Текст книги "Искатель. 1986. Выпуск №2"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Владимир Рыбин,Александр Плонский,Виктор Пшеничников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава седьмая
ПОСЛЕДНИЙ СОНЕТ

Дни неистовой, вдохновенной работы настали для Сирано де Бержерака после встречи с метром Пьером Ферма.

Он жил как бы в четырех измерениях: как философ, ищущий причины всеобщего Зла; как писатель, создающий картину мудрой жизни счастливых людей, противопоставив ее мрачному царству хищных птиц; как поэт, очарованный внешней и внутренней красотой Франсуазы; и, наконец, как математик, увлеченный, казалось бы, такой простой, но неразрешимой задачей метра Ферма.

Чтобы понять все четыре грани Сирано, нужно отыскать их общие корни.

Утро он уделял мудрости, завершая свой трактат «Государства Солнца» (считающийся незаконченным!). С яркостью и сарказмом баснописца наделял он злобных птиц человеческими пороками и позволил коронованному тирану-орлу приговорить автора повествования к лютой казни, счастливо избежав которую тот попадает в страну мудрецов, где находит среди философов незабвенного Томмазо Кампанеллу. И тот показал пришельцу с Земли воплощенную на планете «Солнце» мечту, получившую на Земле, начиная с «Утопии» Томаса Мора, название коммунистической. Для счастливцев, живущих в таком обществе, земные злодеяния так же далеки и чужды, как людям птичьи нравы. Ежедневный четырехчасовой труд на благо общества стал любому мудрецу необходим, как дыхание. Свободное время предназначалось самоусовершенствованию, наукам и искусству. Разумное самоограничение позволяло каждому получать бесплатно все для жизни необходимое. Богатство, как избыток потребного, потеряло всякий смысл и презиралось бы, стремись хоть кто-нибудь к этим излишкам в условиях всеобщего изобилия и отсутствия ненужного там денежного обращения. И отпали сами собой споры, вражда и войны. Не из-за чего стало воевать и убивать друг друга. Вообще убийство, одна мысль о чем приводила мудрецов и содрогание, противоречило самой сущности людей той страны. Тем более что им удалось найти способ получения пищи и утоления голода без пожирания трупов убитых для этой цели живых существ. (Как на Солярии, для Сирапо незабываемой.) И Счастье всех дюдей покоилось там на Свободе, Равенстве, Братстве и всеобщей Любви друг к другу. И не поповская лицемерная «любовь к ближнему» внушила Сирано облик мира «Солнца», а формула Франсуазы, простой француженки из крестьянской семьи, мечтавшей со знаменем в руке на баррикаде о всеобщем Счастье.

Эта «формула Счастья» воплотилась у Сирано в его светлую мечту, представляясь ему яркой, наполненной внутренним содержанием и вместе с тем строгой и точной, как математическое выражение.

И, отложив последние страницы трактата, он, словно продолжая его, погружался в дремучий лес цифр, отыскивая тропы закономерностей, ведущие к решению хитрой задачи Ферма.

Тупик досадных неудач искушал его надменной мыслью, что «задача Ферма» не имеет практического смысла и подобна развлекательным ребусам, какими тешутся в гостиных;

Однако скоро эти малодушные сомнения вытеснились ощущением близости волнующего открытия!

Если бы удалось восстановить искания Сирано, то они предстали бы аккуратными строками равенств и неравенств, получающихся прн сложении двух чисел в возрастающей степени и сравнении их суммы с ближайшим значением целого числа в той же степени. То есть увидели бы анализ разложения степеней с выявлением наименьших остатков.[10]10
  Примечание автора для особо интересующихся:
  Отрезок прямой линии разделится на два меньших отрезка, ибо целые числа, выражающие размеры отрезка, возведены лишь в первую степень, то есть неизменны.
  Квадрат гипотенузы делится на квадраты катетов.
  Куб же, пространственная фигура с размерами в целых числах, может разделиться на два меньших куба со сторонами в целых числах, однако уже с остатком, равным двум! То есть практически не на два, а на четыре куба.
  Квадрато-квадрат, фигура сверхпространственная, тоже делится нацело, но уже на шесть квадрато-квадрат.
  Пятая степень (при остатке – 2002) разлагается нацело на 13 целых чисел в пятой степени!
  Шестая степень (при остатке – 69264) – на 48 целочисленных слагаемых в шестой степени!


[Закрыть]

И Сирано рассуждал, подводя итог своим исследованиям.

О каких же двух слагаемых в той же степени, что и их сумма, может идти речь, начиная с куба? Нужны ли еще доказательства?

А нельзя ли вывести для Ферма формулу, которая отразила бы закономерности?

С исступленной настойчивостью принялся Сирано за работу! Формула далась не сразу. Лишь после бесчисленных попыток достиг он желанного ее изящества.[11]11
  Примечание автора для особо интересующихся:
  Наш читатель Г.И.Крылов из Семипалатинска независимо от Сирано исследовал в предложенном Ферма уравнении Диофант Xn + Yn = Zn + A наименьшие остатки А для возрастающих степеней.
  Эти рассуждения позволили вновь вывести найденную когда-то Сирано формулу ФРАНСУАЗЫ:
  (2n + 1)n = nn + (2n – 1)n + n · (2n – 2)n
  СЧАСТЬЕ = СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО, ЛЮБОВЬ.


[Закрыть]

К величайшей своей радости, он увидел, что математическая формула как бы совпадает по форме с определением Счастья Франсуазы. И Сирано назвал свою находку «формулой Франсуазы»! Примечательно, что она давала верный результат для четырех степеней!

«…Четвертая степень! Если куб – высота, ширина и длина, то квадрато-квадрат требует еще одного пространственного измерения!» И тут Сирано вспомнил о Тристане, о его объяснении свернутой в некоем четвертом пространственном измерении Вселенной! Эврика! Нежданно, блуждая в лесу степеней, он получил математическое подтверждение существования четырех измерений нашего пространства!

И Сирано вдруг пустился в пляс по комнате, насмерть перепугав вбежавшую мать и удивив появившегося в дверях младшего брата.

Сирано кинулся на шею матери и стал покрывать поцелуями ее лицо.

– Нашел! Нашел! – вне себя от восторга кричал он, подобно древнему Архимеду, выскочившему из ванны с пониманием закона, названного потом его именем. И Сирано закружил Мадлен по комнате.

– Остановись же, остановись, Сави! У меня сердце разорвется, – умоляла мать.

– Виват! – восклицал Сирано и, обращаясь к брату, стал говорить, хотя тот и не подготовлен был, чтобы понять его. – Ведь никто же не удивляется, что замкнутость Вселенной подтверждается математически при сечении конусов, соприкасающихся вершинами на общей осн. Это доказал Ферма, поворачивая секущую плоскость. Когда она параллельна основанию конусов – получаем окружность, повернем немного – и увидим эллипс, поворачивай еще… ну, поворачивай, – тормошил Савиньон юношу.

– Что поворачивать? – спрашивал тот.

– Плоскость! Плоскость! Ну как ты не понимаешь? По мере поворота секущей плоскости на ней появится все удлиняющийся эллипс. А когда плоскость станет параллельной образующей конуса, ось эллипса как бы уйдет в бесконечность и второго закругления эллипса не будет видно. На плоскости останется лишь часть эллипса в виде параболы!

– Я обязательно когда-нибудь пойму это, – пообещал юноша.

– И ты поймешь, что стоит еще немного повернуть секущую плоскость, и эллипс вернется к нам с противоположной стороны, но теперь уже в виде гиперболы! И минус бесконечность оказывается равна плюс бесконечности, которые едины, находясь на противоположной точке исполинской сферы или какой-то другой замкнутой фигуры (он вспомнил объяснение Тристана о кольце Вселенной с внутренним отверстием, равным нулю!).

– Как я бы хотел это понять!

– Не все поймут, не все сразу поймут, но метр Пьер Ферма, конечно, поймет! Наш мир, наша Вселенная распространена еще в одном направлении (измерении!), в котором и замыкается.

И Сирано пожалел, что метр Ферма далеко в Тулузе, куда ему не добраться без коня и денег.

– Виват! Матушка, не угостишь ли ты нас по этому поводу вином?

Он увидел, как смутилась Мадлен, не имевшая в доме никаких запасов, ее выручил стук в дверь.

– Войдите, – крикнула она, – не заперто!

Но стук повторился.

– Входите, кто бы вы ни были! – закричал Савиньон.

И опять раздался настойчивый стук.

– Что за чертовщина! – воскликнул Савиньон и, подбежав к двери, распахнул ее.

На пороге стоял незнакомый молодой человек с узким лицом, птичьим носиком и поблескивающими черными глазками.

– Мне поручено сказать господину Савиньону Сирано де Бержераку, – пожалуй, слишком громко для комнаты произнес он, – метр Пьер Ферма из Тулузы прибыл в Париж, будет ждать его завтра в полдень в трактире «Не откажись от угощения», что на улице Медников.

Произнеся это и как бы оборвав себя, незнакомец резко повернулся и зашагал прочь.

– Куда же вы, куда? – закричал Савиньон. – С такими хорошими вестями гонцы так просто не уходят!

Но незнакомец даже не обернулся.

– Беги догони его, – сказал Савиньон брату.

Но Мадлен остановила младшего сына.

– У нас нет ни пистоля, чтобы наградить его за известие, как бы оно ни было желанным Сави.

Савиньон поник головой, еще некоторое время провожая глазами удаляющуюся по улице фигуру в длинном одеянии послушника.

Внезапно тот обернулся и крикнул:

– Мне так приказано передать! – и скрылся за углом.

– Прекрасно приказано! – потирая руки, говорил Савиньон. – Прекрасно приказано! Вы великолепно приказали, метр Ферма, и я постараюсь завтра обрадовать вас!

Мать радостно смотрела на старшего сына. Она так хотела ему счастья. Она даже сказала это слово.

Савиньон в ответ воскликнул:

– Счастье? О, я знаю его суть. Мне рассказала об этом несравненная мадонна, которую я завтра увижу.

– Дай-то бог, – промолвила Мадлен, вознося мысленно молитву. – Я так желаю тебе с ней счастья.

Как это матери умеют читать в сердцах детей, хотя бы те и не проговорились о своих чувствах.

– Как ее зовут, Сави? – спросила она.

– Франсуаза! Я посвятил ей математическую формулу. И сонет.

И он тут же прочел свое творение последней ночи:

 
ДЕНЬ БАРРИКАД
ФРАНСУАЗЕ
Сонет
Теперь я знаю, что за сила
Магнитами к тебе влечет.
Улыбкой солнце ты гасила
И обнажала чуть плечо.
Волшебница, мадонна, фея!
Созвездий дальних нежный свет!
Но… Ни о тем мечтать не смея,
Пошел я за тобою вслед:
И повстречал на баррикаде.
Вверху, со знаменем в руке.
Народный гнев свободы ради.
Вздымала ты, как вал в реке:
К чертям всех бар! Бар – в гарь и ад!
Народ, вперед! День баррикад![12]12
  Эти сонеты, якобы «переведенные автором», могли быть написаны Сирано, «но не дошли до нас».


[Закрыть]
 

Наутро свежий, бодрый, словно и не проведший ночь без сна, Сирано сложил в сумку свои бумаги, торопясь выйги из дома, словно до полудня оставались считанные минуты.

Правда, ему предстояло пройти через весь Париж с окраины, где ютились де Бержераки после пожара их шато в Мовьере. Шел Сирано в столь же приподнятом настроении, как и после первой подаренной ему Эльдой ночи неистового счастья. Теперь он снова летел, едва не отрываясь от земли, как при потере веса в ракете Тристана. Куда только делись озабоченные горожане, сторонившиеся скачущих всадников и карет с гербами. Сирано казалось, что все, все готовы заключить его в объятия, разделить с ним торжество по случаю сделанного открытия и радость предстоящих встреч с метром и с женщиной, обещающей ему счастье и не отвернувшейся от него ни прежде, ни теперь. И с удесятеренной силой готов был Сирано отдавать всего себя служению людям.

Конечно, он доберется до улицы Медников раньше назначенного срока, придется посидеть на берегу Сены, побродить по знакомым улицам, полюбоваться Лувром и Нельской башней, вспомнить бы тое

В этот день, как и 45 лет назад, в Париже цвели каштаны. Сирано вдыхал их пьянящий аромат, и ему казалось, что они расцвели именно для него.

Улица Медников не стала шире с траурного дня Франции дня 14 мая 1610 года, когда по ней между повозками едва продвигалась королевская коляска, на подножку которой вскочил натравленный иезуитами на Генриха IV злосчастный Равальяк, ударом кинжала покончивший с неугодным королем. Теснота здесь прежняя, как и почти полвека назад.

Сирано приходилось пробираться у стен домов. Он приближался к трактиру ровно в полдень, решив на этот раз встретиться с Франсуазой уже после того, как метр Ферма узнает о формуле Франсуазы и одобрит открытие, и эту победу он поднесет Франсуазе.

Повозки словно нарочно сгрудились здесь, не позволяя Сирано обойти соседний с трактиром строящийся дом. Сирано не мог ждать, пока переругивавшиеся возницы расцепят наконец колеса своих повозок и освободят проход. Он скользнул под строительные леса, где возводили уже крышу.

На улице стоял такой шум и крик, как в Мовьере, когда горел шато отца. Савиньон вспомнил себя, пробиравшегося в горящий дом, чтобы вынести маленькую сестренку. Огненная балка свалилась тогда прямо перед мальчиком, чудом не задев его.

И в то же мгновение, словно повторяя минувшее, балка, на этот раз не объятая пламенем, свалилась с крыши, но не перед Сирано, а расчетливо прямо ему на голову.

Замертво упал философ и поэт на землю. Шляпа, залитый кровью парик и сумка отлетели в сторону.

На улице не сразу заметили происшествие. Однако ругавшиеся возницы вдруг расцепили колеса и разъехались.

Первым к Сирано подбежал сердобольный монах и заботливо склонился над ним, зачем-то пододвинул шляпу с париком и оттолкнул сумку с бесценными рукописями.

Как всегда в таких случаях, около потерпевшего собралась толпа зевак. Одни предлагали вызвать лекаря, другие считали, что нужен не лекарь, а священник, чтобы умирающий успел покаяться и не попал в геенну огненную.

Монах, первым подоспевший на место происшествия, согласно кивнул головой в капюшоне и растворился в толпе.

Наконец решили попросить убежище для пострадавшего в соседнем трактире.

Через минуту оттуда выбежала встревоженная Франсуаза и, узнав распростершегося на земле Сирано, с рыданьем бросилась на него, прикрыв его лицо своими распустившимися волосами.

Ее едва оттащили, чтобы перенести тело в трактир.

Франсуаза предложила лучшие апартаменты для приезжающих, где она будет выхаживать пострадавшего.

Вносили безжизненного Сирано неуклюже, толкаясь и мешая друг другу. В особенности на лестнице.

Франсуазе сунули в руки шляпу с испачканным кровью париком.

Сумка исчезла.

И никогда ее содержимое не стало достоянием людей, так ничего и не узнавших ни о формуле Франсуазы, ни о четвертом пространственном измерении, ни о последнем сонете Сирано де Бержерака…

Тяжкие дни наступили для безутешной Франсуазы, которая с нерастраченным своим женским чувством пыталась спасти не приходившего в сознание Сирано. Надежды на его выздоровление лекари Франсуазе не оставили…

В своей благостной заботе о душе погибающего в трактир из монастыря св. Иеронима пришел аббат отец Максимилиан с жирным печальным лицом и опущенными глазами, дабы принять покаяние умирающего.

Бедная женщина, подойдя под благословение иезуита, не подозревала, что вынуждаемое монахами у Сирано покаяние будет последним уничтожающим ударом церкви по вольнодумцу Савиньону Сирано де Бержераку.

Монах с послушником остались в трактире дежурить день в ночь в ожидании, когда несчастный придет в себя, чтобы окончательно быть раздавленным святой католической церковью.

Франсуаза, наивно верующая, воспитанная в почитании священнослужителей, больше всего теперь боялась, что Сирано умрет без покаяния и попадет в ад.

Когда он открыл однажды глаза, она обрадовалась за него, словно он встал на ноги.

Два месяца пролежал он без сознания в ее постели, ощущая, но не воспринимая первую в его жизни женскую ласку и заботу.

Франсуаза нагнулась к нему, заметив, что губы его шевельнулись.

– Что со мной? Где метр Ферма? Откуда ты, Франсуаза?

– Я все время с тобой после того, как бревно свалилось с крыши соседнего дома тебе на голову, мой любимый. А метр Ферма обещал приехать только осенью.

– Все ясно! – сказал Сирано и закрыл глаза.

Отец Максимилиан, предвкушая неотвратимую победу над духом вольнодумца, прислал послушника узнать, готов ли больной к исповеди, поскольку услышал, что Франсуаза разговаривает с ним.

Франсуаза склонилась к лицу Сирано, умоляя принести покаяние почтенному аббату из монастыря св. Иеронима.

Послушник ждал его согласия, чтобы позвать отца Максимилиана.

Губы Сирано зашевелились, но Франсуаза не могла уловить ни звука и в отчаянии обернулась к послушнику.

Неведомо как, очевидно, «велением свыше», как подумала бедная Франсуаза, послушник понял, что шепчет Сирано, и громко, излишне громко, так, что даже отец Максимилиан за дверью услышал, повторил, казалось, непроизнесенные слова:

 
У клира – пиррова победа!
Не дам попам души своей!
Смертельного добились бреда,
Но смертный смерти все ж сильней!
 

Франсуаза в ужасе посмотрела на послушника, осмелившегося произнести эти кощунственные слова, а тот, закрыв узенькое лицо ладонями, с рыданием выбежал из комнаты, столкнувшись в дверях с отцом Максимилианом, жадно ждавшим своего часа.

Но иезуит этого часа не дождался.

Савиньона Сирано де Бержерака не стало…

Умер поэт, умер философ, умер герой. Отрицая бессмертие, он обрел его. И спустя триста лет, в горькие для его любимой Франции дни, в заголовке подпольной газеты на борьбу с нацистским злом звало страстное имя

«СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК».

Владимир РЫБИН
ИНТРИГА

Художник Геннадий ФИЛАТОВ

1

Записка пришла с вечерней почтой. Небольшая бумажка в мелкую клеточку, явно вырванная из записной книжки, была вложена в белый конверт. Записка состояла всего из нескольких слов:

«Если вы отдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое несчастье».

Я пожал плечами: что значит «если вы»? Разве нынешние молодые спрашивают у родителей, за кого нм выходить замуж?

Я бросил конверт в мусорное ведро, сунул записку в карман и решил ничего не говорить своей Светке, чтобы не расстраивать. Но сам забыть о записке не мог. И пока дома пил свой обычный вечерний чай с «Любительской» колбасой, все думал, о каком таком несчастье предупреждает благожелательный аноним? Если бы узнать, кто он, тогда можно было догадаться и о том, что грозит молодым, и, возможно, предотвратить это несчастье. Зазвонил телефон. Далекий хриплым голос, не поймешь, то ли мужской, то ли женским, спросил, получил ли я письмо с предупреждением? Я ответил, что получил, и тогда голос сказал:

– Отнеситесь к нему со всей серьезностью.

– Кто вы такой?! – взбеленился я.

– Не имеет значения.

– Очень даже имеет. Что я скажу дочери? Она меня просто на смех поднимет, скажет, что это розыгрыш и только. Знаете, какие нынче дети? Разве они слушают родителей?..

– Мое дело предупредить.

– Предупредить! – заорал я. – Плевать на ваше предупреждение!

Я бросил трубку и тут же пожалел об этом: надо было потянуть за язык этого благожелателя, повыспросить.

Странно было то, что меня вроде бы всерьез не расстроили ни записка, ни звонок. Что могло случиться? Какие тайные силы заинтересованы в том, чтобы моя дочь осталась старой девой? Кому это надо? Слишком несерьезны казались такие интриги в наши дни, слишком это походило на набившие оскомину зарубежные детективы.

И тут мне пришла в голову мысль: дело, может, вовсе не в том, чтобы Светка не вышла замуж, а в том, что кому-то очень нужно, чтобы ее парень, которого я никогда не видел и о котором знал только, что он существует, – некий Петр Колобков – не женился на Светке? Значит, заинтересованными лицами могли быть родители или кто-либо из родственников жениха. Вот когда я пожалел, что не удосужился до сих пор познакомиться с Петром и его родителями. Все казалось – успеется, все думалось – неудобно напрашиваться. Ведь пока парень м девушка ходят друг за другом, это еще ничего не значит. Женихаются все, а женихом и невестой становятся немногие. В наше время серьезные разговоры с родителями начинаются лишь после того, как молодые подадут заявление в загс. А Светка с Петром, насколько мне было известно, ни до чего серьезного еще не доходились.

Снова зазвонил телефон, и я кинулся в прихожую, думая, что это опять тот аноним. Но в трубке раздался радостный голос Светки:

– Пап, как ты там?

– Где ты гуляешь до сих пор?! – закричал я на нее.

– Не сердись, пап. Ты поел?

– Не дожидаться же мне, когда ты явишься. Если бы я тебя дожидался, давно бы уж с голоду помер.

Светка засмеялась, словно я сказал бог весть какую веселую штуку.

– Не злись, пап. Послушай, я хочу тебе что-то сказать…

– Сейчас же приходи домой. Дома поговорим…

Я первым демонстративно положил трубку, но легче мне от этого не стало. Я уже догадывался, что она хочет мне сказать, но было неприятно от того, что это ее сообщение совпадало с получением записки и тем самым как бы подтверждало серьезность угрозы. Я включил телевизор, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, но и это не помогло.

Как и следовало ожидать, на Светку мое требование не произвело никакого впечатления и она явилась домой даже поздней, чем обычно, – в половине двенадцатого. Явилась не одна, а в сопровождении здорового парня с бегающими глазами. Парень разделся в прихожей без спроса, видно не впервые, надел мои шлепанцы, одернул пиджак и, подталкиваемый Светкой, шагнул в комнату. И застрял в дверях, внимательно разглядывая потолок. Я уж хотел спросить, не маляр ли он, что так интересуется побелкой, но тут у него из-за спины вынырнула Светка, подтолкнула парня и заявила:

– Пап, а я выхожу замуж. Вот за Петьку, Мы уже и заявление подали.

– Догадываюсь, – вздохнул я и убавил звук у телевизора.

– Ты не можешь догадываться, – почему-то обиделась Светка.

– Конечно, в наш просвещенный век родителям о таких вещах полагается узнавать последними. Но мне сообщили…

– Кто сообщил?

– Вот об этом ты узнаешь последней.

– Пап, я умру от любопытства.

– До свадьбы заживет, – сказал я и совсем выключил телевизор.

– Я говорила, что мой папка – первый ехида на всю Москву, – сказала Светка своему жениху и зачем-то снова толкнула его кулачком в бок.

– Ты в папу, – глубокомысленно изрек жених, и я услышал, что у него приятный баритон. Удивительно много можно узнать о человеке по первой фразе, по подбору слов, по интонации, по едва уловимой модуляции звуков. По всему по этому я понял, что парень ничего себе, добрый, стеснительный и, похоже, неглупый.

– Пап, ты бы поговорил с ним. Все-таки он твой будущий зять.

– Чего теперь-то говорить? Теперь деваться некуда – надо к свадьбе готовиться. А наговориться еще успеем – вся жизнь впереди.

– Все равно поговори. – Она толкнула жениха на стул возле меня и убежала, крикнув из-за двери строгим голосом, удивительно похожим на голос покойной матери. – Разговаривай с папой! Не молчи!

Мы сидели и смотрели друг на друга: я с откровенным любопытством, он – не зная куда девать глаза.

– Ну-с, разговаривайте, молодой человек, – сказал я. – Привыкайте выполнять приказания.

Он передернул плечами, и мне показалось, что у него сейчас вырвется: «Мало ли что. Приказывать все горазды» – или нечто подобное. Но парень сдержался, только чуточку побледнел. И вдруг сказал совершенно спокойным голосом:

– Сергей Сергеевич, вы извините Свету, что не сообщила о нашем решении заранее. Но это серьезно, поверьте.

Я с любопытством посмотрел на него. Он все больше нравился мне, этот парень. Видно, не слюнтяй какой-нибудь вроде тех, что околачиваются по вечерам у кафе-мороженых. Но никак не мог я взять в толк, что с моей легкомысленной избалованной Светкой может быть связано что-то серьезное. И если бы не записка…

– Вы кто? – спросил я его.

– Я сын Егора Ивановича Колобкова, – не без самодовольства ответил он.

– И только?

– Академика Колобкова. Светлана говорила, что вы моего отца знаете и уважаете.

Это было любопытно. Парень-то, видно, не промах, сразу с козырей пошел, чтобы, значит, больше вопросов не задавали.

– Академика Колобкова я знаю. Не лично, к сожалению, но наслышан. А вас, извините, пока что нет.

– Теперь, как вы сами сказали, – деваться некуда. Еще узнаете.

– Мне бы хотелось узнать сейчас Как говорится, предъявите документы.

Сказал я это просто так, но парень понял буквально, поколебавшись, полез в карман и подал мне зачетную книжку.

Пришлось продолжать игру, которую я сам ненароком начал. Внимательно, страницу за страницей, стал изучать зачетку. Учился он в том же институте, что и Светка, и тоже на четвертом курсе. Отметки были так себе, весь спектр, от пятерок до троек. В общем, все было в точности, как у моей дочери. Потому они, видать, и приглянулись друг другу.

– Значит, скоро диплом? А там куда? На ударные стройки?

– Куда пошлют.

– Ну не скромничайте. Известно же, куда могут послать сына академика Колобкова.

Он промолчал, никак не отреагировав на мою иронию. И опять я отметил, что парень, видно, не трепло, с выдержкой. В глубине души я был рад такому обороту дела: не раз со смутным беспокойством подумывал о том времени, когда Светка после института упорхнет из Москвы, оставив меня одного. Тогда поневоле, хочешь не хочешь, придется жениться. Ибо телевизор выручает только тех, кто хоть иногда кого-то ждет.

– Скажите, – перешел я на серьезный тон. – А ваши родители знают об этом?

– Знают.

– Тогда понятно.

– Что понятно?

Я не ответил. Я думал о том, что семья академика, как видно, возражает против такого неравного брака. Кто для них Светка? Дочка старого вдовца, не имеющего ученой степени и потому не мечтающего подняться выше должности старшего инженера в своем отделе. Изобретений – кот наплакал, открытий нет, перспектив никаких…

– Отец не возражает против нашей женитьбы, – сказал он, словно подслушав мои мысли.

– А мать?

– Мама? Что вы, она возражать не будет.

– Она что, не знает об этом?

Парень как-то непонятно замялся, и я, так и не дождавшись ясного ответа, сказал:

– Мамы – народ загадочный. В таких случаях они ведут себя непредсказуемо.

– Что я, маму не знаю?! – горячо возразил он.

Тут вошла Светка, и мы оба, забыв о нашем разговоре, с удивлением уставились на поднос, который она держала в руках. Помимо трех чашек чая, были тут горячие пирожки на тарелке, ресторанный деликатес – разрезанные пополам вареные яйца с горсточками красной икры и три маленькие рюмочки с коньяком.

– Я думаю, хватит, ведь ночь уже…

– Когда ты успела? – удивился я, рассматривая пирожки, от которых шел ароматный пар.

– Сожалею, но должна тебя огорчить, папочка: все это – кулинария. Я только разогрела.

– Кулинария! – повторил я и посмотрел на блаженно улыбающегося будущего зятя. – Запомните это слово, молодой человек. С ним вы будете ложиться спать и просыпаться. Это будет самое популярное слово в вашей семье. Или я ничего не понимаю в женщинах.

– Ты ничего не понимаешь в женщинах, папочка.

Я изумленно посмотрел на нее, и душа моя затосковала: так Светка сейчас походила на свою мать, умершую в тот самый день, когда дочка появилась на свет. Всю жизнь я чувствовал себя виноватым в смерти Вали. Я любил ее, слов нет, очень любил. Теперь, спустя двадцать лет, я это знал твердо. Я знал это всегда, и потому, наверное, так больше и не женился. Когда знаешь, что любишь, разве можешь полюбить еще кого-то? Я не турок, чтобы любить сразу нескольких.

Мы просидели еще час, и я все думал, мучился, куда теперь девать своего «почти зятя»? Ведь уже ночь, транспорт не ходит. Не оставлять же его ночевать в одной комнате со Светкой? Ведь «почти зять» это еще не зять. И я заикнулся насчет такси, собираясь предложить ему денег на дорогу. Но он догадался сам, еще раз внушив к себе уважение. Встал и начал прощаться, сказав, что на такси у него деньги всегда имеются.