Текст книги "Искатели счастья"
Автор книги: Александр Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Blown on the steel breeze. Стальной бриз подхватил тебя с земли.
Come on you target for faraway laughter, Так давай же, дерзай, объект давних насмешек,
Come on you stranger, you legend, Дерзай, чужак, легенда,
You martyr, and shine! Мученик – и сияй!
You reached for the secret too soon, you Ты слишком рано пожелал узнать тайну,
cried for the moon. ты строил воздушные замки.
Shine on you crazy diamond. Так сияй же, Безумный Алмаз.
Threatened by shadows at night, and Тебе грозили ночные тени,
exposed in the light. и слепил свет.
Shine on you crazy diamond. Так сияй же и впредь, Безумный Алмаз.
Well you wore out your welcome with Ты действовал наобум и стал
random precision, нежеланным гостем,
Rode on the steel breeze. Ты оседлал стальной бриз.
Come on you raver, you seer of visions, Так давай же, дерзай, неистовый, провидец,
Come on you painter, художник,
You piper, you prisoner, and shine! Волынщик, пленник − и сияй!
Звучали неторопливые гитарные раскаты, синтезатор издавал немыслимые богатейшие звуки, тарелки почти шёпотом обозначали ритм. Музыкальный ветер то струился ручейком, то затихал, нашёптывая сказку, а то взрывался ураганом, чтобы снова внезапно стихнуть и погрузить слушателя в парящий покой. То из одной, то из другой колонки раздавались голоса солистов. Нас вопрошали, утешали, убеждали; звали в необычный мир, сотканный из тонких светящихся нитей нашей мечты. Наш космический корабль грузно отрывался от земли, набирал скорость, впечатывая наши тела в мягкие кресла. Потом кабину сотрясали отстрелы первых ступеней ракеты-носителя, потом нас вынесло в ультрафиолетовые бездны космоса. И вот мы уже летим среди звездных скоплений, а в окне иллюминатора меняются картины − одна другой роскошней.
Ирэн расстаралась! Музыка уносила нас прочь от обыденности в величественные космические просторы. А на экране менялись фотографии звездного неба, сюрреалистические картины, горные, океанические и пустынные пейзажи… И было нам тогда очень хорошо. Ведь это «…это молодость моя!»
«На десерт» Ирэн включила кинопроектор и сказала:
− Эту ленту подарил мне Витюша-чекист. Это копия фильма про Вудстокский рок-фестиваль с закрытого обкомовского показа.
Нам было известно, что в августе 1969 года в штате Нью-Йорк на какой-то ферме проходил этот фестиваль, в котором выступали знаменитые американские группы. Там собралась полумиллионная толпа, приехавшая со всей Америки, в основном, хиппи, пацифисты и любители рок-музыки.
Фильм начался с показа красивых холмистых полей, по которым ездили на тракторах и конях длинноволосые парни с девушками. Плотники строили деревянный настил для музыкантов, монтажники ставили вышки, натягивали брезентовый полог, кто-то городил сетчатый забор, который потом затопчут. По дорогам к Вудстоку двигались тысячи автомобилей, мотоциклы, трактора с тележками, наполненными детьми. Седой индус рассказывал, что ему дома не поверят, если он скажет, что в деловой Америке могут собраться на рок-фестиваль сотни тысяч молодых людей. Приезжающая молодежь ставит палатки, рассаживаются на одеялах, кормят детей, играют с собаками. По радио звучит объявление: «Нам передали, что коричневая кислота, которую здесь продают, очень низкого качества. Вы, конечно, свободные люди и сами можете выбирать. Но имейте в виду, что у нас есть врачи. Если кто отравится, можете обращаться к ним».
Со сцены звучат слова: «Америка должна помочь миру духовно!» А вот и образец американской духовности: показывают занятия йогой. Парень говорит: «Йоге уже шесть тысяч лет. Это энергия кундалини, она струится по позвоночнику − от нее крышу сносит сильней, чем от наркоты!»
Начинает концерт негр, одежда которого промокает от пота. Потом Джоан Баэз передает привет от мужа, сидящего в тюрьме за отказ воевать во Вьетнаме и хлопает себя по выпуклому животу: «У нас все в порядке!» Прыгают по сцене сумасшедшие «Sha Na Na», красиво выступают виртуозные «The Who». Кантри Джо Макдональд поливает руганью вьетнамскую войну и всех собравшихся. Ему подпевает вся огромная толпа: «Родители, отдайте своих детей во Вьетнам. Мы скоро все умрем!». Молодой Джо Кокер в бакенбардах хрипит и дергает руками. С восторгом встречают замечательных и неповторимых «Creedence Clearwater Revival». Потом Пол Баттерфилд под дождем остается один с гитарой в руках на сцене с выключенным электричеством.
Кто прячется от дождя под пленку, кто раздевается догола и прыгает, скандируя «нет дождю», а кто катается по жидкой грязи, как по катку. Дождь проходит. На сцене музыканты передают друг другу самокрутку и кричат в микрофон: «марихуана!», так же поступает и публика. Голые дети играют в ногах пап и мам, курящих самокрутки. На сцене поют песню о двух килограммах дури.
В очередях к телефонам-автоматам стоят молодые ребята, звонят домой, сообщают, что здесь всё спокойно, они живы-здоровы. По радио объявляют, что у Чика рожает жена. Кто-то моется в реке с мылом, парни бреются − голые с одетыми вперемежку. Стоят в очередь к переносным туалетам. Разные люди высказывают свои впечатления:
− Полный бардак! Нет еды, нет бензина. Всюду толпы наркоманов.
− Не бойтесь полиции и военных. Они нас охраняют. С вертолетов бросают одежду и цветы.
− Мы местные фермеры, собираем еду и одежду для ребят. Хорошие ребята!
− Это зона любви! Они все счастливы!
− Да что такое! Они там все спят на земле. Это же пятнадцатилетние дети, а уже обкурены марихуаной.
− Я им привез воды. Отличные ребята. Воспитанные, вежливые. Нет воровства. Нет драк.
− Они хорошие ребята. Америка должна гордиться ими.
− Странно это слышать от легавого.
− Да я не легавый, я охраняю территорию.
Гениальный Карлос Сантана с мушкетерской бородкой будто сроднился с гитарой, извлекает из нее немыслимые звуки. За его спиной потные негры дубасят по тамбуринам и рвут струны бас-гитары. Мальчик-ударник лет пятнадцати с лицом отличника трещит на барабанах и тарелках. Народ встал, свистит и хлопает. Девушка в очках, закрыв глаза, двигает головой в такт музыке.
− Ребята, мы, наверное, в раю!
− Пройдите через лес. Там на ферме раздают еду. Там походные кухни.
Золотарь моет туалеты, развешивает рулоны туалетной бумаги и говорит:
− У меня один сын где-то здесь, а другой на войне летает на вертолете.
Хозяин фермы, на которой проходит фестиваль:
− Нигде еще не собиралось столько народу сразу! Пусть здесь будет только веселье и музыка! Да хранит вас Господь!
Затем негр из «Sly and the Family Stone» размахивает в темноте белыми крыльями рукавов. Виртуозы из «Blood, Sweat & Tears» играют сложнейшую композицию джаз-рока. Странная Дженис Джоплин хриплым высоким голосом интересуется всё ли у них есть: вода, одежда, и поет нечто истерическое, на пределе голосовых возможностей.
Гениальный Джими Хендрикс в красной повязке на лбу небрежно касается длинными черными пальцами струн белой гитары, и она поёт, стонет и плачет. Вот он играет одной правой рукой, бегая пальцами с грязными ногтями по грифу − и с неба будто срывается громовой раскат и мечется над толпой звуковой шторм. В его аккорды вплетается мелодия американского гимна. Он то спокоен, то сжимается в клубок, то подключает к игре и тело, и лицо, поднимая глаза в небо. В мочках его ушей сверкают большие бриллианты.
Наконец, толпа редеет, расходится, остаются горы мусора, который собирают в мешки, сваливают в кучи и сжигают странные волосатые личности.
Скоро погибнут от наркотиков Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин и многие другие. Хиппи − кто умрут, кто попадут в психдом, кто повзрослеют и превратятся в холеных яппи. Генералы, развязавшие войну во Вьетнаме, фестиваль «не заметят». А идеалы хиппи «любовь, цветы и мир» − они до сих пор сверкают миражами и рождают новые и новые проблемы. Так может, они бессмысленны?.. Давай русское!
За праздники народ сильно приустал. Учеба не шла, не было ни сил, ни денег. Мы сидели за столом, хлебали чай и слушали монотонное чтение конспекта. Читал Лёва, как самый бодрый и ответственный. Наконец, у нас наступил «предел восприятия», и мы решили для разгрузки послушать музыку. И тут Лёва сказал нечто, запавшее мне в память. Пожалуй, эти слова открыли новую главу в книге моей жизни. Итак, он сказал:
− Давайте послушаем наше, русское! − И побежал к соседям за магнитофонными записями.
Дело в том, что я привык, что «наше русское» − это то, что поют ряженые под старину тетки с неприличными румянами на толстых мордах. Или, вроде того, чем пичкают по радио и телевизору из репертуара «официально-протокольного». Мое сознание противилось этой подделке, похожей на мёртвый музейный экспонат в пыли и плесени. Но тут произошло следующее: Лёва поставил бобину на магнитофон, и из динамиков потрепанного «Маяка» зазвучала музыка, полная жизни! Там чувствовалась профессиональная обработка мелодий, богатая оркестровка. Там пели красивыми сильными голосами, и пели по-русски!
Говорят, что любовь забывается
И калитка от меня закрывается.
Говорят, что ходил всё напрасно я,
Говорят, что мы с тобой люди разные.
Налетели вдруг дожди, наскандалили.
Говорят, они следов не оставили.
Но дошла в садах сирень до кипения.
И осталась ты во мне вся весенняя.
На нас будто пахнуло свежим весенним ветром! Истерзанный революционными праздниками народ очнулся и стал упорно подниматься из руин внутренней разрухи. «Еще и еще!», − требовали засиявшие глаза измученного народа.
Ты проснешься на рассвете,
Мы с тобою вместе встретим
День рождения зари.
Как прекрасен этот мир, посмотри!
Как прекрасен этот мир! …
Мы полностью были согласны с мнением товарища оратора! …То есть, певца. Или автора песни… Не важно! Но нам очень, очень нужно было, чтобы мир, в котором нам довелось жить, выглядел прекрасно. «Еще давай!», − кричали мы. Лёва повернулся ко мне и сказал:
− А сейчас, Юрка, будут слова, которые я от тебя уже слышал.
Милая моя, скрытная,
Кто тебе дал из грешности
Эти глаза магнитные
И руки нежнее нежности?
Если из них, любимая,
Будет петля устроена,
Сделай же так, чтоб жизнь моя
Была бы её удостоена.
В этом месте Лёва поднял палец к потолку, привлекая моё внимание:
− Вот, сейчас!
Сердце моё не спеша сдави
Так, чтоб слабея силою,
Видел глаза я долго твои
И губы твои, любимая!
Глядя в очи остылые,
Смейся, смейся, не бойся...
Пусть все подумают, милая,
Что мы оба смеёмся.
− Точно! − воскликнул я. − Это же стихи Федорова!
− И еще кое-что услышишь, − пообещал Лёва, мотнув головой.
Рабочий день окончен, можно отдохнуть,
В тени бульваров вволю воздуха глотнуть.
На перекрестке шумных улиц, у витрин
Я как и прежде, как и прежде все один
Ведь у меня одна она, она одна,
Ни незнакомка, ни девчонка, ни жена
Как в сновиденьях − будто есть, и будто нет,
Одна на этот весь огромный белый свет.
…Джоконда Мона Лиза
В ночных туманах этих −
Одна Джоконда на целом свете!
− Вот это да! Первая строчка про рабочий день мне знакома. Может, краем уха и песню эту слышал?
− Тайна эта за семью печатями. А сейчас, товарищи, будет песня, которую можно считать гимном студенчества. Я предлагаю её выучить и петь в торжественных случаях.
Во французской стороне,
На чужой планете
Предстоит учиться мне
В университете.
До чего тоскую я -
Не сказать словами.
Плачьте, милые друзья
…Ну, так будьте же, всегда
Живы и здоровы!
Верю, день придет, когда
Свидимся мы снова.
− А теперь предлагаю вернуться из французской стороны в нашу родную. Исполняется рок-композиция под названием «Ненаглядная сторона»!
Тихо дрожит вода,
Ивы глядятся в пруд.
Так каждый раз спешу сюда,
Словно меня здесь ждут.
Дарят простор поля,
Дарят покой леса.
Как ты смогла, скажи, земля,
В сердце вместиться вся?
Сколько у тебя таких, как я,
Сыновей родных и дочерей!
Но хватает всем, земля моя,
Любви твоей, души твоей.
Есть! Слава Богу, и у нас есть талантливые авторы настоящих песен. Самое удивительное − это как им удалось пробиться сквозь нашу совковую серую тупость. Но, получилось! Значит, еще будут и другие песни, не менее хорошие. Нагадала мне цыганка
Утро ослепило ярким солнечным светом. Звенели птицы. На лицах прохожих вспыхивали улыбки, слышался детский смех и веселое тявканье собак. Я шел… Нет, бежал! Спешил сломя голову вперед – туда, где буйствовала весна, где бурлила толпа и ждал меня друг. На площади Лядова у дороги, ведущей к автовокзалу, толпились цыгане. От них отделилась молодая женщина в ярких одеждах и встала передо мной лицом к лицу.
− Давай, молодой, погадаю! − сверкнула она черными глазами. − Положи на ручку рублик, чтобы мне всё правильно тебе сказать. Не бойся цыганам деньги давать − они к тебе сторицей вернутся.
Как-то сам собой, помимо желания, рубль из кармана моих брюк перекочевал на смуглую ладонь. Она схватила мою руку, глянула на рисунок ладони и строго взглянула мне в глаза.
− О-о-ой, парень! Жизнь у тебя будет веселой, но короткой. Видишь! − Она провела пальцем по моей ладони. − Вот это линия жизни. Она обрывается на самой середине. Так что в тридцать три года ты или помрешь, или изменишься так, что сам себя не узнаешь. Это будешь уже не ты, а как бы другой человек. Но это, если сможешь измениться. Так что, студент, спеши жить-веселиться! Жизнь коротка. − И вдруг исчезла.
Я повертел головой. Но ни в толпе цыган, ни где-нибудь рядом моей гадалки не нашел. Взглянул на свою ладонь. На самом деле, линия, по которой водила пальцем женщина, обрывалась на середине. Чушь! С чего это я должен верить в эту ерунду!
В тот миг я, наконец-то, увидел Олега. Он махал мне рукой и тыкал пальцем в сторону автобуса, который подползал к остановке. Мы ринулись к распахнутым дверям и последними вскочили на подножку. Дверь за нами со скрипом закрылась. Первые несколько минут мы боролись за жизнь − изо всех сил уперлись руками в металлическое полотно двери, чтобы нас не раздавили. Наконец, на ближайшей остановке вышла добрая треть пассажиров, мы заняли сиденье у окна, Олег уткнулся в газету, а я задумался.
Ну, допустим, это случится. И пусть мне суждено жить тридцать три года, как Христу. Во-первых, это когда еще будет. А во-вторых, не известно, каким буду я в этом возрасте и какая у меня будет жизнь. Может, будет война, или я тяжело заболею − и тогда смерть будет желанной. Бывает же такое. Каким я буду в тридцать три? Мне люди старше двадцати кажутся стариками. А после тридцати там уже и живот вырастает, и седина, и морщины, болезни разные: радикулит, печень, сердце, маразм…
«Следующая остановка − «Завод «Орбита». Кто спрашивал, как доехать до кладбища, приготовьтесь на выход», − пропела скрипучим баском кондуктор. Мы выскочили из автобуса и по щебеночной дороге зашагали в сторону металлической ограды, утопающей в тени высоких деревьев и густого кустарника. Олег глянул на меня умными глазами и бросил:
− У тебя здесь кто-нибудь лежит?
− Да. Дед с бабкой.
− Найдешь сам-то? А то я своих давно не навещал. Сейчас пойду в контору, чтобы мне подсказали, где их искать. Кладбище старое, перенаселенное. Легко заблудиться.
− Тогда и я с тобой, − сказал я.
По асфальтовой дорожке мы шли под густой сенью старых деревьев, мимо мусорных куч, мимо циклопических гранитных памятников и простеньких оград из уголка и арматурных прутьев. Густо пахло увядшими цветами и свежей краской. Изредка навстречу попадались притихшие посетители и пьяненькие служители в черных сатиновых халатах.
− Простите, а сколько вам лет? − неожиданно спросил я проходящего мимо мужчину.
− Недавно тридцать два исполнилось, − улыбнулся тот в ответ, видимо, ожидая предложения выпить. − А что?
Я пристально рассмотрел его. Крепкий еще, сильные жилистые руки, мужественные морщины вокруг глаз и от носа к подбородку, седоватые виски, легкая пружинистая походка. На немой вопрос Олега я рассказал ему о пророчестве цыганки. Он покачал головой и печально улыбнулся.
− Правду сказала цыганка или наврала − это не так важно. Видишь ли, помнить о смерти, думать о ней, надо каждому. Нам от нее никуда не деться. Многие боятся этой темы и, как страус в случае опасности, прячут голову в песок. Но человек разумный обязан четко осознавать, что умирать придется обязательно. И ответ за свою жизнь так же придется держать. …Как бы нам это не было страшно. Так что лучше заранее подготовиться к переселению в город мертвых. − Показал он на могилы вокруг.
В конторке седой начальник, похожий на полковника в отставке, спросил фамилии наших родственников и, полистав затрепанную книгу, выписал на листочки бумаги номера участков и могил и молча протянул нам. Нам со спутником пришлось расстаться.
Мои дед с бабушкой лежали в аккуратной могиле с приличной металлической оградой, внутри которой белели мраморные плиты с крестами и эмалевыми фотографиями. Прутья ограды вросли в толстую морщинистую кору старой липы. Под ее роскошной кроной жила густая тень, которая шевелилась, как живое существо. Я повыдергивал траву, погладил рукой прохладный мрамор обелисков, всмотрелся в лица предков. Присел на скамью и понял, что не знаю, что мне делать дальше. Что вообще в таких случаях делают?
− Эй, дружище, ты как? − раздался из-за густого орешника баритон Олега.
− Нормально, − ответил я. − Да ты заходи, место есть.
− Да, у тебя тут уютно. Не то, что на моей могиле. У меня там полный хаос. Придется заняться благоустройством. Батюшки, какая роскошь! − Показал он на металлический ящик под скамейкой. − Знаешь, Юра, я всё думаю о твоей гадалке. Мне кажется, она не просто так появилась в твоей жизни. Прими это, как предостережение. И готовься круто изменить свою жизнь.
− Куда и как изменить? − спросил я недоуменно.
− А вот ты и разберись. Значит, пришло время подумать об этом.
− Я тут пока тебя не было, не знал что мне делать. В голове сумбур. Просто тупо смотрел вокруг и всё. Я ничего не знаю об этом! − Обвел рукой окружающие могилы.
− Ничего, брат, узнаешь. Говорят, с умершими нужно говорить как с живыми. Они слышат и всё видят, чем мы тут занимаемся.
− Как это видят и слышат? Они уже сгнили там под землей.
− Это, Юра, только телесная оболочка сгнила. А душа-то живет. Она и после смерти тела продолжает жить. Ты думаешь, почему я тут сегодня оказался и тебя за компанию позвал? Снятся мне мои покойники. Каждую ночь снятся. И просят, даже требуют, чтобы я сюда пришел и поговорил с ними. Да так это явно происходит, будто они живы и рядом стоят. И ты тоже сюда ходи. Ты заметил, как тут хорошо и спокойно?
Посидев еще с полчаса, мы встали, прикрыли калитку и побрели по дорожке в сторону выхода. Мой взгляд непрестанно скользил по надписям и фотографиям на памятниках. Здесь лежали не только старики, но и совсем молодые, и даже юные, и совсем дети. Вдруг меня заинтересовал один памятник у самой дороги. На светло-бежевом полированном камне виднелась цветная фотография красивой девочки в пышных белых бантах. Под ней − бронзовые буквы: «Лена Зеленова, 1965-1974», а чуть ниже корявые буквы, процарапанные чем-то острым: «Лена, я тибя люблю!» Мне представилось, как мальчик, оглядываясь, царапает гвоздем эти слова и рукавом смахивает слезы с грязной щеки. Девочка на фотографии улыбалась. Такая красивая! Полная жизни…
Когда за нашими спинами осталась кладбищенская ограда, мы вышли на солнечную улицу. Здесь ползали туда-сюда троллейбусы, звенели трамваи, улыбались люди и смеялись дети, из открытого окна доносилась песня про Арлекино… И мне вдруг так захотелось жить! В общем, в тот день мы с Олегом несколько покуролесили и расстались за полночь.
У меня есть мечта
Олег, пользуясь доступом своего отца к закрытой информации, часто подбрасывал мне сенсации. Однажды он оглянулся, предупредил, что за такие документы дают от десяти лет и протянул мне листок. Переступая через животный страх в бушующем сердце, взял его «как ежа, как бритву обоюдоострую, как гремучую в двадцать жал змею двухметроворостую» и прочел вот это:
Открытое письмо Ф.Ф. Раскольникова Сталину (17 августа 1939 г.)
Я правду о тебе порасскажу такую,
что хуже всякой лжи.
Сталин, вы объявили меня «вне закона». Со своей стороны, отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.
Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.
Что сделали вы с конституцией, Сталин?
Испугавшись свободы выборов, как «прыжка в неизвестность», угрожавшего вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за одну-единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. Постепенно заменив диктатуру пролетариата режимом вашей личной диктатуры, вы открыли новый этап, который войдет в историю нашей революции под именем «эпохи террора».
Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста. Никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели. …
Бесконечен список ваших преступлений! Бесконечен свиток имен ваших жертв! Нет возможности все перечислить. Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых, как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».
Я только пожал плечами и произнес первое, что пришло в голову:
− Как пауки в банке. Друг друга сожрали. Одно совершенно правильно − эта власть не народа, а партийной кучки.
− А ты знаешь, − сказал Олег, − что в ООН наш политический строй приравнивается к фашизму?
− Примерно, так и есть. Правда, сейчас мы с тобой имеем возможность это обсуждать. И не только мы. В каждой кухне рассказывают политические анекдоты − и ничего.
− Ну да, шушукаются с кукишем в кармане.
− И все-таки, думаю, сейчас можно жить… и нужно жить. Просто брезгливо не лезть в политические дебри, честно работать и растить детей в любви. Самое главное − идти к истине. Хоть по маленькому шажку в день.
Как-то в аудитории ко мне на колени из конспекта выпал листок, исписанный почерком Олега. Вспомнилось, как он, потрясая им перед моим лицом, возмущался: «Да ведь красные поддерживают Лютера Кинга! Они его считают прогрессивным деятелем. А самую знаменитую его речь ты нигде не прочтешь полностью. А почему? Там о вере в Бога − вот почему! Вот эта речь. Я ее у отца на столе обнаружил и себе на память выписал».
Я расправил листок бумаги и внимательно прочел:
«На ступенях мемориала Линкольна в разгар борьбы за равноправие и справедливость, 28 августа 1963 года, Кинг произнес 250.000-ной аудитории свою знаменитую речь, в которой выразил веру в братство всех людей:
«У меня есть мечта, что в один прекрасный день нация поднимется и поймет... что все люди созданы равными... Я мечтаю о том дне, когда... явится слава Господня, и узрит всякая плоть спасение Божие... В этом наша надежда и наша вера. С этой верой мы сможем проложить себе дорогу с горы отчаяния на скалу надежды. Эта вера поможет нам работать вместе, молиться вместе, отстаивать свободу вместе, зная, что наступит день нашего освобождения. Но по дороге к праведному месту мы не должны совершать неправедные дела...»
Прочитав текст, я вернул листок в общую тетрадь и задумался. Мне всегда казалось, что в мечте есть что-то детское, наивное. Слово «мечтатель» считалось в моем окружении оскорбительным. Но именно мечта негритянского лидера провела через застенки, побои, покушения к главной цели жизни − освобождению негров от сегрегации. Значит, мечта способна создавать нечто великое!
А у меня есть ли мечта? Конечно есть! Может быть, не такая могучая, как у доктора Кинга, но есть. Может, я еще не способен её так четко и ясно сформулировать… Так надо попробовать. Я прислушался к голосу преподавателя, понял, что ничего нового не услышу, открыл тетрадь в середине и стал писать.
«У меня есть мечта!
Еще в детстве я возненавидел ложь. Чуть позже узнал, что зло существует повсюду, и даже внутри меня самого. Мое сердце сжимается, когда я вижу издевательства сильного над слабым. Не могу спокойно смотреть, как смерть сначала медленно убивает, а потом забирает в свою черную бездну и навечно хоронит самое прекрасное существо на земле − человека! Я ненавижу мрак и ненависть, трусость и лицемерие − и никогда не смогу полюбить это.
Да, у меня есть мечта!
Мне удалось узнать, что за любовь часто принимают страстное влечение или восторг перед физической красотой, но это не так. Я уверен, что любовь способна разглядеть и во внешнем уродстве красоту − душевную. Уверен, что любовь способна царить и править миром, как управляет она в семьях, где родители любят друг друга и своих детей, а дети любят родителей, братья − сестер, молодые − стариков.
Я мечтаю о таком обществе, где любовь будет самой главной созидающей силой. Где зло обречено и побеждено. Где люди, сбросив маски уродства, обратят друг к другу свои настоящие лица − прекрасные, добрые, искренние.
Я мечтаю о таком времени, когда не будет ночи и холода, а останется лишь весна и непрестанный свет. Когда запахи смертельного тления исчезнут, и всюду будут разливаться ароматы цветения и плодородия.
Я мечтаю о таком времени, когда ложь и неведение пропадет, а истина откроется всем. Верю, что истина прекрасна и несёт в себе только свет.
Я верю, что есть Бог. Не раз Он меня спасал от гибели и продолжал мою жизнь. Я Бога не видел, как видел Его Адам в раю. Но Адам согрешил и был изгнан из рая. Он жил больше 900 лет, а мы − всего-то 70-80. Значит, мы еще хуже Адама, еще более уродливы и слабы, еще более грешны и виноваты перед Богом. Вот почему Бог не является нам лично, а скрывает Свое лицо от человека. Мы не достойны видеть Бога! Но это не значит, что Бог забыл нас. Если присмотреться к нашей жизни, мы обязательно увидим, как Бог управляет человеком, как ведет его по жизни и помогает ему делать добро. Ведь мы по сути только и делаем всю жизнь, что выбираем между добром и злом, истиной и ложью, светом и тьмой.
Я мечтаю о встрече с Богом. Не знаю, как это произойдет и когда, но почему-то уверен, что это обязательно случится. Потому что Он меня ведет, а я иду к Нему. Точно знаю, что миг нашей встречи станет самым счастливым временем моей жизни.
Да, у меня есть мечта. И я всеми силами буду идти к ней навстречу».
Романтики, в яму!
…И грянуло лето! Солнечное тепло залило город. Усталость от изнурительной сессии вылетела из головы сразу после сдачи последнего экзамена. Нам некогда было почивать на лаврах: впереди трудовое лето. Наученные горьким опытом первого стройотряда, мы решили поехать куда-нибудь подальше от провинциальной областной серости. Куда?
− Сейчас все порядочные люди ездят на БАМ, − сказал Олег. − Почему бы и нам не поехать в тайгу в район вечной мерзлоты. А? Ты − за романтикой, а мы − за деньгами.
− Да как туда попасть-то? − спросил я со вздохом. − У нашего института туда путевок нет. Я узнавал.
− Как говорят наши переводчики американских фильмов: «Положись на меня, дружище! Я возьму эту проблему на себя».
− Попробуй…
− Уже попробовал. Смотри. − Олег достал из внутреннего кармана пиджака две путевки с круглой фиолетовой печатью штаба ССО. − Едем?
− Ну ты и фокусник! Что за вопрос! Конечно!
− А ты знаешь, когда вылет?
− Когда?
− Завтра утром. Беги, собирайся.
И я побежал. Только не вещи паковать, а к зубному. Видимо на нервной почве, на последнем экзамене у меня разболелся зуб. Когда преподаватель с улыбкой ставил в зачетку «отлично» − как дёрнет! Ну, я и побежал к зубному. Он рассверлил зуб и поставил мышьяк. Велел прийти послезавтра. Я же явился раньше времени и попросил срочно запломбировать зуб. Когда стоматолог убрал мышьяк и сунул иглу в канал, я вскрикнул от боли.
− Нерв еще живой. Приходи завтра.
− Не могу, завтра утром улетаю на БАМ.
− Ну тогда терпи, бамовец.
Я извивался в кресле, как уж. Орал и покрывался потом. Мужик в белом, с улыбочкой доктора Менгеле вкручивал тонкий штопор в зубной канал и по частям выдирал оттуда живой розовый нерв. Наконец, экзекуция закончилась, и я, покачиваясь от боли и головокружения, вышел из клиники и побрел на остановку трамвая.
В комнате общежития меня ожидало застолье: соседи отмечали завершение сессии и разъезд по стройотрядам. Я присел к распахнутому окну подышать. Боль потихоньку отступала. Будто утекала куда-то вниз, сквозь пятки, в землю. К нам в комнату зашел и подсел ко мне на кровать библиотекарь дядя Коля. Он постоянно носил подмышкой уникальные книги, знал всех читателей поименно и любил захаживать «на огонек».
− Что, Юрик, на БАМ собрался? Вот тебе журнал на дорожку. Там удивительная повесть «Чукоча». Тебе понравится. Почитаешь. Вернешься. Посидим. Помолчим. Потом все расскажешь.
Я поблагодарил старика, сунул журнал в рюкзак, на меня навалилась тяжелая усталость, и я уснул. Проснулся на рассвете. Вспомнил, что сегодня улетать, подскочил на кровати и побежал в санузел. Там отдраил зубы, полюбовавшись новой сверкающей пломбой, побрился и − посвежевший − вернулся в комнату надевать рюкзак.
В восемь утра я уже сидел на площади Свободы в центре округлого газона на рюкзаке в обнимку с мрачным помятым Олегом и свежей улыбающейся Ирэн. Откуда-то из соседних домов долетала песня Аллы Пугачевой: «Лето, ах лето, лето красное, будь со мной» − кто-то, видимо, или рано проснулся или не ложился вовсе. Ирэн говорила, что согласно плану гастролей в июле в Нижний приедет какая-то очень продвинутая группа. Она обязательно перезнакомится со всеми солистами и обязательно познакомит нас с Олегом. Потом в неё просто обязательно влюбится какой-нибудь волосатый гитарист. «Ну, посмотрите на меня, мальчики, разве можно не влюбиться в такую красотку!» …И увезет её в дальние страны в большой белый особняк с пальмой и бассейном во дворе.
А в это время командир отряда Митрич нас пересчитывал и переспрашивал. По словам Ирэн мощной шевелюрой до плеч и белой бородой он походил на короля Людовика Четырнадцатого. А еще он попросил нас проверить, не забыл ли кто из бойцов захватить с собой по три кило картошки и лука. Разумеется, мы забыли. Пришлось подниматься и тащиться в овощной отдел гастронома. Пока мы набивали рюкзаки овощами, со стороны площади раздались гудки автобуса-экспресса до аэропорта: это звали нас с Олегом. Там уже все собрались и заняли места в автобусе. Ирэн попрощалась с нами и села в одну из машин такси. В путь!
