ударил автоматчик – пули с вжиканьем дырявили песок вокруг. Потом рядом шлепнулась мина, образовав причудливый рисунок, похожий на солнце – в центре бугорок песка, по его окружности ободок, от которого во все стороны осколки прочертили следы, похожие на солнечные лучи. Раздалось короткое «фррр!», а затем вспарывающий звук взрыва. Всплеск огня при взрыве в солнечную погоду был незаметен.

Я бежал изо всех сил, зловещие «солнца» возникали на песке то ближе, то дальше, но, казалось, я был заколдован, и меня не брали ни пули, ни осколки. Забегая вперед, скажу, что мама после войны рассказала, что это ее молитвы меня оберегали от смерти, что она день и ночь молилась за меня и братьев.

Под песчаной грядой я наткнулся на окопы с нашими бойцами. Я спросил, сколько людей осталось после предрассветной кутерьмы, нужны ли патроны, куда доставлять ужин, воду. Оказалось, что из 60 бойцов осталось 40, уже отбили одну атаку фашистов, которую поддерживали самоходные орудия. Они подходили на прямую наводку, стреляли снизу вверх ниже бровки окопа, и снаряд, пробив стенку, разрывался в окопе.

Я вновь под огнем (началась новая атака) добрался до «колодца» комвзвода Пыпина, и, не подползая, прокричал ему все добытые сведения – теперь я ориентировочно знал, где противник. В этот долгий день наша рота отбила шесть атак и потеряла более половины бойцов.

Вечером в темноте из хозвзвода принесли в термосах горячую еду и сухой паек на день. Немцы изредка освещали передний край ракетами, вели беспокоящий огонь из автоматов и пулеметов. Немцы ужинали, натрудившись днем, и теперь только напоминали о себе, мол, мы здесь – только сунься! Но нам было не до этого, продержаться бы в обороне до подкрепления… Есть не очень хотелось, а вот напиться после целого дня беготни на жаре я не мог, но еду и воду доставляли ограниченно.

Ночью командир взвода решил осмотреть передний край, и я повел его уже проторенной дорогой. Теперь я знал все простреливаемые зоны, места, неуязвимые для прицельного огня, расположение наших окопов, ходов сообщений, пулеметных ячеек. Мы перебежками благополучно достигли склонов гребня, подползли к окопам, в одном из которых был слышен негромкий храп.

Мы подползли ближе. Второй боец не спал и, услыхав нас, негромко окликнул. Следом проснулся спящий и, спросонья тревожно спросив: «Что? Где?» – высунулся из окопа. Командир взвода отругал бойцов, сказал, что их, как котят, уволокут немцы в качестве «языков», а то и просто вырежут:

– Спать только днем в промежутках между боями!

Бойцы начали оправдываться, что засыпают по очереди, да и то на минутку – но ведь мы подползли почти вплотную на прицельный бросок гранаты или перебежку! Во втором окопе на самом гребне нас окликнули – эти не спали. Командир поговорил с бойцами шепотом, и мы поползли дальше. Сквозь тучи мелькнула луна, и мы увидели неглубокий окоп ниже гребня в сторону немцев, в нем сидели друг напротив друга двое. Пыпин окликнул их – молчат, окликнул громче, покрыв крепким словом – молчат. Громче окликать было опасно, могли услышать немцы, ближе подползать к спящим тоже – те, проснувшись и не разобравшись, могли и застрелить. Тогда Пыпин приказал мне подползти и разбудить этих разгильдяев. Я, потихоньку окликая и осторожно шумя, пополз к окопу. Луна вновь осветила всю местность, и нам казалось, что нас видит весь мир, а не только немцы.

Будто в подтверждение с ближнего холма резанул ручной пулемет, в небо поднялась осветительная ракета. Мы замерли, ожидая, пока ракета не упадет на землю догорающим угольком, и тогда я решительно пополз к окопу. Луна освещала две одинаковых русых головы без головных уборов с шевелящимися от ветерка волосами, светлые бесцветные лица, смотрящие друг на друга. Неужели спят с открытыми глазами? Я протянул руку и с некоторым раздражением толкнул ближнюю ко мне голову, но тут же отскочил, как от удара током – солдат был мертв, как и его товарищ. На бруствере окопа я увидел уже знакомое мне «солнце» – мина прошила осколками головы, сорвав с них пилотки.

– Да что они, под трибунал захотели?! – воскликнул Пыпин.

– Нет, товарищ лейтенант, они мертвы.

– Мертвы?! – растерянно повторил Пыпин. – Возьмите у них документы!

В нагрудных карманах гимнастерок убитых я нашел красноармейские книжки и еще какие-то бумаги, мелькнуло фото женщины. Девушка или мать? Ребята были очень молодые, и я не допускал, что у них могут быть жены.

В следующем окопе боевого охранения оказался храпящий на всю вселенную мой друг по несчастьям Вуймин. Досталось ему от Пыпина, причем слово «разгильдяй» было самым мягким. Вновь, видимо для страховки, над нами пронеслась пулеметная очередь и высоко лопнула осветительная ракета. Вновь мы лежали как убитые, а когда ракета погасла, командир взвода чуть слышно приказал ползти за ним. Он повернул назад, боясь переползти через вершину гребня, чтобы там свои не приняли нас за немцев и, чего доброго, не подстрелили.

После осмотра передовой командир взвода перенес свой «командный пункт» дальше в тыл еще за один холм. Там была выкопана маленькая землянка, в ней собрались все командиры взводов. Вокруг землянки, заняв пустые окопы, разместились мы, связные.

Я тоже залез в какой-то окопчик и сразу провалился в небытие. Мне снилась Москва, театр, слышалась музыка, громкие звуки барабанов. Проснулся я от того, что какой-то боец тряс меня за плечо и кричал в ухо:

– Немцы, немцы! Наступают немцы! Прорвались, вот они, вот! – указывал он в сторону лощины вблизи нас.

Я выпрыгнул из окопа и бросился навстречу врагу, сзади меня бежал связной командира роты, поддерживающий связь со взводами. Добежав до лощины, я упал под бугорок на пути врага, приказал связному ротного окопаться рядом со мной, но того и след простыл. Велась обычная ночная стрельба, никакого движения я не заметил, никто не наступал.

Сзади что-то зашуршало, я повернул винтовку назад – кто его знает, может, немцы уже просочились в нашу оборону и теперь идут в свою сторону?

– Уразов! Это я, Крапивко! – услышал я негромкое.

Ко мне подошел Крапивко, высокого роста солдат лет тридцати пяти. У него случайно обнаружили орден Ленина. Документов на него не оказалось, он их закопал, когда попал в оккупацию, а потом не нашел. После освобождения его забрали в армию и направили в штрафную роту. Боясь, что награду отберут, Крапивко скрывал, что награжден, и прятал орден.

Когда командир роты Сорокин узнал об этом, он вызвал Крапивко к себе и спросил, правда ли, что у него есть орден Ленина. Крапивко ответил, что есть. Оказалось, он воевал в финскую кампанию и с другими разведчиками взорвал дзот противника, который не удавалось уничтожить ни артиллерией, ни авиацией. Сорокин орден отобрал и, чтобы убедиться, что он не снят с убитого, послал запрос в наградной отдел НКО. Только через три месяца пришло подтверждение, что Крапивко действительно награжден орденом Ленина. Тогда майор Сорокин взял его своим связным – немногие тогда были награждены высшим орденом страны.

– Ну что, спокойно? – спросил он.

– Вроде спокойно, ничего подозрительного.

– Тогда иди в свой окоп и не спи.

Но недосып изнурял меня больше, чем жажда и голод, ведь солдат, укрытый в окопе, мог днем хоть немного прикорнуть, а я и днем, и ночью должен был бодрствовать, охранять командный пункт, бегать под огнем противника от командира взвода к бойцам, помкомвзводам, командирам отделений…

Я сидел в окопе, смотрел на звезды, вспоминал довоенную студенческую жизнь. Как это было давно! Сколько с тех пор утекло воды, сколько свершилось событий, сколько я повидал и испытал!.. Вновь надвинулись тучи и стало темно. Я услышал:

– Уразов! К командиру взвода!

Я зашел в землянку, отодвинув байковое одеяло, которым был завешен дверной проем. Командиры взводов, свернувшись калачиком, спали при свете коптилки. Не спал только Пыпин, он приказал:

– Там миной убило шестерых наших солдат в лощине. Пойдите, снимите с убитых обмундирование и похороните их.

Я вышел из землянки. После коптилки тьма стала еще гуще, и я двинулся к передовой наугад. Внезапно впереди я услышал какое-то сопение. Кто это? Все наши должны были быть на переднем крае или, наоборот, в ближнем тылу, здесь же, на полпути, кто-то возился, и я должен был идти прямо на него. Может, это немецкая разведка просочилась и окапывается, чтобы утром ударить нам в тыл?

Присев, я прислушался, достал гранату, всунул палец в кольцо запала и негромко крикнул в темноту: «Кто там?» Сразу же я отпрыгнул в сторону, чтобы в меня не попали, если будут стрелять на голос. Сопение прекратилось. Я вновь повторил свой вопрос и сказал, что буду стрелять. В ответ раздался голос санинструктора Крумана, сменившего Вуймина после несчастного случая с Бугаевым:

– Это я, Круман, тащу раненого.

Я подошел к нему и спросил, где лежат погибшие. Он рассказал, но показать не мог – так было темно. Однако я понял, о каком месте шла речь – это та проклятая лощина, простреливаемая с двух сторон. Я вложил гранату в подсумок и пошел в том направлении. Время от времени впереди и надо мной пролетали трассирующие пули. Хлопнула ракета, залила мертвенным светом весь передний край. Я упал на песок и, падая, увидел чернеющие вдали тела. В перерывах между стрельбой и разрывами мин слышался страшный хрип где-то под песчаной дюной.

Когда погасла ракета, я стремительно бросился в сторону убитых и упал рядом с ними. Вновь хлопнул разрыв ракеты, и голубой свет залил всю местность. Шесть тел лежало головами в стороны от середины воображаемого круга, в котором они сидели и разрезали немецкую шинель на портянки. Мина упала рядом и шестерых убила, а седьмому осколок вырвал глотку, и он теперь дышал через эту дыру, а не через рот, страшно при этом хрипя. Кто-то оттащил его под защиту бархана из простреливаемой лощины, так как немцы периодически стреляли на звук хрипа.

Внезапно лицом к лицу я увидел Ивлева. Осколок вошел ему в затылок и разворотил рот, застряв в нем, зубы были вывернуты и обнажены. Я в страхе отшатнулся в сторону. Образ Ивлева с обнаженными белыми зубами потом виделся мне много лет в тревожных снах.

Возможно, немцы заметили какое-то движение в лощине, и струи трассирующих пуль с разных сторон понеслись надо мной. Я прижимался к трупам, прячась за них, но приказ есть приказ, и я начал раздевать убитых. Расстегнув ремень на шинели у Ивлева, я перевернул тело, чтобы не видеть страшного оскала. Шинель я снял сравнительно легко, закатав ее к голове. Сапоги были сняты самим Ивлевым перед смертью, когда он думал сменить портянки. Расстегнув поясной ремень, я стащил брюки, складывая все на разостланную шинель. Из карманов гимнастерки я вытащил документы, завернутые в непромокаемую бумагу, но снять саму гимнастерку не удалось – руки убитого окоченели согнутыми в локтях. Напрасно я пробовал их выправить, упираясь коленом в локтевой сустав. Промучившись долгое время, я решил, что за не снятую с убитого гимнастерку меня не расстреляют, и оставил свои попытки. Нащупав в темноте в стороне пилотку Ивлева, я перешел к следующему мертвецу.

Стопка обмундирования на шинели росла, и я прятался от пуль уже за нее. Я спешил, подгоняемый свистом пуль и страшным хрипом раненого. Когда же ему окажут помощь и вынесут с переднего края? Придется, видно, это делать мне, когда выполню приказ и похороню убитых.

Но как их хоронить? Я только теперь осознал, что у меня нет лопатки. Что делать? Это сейчас люди привыкли находить причины, чтобы оправдать невыполнение приказа, распоряжения, плана, а тогда это не приходило даже в голову – приказ должен быть выполнен в точности и без рассуждений. Я лежал возле белеющих в темноте тел убитых и думал. Надо найти окопы и в них хоронить!

Я начал ползать по спирали вокруг убитых, чтобы наткнуться на окопы, которые не было видно – немцы почему-то прекратили бросать осветительные ракеты. Подниматься было опасно – в любое мгновение пуля-дура положит меня рядом с теми, кого я хочу зарыть в землю, моими товарищами и друзьями. С Ивлевым я ел из одного котелка, пил из одной фляги, спал рядом. А другие? Они всегда были рядом со мной, мы делали одно общее дело, нас связала одна судьба в этой штрафной роте. Я ползал, обливаясь потом, пока не наткнулся на окоп, наполовину засыпанный песком. Свесившись в него, я начал вычерпывать песок руками, но от моей работы было мало проку – он так же быстро осыпался обратно. Тогда я пополз за трупом, и вновь первым оказался Ивлев. Пропустив руки под мышки, я поволок его к окопу. Сыпучий песок не позволял надежно в него упереться, и я работал, немея от напряжения и отчаяния. На минуту сквозь плотные тучи проглянула луна и вновь осветила лицо Ивлева, заставив меня содрогнуться.

Стараясь своим весом не обрушить осыпающиеся стенки, я подтянул тело к окопу, а затем, перекатывая, сбросил его на дно. Окоп оказался коротким – туловище упало на дно, но ноги уперлись в стенки, не достигнув дна. Я наступил на ноги и своим весом старался их опустить ниже. Прости, друг!

На Ивлева я сбросил второй труп, и он почти сравнялся с бровкой окопа. Зная, что других окопов поблизости нет, я притащил третьего убитого. Его согнутые в коленях ноги торчали над окопом. Я, всхлипывая от жалости к погибшим и к себе, начал руками засыпать сухим песком могилу. Скрылось туловище, лицо с открытыми глазами, но колени в белых подштанниках все равно торчали… Время шло. Со стороны казалось, наверное, что сумасшедший играется в песке. Нельзя тянуть до рассвета, нельзя, чтобы меня увидел противник!

И я, отвернувшись от белеющих колен, пополз вновь по спирали, ища новый окоп. Я долго ползал и наконец нашел, но мне вдруг показалось, что там ползает кто-то еще. Окликнуть я не посмел – вдруг это немецкая разведка? Я замер, прислушиваясь, но звук скрипящего песка постепенно затих.

Окоп был хотя и глубокий, но короткий, и я решил хоронить убитых не лежа, а наклонно. Важнее было то, что окоп находился в непростреливаемой зоне, тут можно было встать в полный рост. Я похоронил оставшихся трех убитых почти вертикально, причем одного головой вниз, так как в нормальном положении они не вмещались.

Шинель с одеждой и обувью я скатал в тюк и связал двумя ремнями. Третий ремень я привязал к стяжке тюка, перебросил через плечо и ползком потянул за собой. Занятый своим делом, я не заметил, унесли хрипящего раненого или он умер. Наступал рассвет, стало тихо. Прикрытый холмами от врага, я наконец поднялся, взвалил тюк на себя и отнес на КП. Меня окликнул часовой и, признав, спросил:

– Раненый?

– Нет, вещи убитых.

– А, это тех!.. Ладно, пусть здесь лежат, приедет старшина, заберет.

– Садыков здесь? Дай пить!..

– Он спит.

– Я хочу доложить, что задание выполнил, но гимнастерки снять не смог.

– Сам ему передам, когда проснется. Иди в свой окоп, да не спи!

Совершенно обессиленный, я не мог напиться и еще больше слабел. Добрел до своего окопа, опустился на его дно. Ноги не сгибались. Окоп был неглубокий: я кое-как уселся в нем, обхватив колени руками, и сразу же то ли провалился в сон, то ли потерял сознание.

– Уразов! Да проснись ты! – треплет меня связной. – Вызывает командир взвода!

Садыков приказал отвести поваров с термосами в передовую траншею. Мы подходили, согнувшись, к опасным участкам и рывком их перебегали – точнее, перебегали их повара, но не я. Я тоже делал рывок и 2–3 шага бежал, но потом, не имея сил, медленно шел. Мне все стало безразлично от боли, усталости, бессонницы, жажды, голода, постоянной опасности встречи со смертью. Черт с ним, пусть убивают, я не первый и не последний! Повара, перебежав опасный участок, падали на песок и махали мне: быстрее, быстрее! Немцы в предрассветной мути уже заметили движущиеся тени и открыли огонь. Повара, опасливо оглядываясь на меня, припустили вперед, подальше от такого опасного проводника, навлекавшего на них огонь и смерть. В итоге, благополучно миновав опасное место, мы скрылись из виду, и немцы, постреляв еще для порядка, успокоились.

В ходах сообщения повара нашли помкомвзвода, и тот послал солдат в одну и другую сторону сообщить о прибытии еды и воды.

– Жри, ребята! – говорил помкомвзвода. – Принесли на 40 человек, а нас 23 осталось. Но чтобы дрались за всех 40!

Я не мог утолить жажду чаем и пил до бульканья в животе. Кашу со свиной тушенкой я попросил на двоих, и мне щедро наложили почти полный котелок, но после сладкого чая есть не хотелось, и я сонно совал ложку с кашей в рот.

Повара нервничали – светало, а они еще не всех накормили. Им хотелось быстрее уйти с переднего края, и они быстро опорожняли термосы в котелки. «Берите сколько хотите, только отпустите», – говорили их глаза. Сквозь сон я услышал:

– Не будите его, сами знаете дорогу. Мне надо точно знать, сколько нас осталось, сколько есть боеприпасов, чтобы передать командиру взвода. Пусть отдыхает!

Я понял, что это обо мне, и уснул. Назад возвращался уже на виду у противника. Я должен был передать командиру взвода, что во взводе осталось 26 человек, надо подбросить боеприпасов, особенно противотанковых гранат. Стрельба по мне превратилась в настоящий бой – немцы пошли в атаку, но сил у них было мало, как и у нас. Почти вплотную к нашим траншеям подходили самоходные орудия, стреляли в окопы прямой наводкой, однако боялись вклиниваться в нашу оборону – видимо, это были последние машины. Из-за них выскакивали группы немецкой пехоты и бросались к нашим траншеям, стреляя на ходу; не дойдя, они падали на песок, корчились и затихали, атака захлебывалась.

В этот день отбили еще три атаки. Но главное направление удара у немцев было не здесь – они вели интенсивные бои у Днепра, стараясь по берегу отрезать наш плацдарм. Здесь же, на острие клина, велись отвлекающие бои. Кроме того, вероятно, они знали, что на этом острие штрафники, а это в их понятии могло звучать как «смертники».

Пополудни помкомвзвода велел передать командиру, что в окопе за вершиной гребня, на виду у врага, кто-то стонет – раненому нужно оказать помощь. Садыков послал санинструктора Крумана пробраться в окоп и сделать перевязку, а с темнотой вынести раненого в тыл. Круман ушел, но вскоре вернулся и сказал, что раненый умер.

Когда я пришел на передний край в следующий раз, помкомвзвода устроил мне разнос, что я не доложил о раненом. Тот продолжал стонать, помощь ему никто не оказал. Я ответил, что это не так, что командир взвода посылал Крумана оказать помощь, что он побывал в окопе раненого и нашел его мертвым. Помкомвзвода взорвался. Он, не боясь близости противника, употребляя многоэтажные словесные конструкции, обещал оторвать голову Круману, которого здесь не было, и, стало быть, он нагло врет.

– Прислушайся в перерывах между взрывами! – сказал он мне.

Я осторожно приподнял голову над бруствером и услышал стон из окопа, где несколько дней назад мы с Садыковым обнаружили двух убитых, сидевших лицом друг к другу. Мороз пробежал между лопаток – неужели живы те, кого мы посчитали мертвыми?! Не может быть! На мой вопрос, кто может быть в окопе, помкомвзвода ответил: «Да твой же друг – Вуймин».

Я замер. В голове заплясали всякие мудрые народные пословицы и поговорки: «Сам погибай, а товарища выручай», «Старый друг – лучше новых двух» и другие.

– Санитарная сумка есть? – спросил я.

– Э-э-э, парень, ты это брось! Нас и так мало, чтобы еще и связного терять. Для этого есть санитары, тот же Круман – скажи Садыкову, чтобы прислал его ко мне.

Солнце палило немилосердно, как это иногда бывает в бабье лето. Я представил, как на солнечном южном скате в окопе мучается Вуймин, обливаясь кровью и потом, без воды, без помощи, без надежды. Вряд ли он дотянет до ночи.

Садыков, узнав из моего рассказа все, что произошло, приказал Ивану Живайкину немедленно прислать Крумана к нему. Прибежал Круман. Сдерживая ярость, Садыков спросил:

– Ты оказал помощь раненому в окопе на склоне гряды?

– Но он умер! – ответил Круман.

– Ты был в его окопе?

Круман замялся, а затем под напором Садыкова признался, что не был, но подползал к гребню, долго слушал и, не услышав ни звука, посчитал, что Вуймин умер.

– Какой приказ ты получил?

– Оказать помощь раненому, дождаться темноты в его окопе и вынести в тыл.

– Почему ты не выполнил приказ?

Круман молчал, повесив голову.

– Бери сумку, немедленно окажи помощь раненому и вынеси его, не дожидаясь темноты!

Круман ответил, что одному из окопа Вуймина ему не вытащить – он очень тяжелый.

– Вам поможет связной!

Круман взял сумку, и не побежал перебежками, а пополз на передовую. Садыков вырвал у меня из рук винтовку, дослал патрон и, прицелившись, выстрелил в голову Круману. Затем он приказал связному Васильева забрать у застреленного Крумана сумку, взять санитара Козбекова и пойти на передовую, вынести Вуймина, оказать ему помощь в нашей зоне в укрытии и отправить в тыл.

Вскоре я увидел, как двое тащат на шинели третьего, и бросился им помочь. Поднялась сильная стрельба, начали рваться мины, и мы осторожно опустили Вуймина в окоп. Сгибать его было нельзя из-за сквозного ранения в живот, но всех нас могли убить, если бы мы продолжили двигаться на виду у врага. Опустив Вуймина в окоп, мы рассыпались в ближайшие окопы и под сопки. С четверть часа продолжался плотный огонь, но после стих.

Мы вернулись к окопу, в котором стонал Вуймин. Как теперь его вытащить? Если взять за плечи и ноги, то мы можем согнуть его в поясе и не только причинить невыносимую боль, но и повредить его разорванные пулей внутренности. Тогда я лег на песок, опустил руки в окоп, подсунул ладони под поясницу Вуймина. Она была обильно мокра от крови. Вуймин увидел мое лицо близко к своему, узнал и слабо пожаловался:

– Вот видишь, Саша, и меня ранило, как Бугаева, скоро и я умру…

У меня перехватило горло, и я не мог найти слова утешения. Проглотив комок, я сказал ребятам:

– Поднимайте одновременно и на одном уровне со мной!

Мы снова хотели взяться за концы палатки, один в ногах и двое в голове, но поняли, что для раненого это равносильно смерти. Тогда я сказал:

– Давайте тащить по песку, обходя неровности.

Так и сделали. Чего только не может вынести человек, какие мучения, какие нагрузки! Потом Вуймина на КП перевязал Живайкин.

– Пить, пить! – просил раненый, но Живайкин запретил – это смерть. Вода вынесет в брюшину содержимое кишечника, и тогда конец. После я узнал, что Вуймин попал в медсанбат, а затем в госпиталь, остался жив. Спасло его то, что перед ранением он голодал.

Вечером я еще был жив и передал командиру взвода, что в его взводе осталось 18 бойцов.

– Вы будете девятнадцатым, – сказал он. – Вы теперь мне не нужны, а оборону надо держать. Идите к помкомвзвода в его распоряжение.

Ночью я нашел помкомвзвода.

– Ну что же, – сказал он, – нас осталось 16, еще двух ранило. Идите по траншее до конца, а потом немного поднимитесь влево, и там будет окоп. Это наш последний окоп на стыке с соседом. Смотрите в оба, такие стыки любит противник!

В темноте меня окликнул солдат, лежавший не в окопе, а в воронке. Мы поздоровались, и я сказал, что прислан к нему, чтобы он не скучал.

– Ладно! – сказал он. – Я немного отдохну, а ты посматривай.

Смотреть в кромешной темноте было не на что, только иногда немецкие осветительные ракеты озаряли все мертвенным, голубоватым светом. Я увидел, что перед моим окопом в сторону противника росли редкие лозы краснотала, и это меня несколько озадачило. Как мы отсюда увидим идущего в атаку врага? Надо бы передвинуться на вершину гряды, но мне сказали быть здесь…

Спустя некоторое время ракеты начали хлопать чаще, освещая наш передний край, а затем на флангах длинными очередями открыли огонь пулеметы. Создавалось впечатление, что немцы начали ночную атаку.

Я смотрел во все глаза, стараясь на фоне неба заметить немцев, хотелось вылезти из окопа и подняться на вершину гряды – хуже нет, когда не знаешь, что происходит, и не можешь принять ответные меры, обезопасить себя и других. Мой напарник вел себя вяло, – видимо, такая кутерьма была ему привычна.

Ракетницы начали хлопать прямо возле нас – значит, немцы уже рядом с нами, за вершиной гряды?! Стрельба велась куда-то в наш тыл, противник был выше нас, близко, но нас не видел. Я положил перед собой гранаты и метался по окопу, стараясь увидеть врага. Вновь прозвучал выстрел ракетницы, и ракета взлетела над самой моей головой. Ага, вот он откуда стреляет! Я схватил гранату, намереваясь бросить ее, но вдруг почувствовал, как острая боль резанула по низу живота. Ранен? Но ведь я в окопе?! Боль волной начала подниматься вверх, ниже ее я не чувствовал своего тела – оно онемело. Вот волна поднялась к желудку, груди. Я не мог вдохнуть и выдохнуть. Хватая воздух раскрытым ртом, я начал хрипеть и согнулся в три погибели. Мой напарник подхватил меня, тревожно спрашивая: