Текст книги "Искатель. 1986. Выпуск №2"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Владимир Рыбин,Александр Плонский,Виктор Пшеничников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Тогда учтите, что «несправедливость – обратная сторона выгоды».

– Спасибо, метр, за прекрасную мысль!

– Я, как юрист, хотел бы уберечь вас от гонений и запретов, что следует ожидать со стороны церкви, и сильных мира сего, оберегающих свою выгоду.

– О метр! Я потерял лучшего друга и советника, с которым вы свели меня в тайном обществе доброносцев, теперь я чувствую замену в вашем лице!

– Я всего лишь даю вам «юридические советы», как избежать осложнений. Живописуя царство несправедливости, представьте его хотя бы «царством птиц», что ли, дабы люди формально не могли быть на вас в претензии.

– Царство птиц? Как в басне! Прекрасная мысль! ’Благодарю вас, метр. Вы наставляете меня как ритор! Я постараюсь нарисовать такого «царя-орла», который воплотил бы в себе все ужасы земной тирании и деспотии!

– Оставшись при этом неуязвимым, – с хитрецой вставил Пьер Ферма.

– И как контраст с этим злобным «царством птиц», – увлеченно продолжал Сирано, – я нарисую страну мудрецов, руководимых не выгодой, а общим благом людей. И в их числе я вижу незабвенного Томмазо Кампанеллу.

– Страна мудрецов? Где вы нашли ее?

– На Солнце, дорогой метр.

– Не слишком ли там жарко?

– Зато нет темноты. Это символ, конечно!.. Недаром несравненный Томмазо Кампанелла назвал свой Город – «Город Солнца». У меня же не только страна, а планета, названная «Солнцем», «Солярией»!

– Может быть, среди ваших мудрецов найдется место и для математиков? Их чистую науку нельзя не уважать.

– Разумеется, метр! Тристан, готовя меня стать философом, в первую очередь приобщал своего ученика к математике. И даже был доволен им.

– Прекрасно! Вы открываетесь мне еще с одной стороны.

Глава пятая
ТАЙНА СТЕПЕНЕЙ

Как известно, после окончания Тридцатилетней войны в Европе по опустошенным странам бродили разбойничьи шайки под видом нищих, бродяг, отслуживших солдат-наемников и странствующих актеров, в том числе и компрачикосов, похищавших или покупавших детей, чтобы, уродуя их, приспособить малышей для привлекающих толпу зрелищ, перепродавая потом уродцев как шутов или «акробатов без костей».

Одной из жертв этих негодяев оказался маленький Жан, худенький, робкий, забитый и изголодавшийся французик из Эльзаса. Его за небольшую мзду продали кочующим «артистам» отчаявшиеся родители, чтобы прокормить остальных шестерых детей. Изуверы подготовили Жана для удивительного представления в расчете вызвать восторг зрителей. Им объявят о сверхъестественной остроте слуха мальчика, который повторит, несмотря на поднятый зрителями шум, сказанные кем-нибудь из задних рядов шепотом слова, которые услышать невозможно!

Непритязательная толпа шумела, кричала, аплодировала, стучала ногами и скамейками, орала, оглядываясь назад на вставшего в задних рядах и что-то шепчущего шутника. И ликовала, когда мальчонка с птичьим личиком, с остреньким носиком и глазами-бусинками, стоя на подмостках, слово в слово повторял сказанное, порой даже по-чужеземному.

Озорники, потешались, ругаясь на языке сарацинов или турок, а то и произнося непристойности по-французски, мальчик, не понимая даже смысла мерзостей, безошибочно их повторял.

Мужчины и женщины валились с лавок, катались по полу в исступленном хохоте.

Балаганщики были довольны, толпы ломились к ним, и мелкие монеты текли звонкими ручьями.

Однажды на диковинное ярмарочное представление забрел любопытствующий монах-иезуит из монастыря св. Иеронима, отец Максимилиан.

Единственный среди простодушных зрителей, он понял, что мальчик вовсе не обладал феноменальным слухом, а попросту был совершенно глух.

Прикинувшись разгневанным, хитрый иезуит явился в балаган и срывающимся фальцетом пригрозил обманщикам разоблачением, ибо мальчик, судя по ею произношению, со дня рождения слышал, научившись правильно говорить, а слуха был лишен злодейски своими хозяевами, которые хотели заставить его, ставшего глухим, научиться безошибочно различать звуки по движениям губ.

Предводитель шайки струсил при одном лишь упоминании всесильного ордена Иисуса и поспешно согласился уступить за сходную цену мальчика монастырю. (Разумеется, оговорив клятвенное молчание монаха о раскрытой им тайне).

Так щуплый глухой Жан стал сначала служкой, а потом послушником в монастыре св. Иеронима.

Отец же Максимилиан-старший (к тому времени появился и Максимилиан-младший) возвысился до казначея и у самого генерала ордена был на хорошем счету.

Шло время. Монахи усердно готовили мальчика к предназначенной ему роли, заботясь прежде всего о воспитании в нем фанатически преданного иезуитам католика.

Отец Максимилиан с добродушным лицом и елейным голосом с завидной артистичностью разыгрывал отеческое отношение к приемышу, окружая его заботой и даже лаской. Неудивительно, что вскоре он стал для него воплощением доброты и святости. Истово верующий юноша готов был на все ради своего спасителя, избавившего его от побоев и унижений в преступной шайке.

Наступила пора применить способности обретенного иезуитами послушника в уготованной для него роли.

Уверенный, что он служит святому делу, глухой послушник старательно караулил у дома матери Сирано де Бержерака. И когда Сирано появился там, тотчас донес об этом в монастырь.

Дальнейшее поручение следить за каждым шагом вольнодумца, оскорбившего святой орден, узнавать каждое произнесенное Сирано де Бержераком слово, Жан воспринял как выполнение священного долга.

Однажды, незаметно сопровождая Сирано, он остановился под лесами строящегося дома рядом с трактиром «Не откажись от угощения». Прочесть эту вывеску Жан не умел, но то, что Сирано завернул в трактир, заметил и тотчас же проник туда следом, устроившись за дальним столиком так, чтобы видеть губы Сирано и беседующей с ним трактирщицы.

Произнесенное имя Гассенди напомнило Жану, что отец Максимилиан говорил о нем как об изгнанном из Экса иезуитами профессоре. Жан сразу насторожился, а когда узнал, что речь идет о бегстве Сирано от гвардейцев его высокопреосвященства, он восхитился прозорливостью отца Максимилиана, угадавшего в Сирано опасного преступника.

Мог ли знать несчастный глухой истинную сущность произошедшего в Париже, а потом в Альпах несколько лет назад!

Появление судейского из Тулузы, метра Ферма, заронило у Жана подозрение, что перед ним заговорщики, замышляющие недоброе против церкви и короля. К великому его сожалению, они вскоре же укрылись в комнате приезжего наверху, и Жен не мог видеть их губ.

Но и того, что Жан успел узнать, было немало. Из беседы Сирано с Франсуазой он понял безнравственность хозяйки, убегавшей через окошко от законного мужа, чтобы бунтовать с чернью на баррикадах, не говоря уже о ее посетителе, бежавшем с ее помощью от преследователей, посланных кардиналом.

Когда «заговорщики» расставались, они произносили скорее всего тайные слова, упоминая какие-то степени.

Отец Максимилиан, выслушав донесения Жане, заметил, что под степенями, несомненно, разумелись титулы владетельных особ, против которых замышлялось злодеяние.

Отец Максимилиан похвалил послушника за усердие и пообещал, что в случае дальнейших успехов ой свезет Жана к знаменитому лекарю в Лионе, который сможет вернуть, ему слух.

Радости Жана не было границ. Впрочем, его усердие умножать не требовалось.

Через неделю, когда Сирано снова пришел в трактир Франсуазы, Жан видел, как обрадовалась она его приходу.

Франсуаза усадила гостя за столик, хорошо видимый Жану, и сказала с укором, который можно было угадать по тому, как складывались ее губы:

– Отчего вы так быстро исчезли в прошлый раз? Или я вам чем-то не угодила? А ведь в былое время, даже очень спеша, вы все же хорошо попрощались со мной! Или забыли?

Сирано покраснел.

– Моя мадонна! Могу признаться вам, что насколько я торопился в прошлый раз покинуть незамеченным ваш дом, настолько теперь я стремился в него, чтобы увидеться с вами.

– Как понять вас, господин? Вы всегда говорите такими загадками.

– Вы правы, Франсуаза, в отношении загадок, ибо все время, пока я ждал желанной встречи с вами, я посвятил решению загадок.

– Ну вот еще! – воскликнула Франсуаза. – Вам придется объяснить мне это попроще. Я ведь из крестьянской семьи, у нас в доме была всегда одна загадка: как прокормить ребятишек, а нас было одиннадцать. Вот меня и отдали трактирщику, который, спасибо хоть за то ему, перебил меня у бродячих артистов.

Жан вздрогнул при этих словах, но решил, что враг человеческий хочет испытать его готовность служить монастырю и богу.

К величайшей досаде Жана, Франсуаза наклонилась к Сирано, и они стали шептаться так, что их губ не было видно. Жан поспешно пересел за другой столик и вновь стал понимать их загадочный разговор:

– Как же вы могли подумать, чуткий господин, что число волос на голове определяет счастье человека.

– Простите, милая мадонна, я хотел уберечь вас от своего уродства, от себя во имя вашего же счастья.

– А вы знаете, что такое счастье?

– Хотел бы знать, моя мадонна!

– Так вы хотите знать, в чем счастье? Я отвечу вам, потому что никогда его не имела и лишь мечтала о нем. И узнала.

– Мадонна! Вашими устами заговорит сама Истина!

– Это взаправду истинно, что я вам скажу. Я узнала это там, на баррикаде. Счастье – это Свобода, Равенство, Братство, – и совсем тихо, для одного лишь Сирано, добавила, но Жан все равно уловил, – и Любовь…

– Вы постепенно открываетесь мне но всей своей подлинной красоте, мадонна Франсуаза! Я боюсь, стать слишком частым гостем у вас.

– Почему гостем? Почему только гостем? – краснея и опуская глаза, промолвила Франсуаза и отвернулась, так что Жан перестал ее «слышать».

И тут в трактир вошел к назначенному часу метр Ферма и сразу же, опять к досаде Жана, увел Сирано к себе наверх.

Но если бы каким-либо чудом Жан смог перенестись в комнату Ферма, все сказанное там показалось бы ему иносказаниями, а написанное, если бы он даже знал грамоту, – тайнописью!

Через некоторое время Пьер Ферма и Сирано спустились вниз, где их уже ждала взволнованная Франсуаза.

Жан пристально наблюдал за вернувшимися «заговорщиками», стараясь хоть что-нибудь уловить из оброненных ими слов.

Гостям прислуживала сама Франсуаза.

– Итак, дорогой мой друг! – начал Ферма, поднимая кружку вина. – Я предлагаю выпить за отрицательные степени!

– За разложение степеней, метр!

– Ваши кушанья, госпожа Франсуаза, – заставляют забыть обо всем, даже о том, что особенно нужно помнить толстеющему человеку! – говорил Ферма, уплетая жаркое.

Жан старался уловить тайный смысл даже в этих словах. А когда Сирано поднимал следующую кружку за Франсуазу, которую сравнил с мадонной, говоря, что она, казалось бы далекая от математики, открыла ему поразительную по своей точности и выразительности формулу и повторил ее «Счастье – это Свобода, Равенство, Братство… и Любовь», Жан понял, что заговорщический разговор с лозунгами черни, бушевавшей на баррикадах, продолжается.

Отец Максимилиан, которому он потом постарался передать все это, заметил:

– Отрицательные степени? Это, надо думать, отнятые мятежниками титулы и состояния у высокородных господ. А формула их счастья – это призыв к мятежу, поползновение на божественные устои власти и государства. Мы на верном пути, мой добрый Жан! Что же еще говорили смутьяны?

– Они прощались, отец мой. Судейский возвращался в Тулузу. А Сирано де Бержерак обещал подготовить и прислать ему письмо с доказательством чего-то, что он надеялся доказать, и с трактатом о государствах Солнца.

– Это несомненный памфлет, и теперь уже не на кардинала Мазарини, а на самого короля Людовика XIV, которого называют Солнцем.

Глава шестая
НЕСКАЗАННОЕ СЛОВО

Кардинал Мазарини, неутомимый и полный энергии красавец, встал с постели, как всегда, рано и после необходимой для его сана молитвы в присутствии прислуживающего капуцина направился в свой рабочий кабинет.

Мазарини обычно избирал путь в свой кабинет через роскошные, но для всех закрытые холодные залы.

На этот раз он проник в свой рабочий кабинет через низкую потайную дверь. Здесь его должен был навестить юный король Людовик XIV, послушно выполнявший волю матери как в изгнании, так и в обретенной вновь столице.

Королю пришлось, морщась от тяжелого воздуха, пройти через тесную приемную, где, как и при Ришелье, толпились вельможи и солдаты, торговцы и монахи, а также магистратские, судейские и прочие чины, прибывшие за получением из рук кардинала дипломов на свои должности, приготовив для вручения мзду, положенную курьеру, обычно такие дипломы доставлявшему, чем Мазарини отнюдь не брезговал.

Низко кланяющийся капуцин подобострастно ввел в кабинет юного короля Людовика XIV, который привычно подошел под благословение своего первого министра и наставника.

– Ваше величество, – звонко начал Мазарини, – вам надлежит подписать ряд указов, почтительно подготовленных мною в расчете привлечения в наш лагерь былых врагов, доблестно разгромленных Тюреном при взятии Парижа.

– Что это? – с опаской спросил Людовик XIV и поморщился: – Опять тюрьмы, казни?

– О нет, – спокойно произнес Мазарини. – Всему свое время, ваше величество. Привлеченный на нашу сторону враг стоит десяти казненных, ибо не просто сойдет с нашего пути., а встанет на нем впереди нас, чтобы ради собственной выгоды истреблять былых своих соратников, верно служа отныне вашему престолу.

– Чем же этого можно достигнуть, ваше преосвященство?

– Милостью и всепрощением, ваше величество, прославлением вашего милосердия. И упомянутой мной выгодой, которую извлекут прежние наши противники, перейдя к нам.

– Мои или ваши? – не без хитрецы спросил юноша.

– Посвятив себя величию вашему, я не могу отделить врагов своих от врагов ваших, но хочу и тех и других сделать покорными слугами короны.

– Поистине я не устаю учиться у вас, мой наставник!

– По моему совету вы простили принца Конде, вы позволили бежавшему из тюрьмы кардиналу Рицу вернуться во Францию частным лицом. Пусть пишет мемуары. Принц же Конде станет блюстителем дворцового этикета, который вы жестко введете для обожествления короля и укрепления трона. Поэтому нижайше прошу ваше величество подписать несколько указов о помиловании и награждении.

– О награждении? – удивился Людовик XIV. – За что? Кого? Опять того же прощенного только что принца Людовика II Конде? Вы не ошиблись, кардинал?

– Так надо, ваше величество. Вы наградите его не столько за его заслуги, сколько для его стараний и нашей пользы.

И тут Людовик XIV хмыкнул и произнес фразу, вошедшую впоследствии в историю, поскольку он повторял ее не раз:

– Награждают не за что-нибудь, а для чего-нибудь.

– Мудрейшие слова, ваше величество! Они прославят короля Франции в веках!

Юноша усмехнулся, поняв, что наставник доволен своим учеником. И, сев в предложенное первым министром кресло за его столом, стал послушно подписывать один за доугим указы.

Мазарини стоял за его спиной, и забирал обретшие силу бумаги, передавая их капуцину.

– Вот теперь о вас, ваше величество, будут говорить как о милостивейшем из всех государей, – с поклоном произнес Мазарини.

– А о вас, как о мудрейшем министре, которому мне никогда не найти замены, – ответил юный король, вставая.

Мазарини проводил его только до дверей кабинета, и юный король вынужден был, снова морщась, идти, чуть ли не проталкиваясь, следом за капуцином, раздвигающим впереди него толпу ожидающих приема. И лишь на внешней лестнице он очутился в окружении ожидавшей его свиты.

Через несколько минут королевская карета со скачущими рядом блестящими всадниками загромыхала по булыжной мостовой.

Мазарини стоял у окна, наблюдая за отъездом короля. Какие всходы дадут зерна, брошенные нм в душу юного монарха?

Резко отвернувшись от окна, он дал знак стоящему в выжидательной позе капуцину, и тот ввел в кабинет двух скромных монахов из монастыря св. Иеронима.

Кардинал уже знал, что это иезуиты, и стремился поддерживать с этим опасно влиятельным орденом взаимовыгодные отношения.

– Ваше светлое высокопреосвященство! – сладким тенорком начал отец Максимилиан-старший. – Во имя господа нашего всемилостивейшего и опирающегося на мудрость праведных слуг короля мы прибегаем к вашей незамедлительной помощи, как высшего стража короны, дабы пресечь греховные замыслы врагов государства и церкви, известных нашему ордену вероотступников и негодяев.

Кардинал принимал монахов стоя, прижав к груди украшенный бриллиантами крест.

– Во имя Христа, спасителя нашего, готов выслушать вас, верные служители святой католической веры.

– Отец Максимилиан поведает вашему светлому высокопреосвященству о делах столь же греховных, сколь и опасных, – мрачным басом присовокупил младший Максимилиан.

– Я внимаю вам, как слову, господом внушенному.

– Нам удалось установить, ваше светлейшее высокопреосвященство, – вступил снова Максимилиан-старший, – что вероотступник, уже не раз уличенный и остановленный церковью в своих попытках порочить духовный сан служителей церкви или основы их веры, опирающейся на канонизированное учение древнего философа Аристотеля, к чему вольнодумец стремился в своей бесстыдной комедии «Проученный педант» и в еретической трагедии «Смерть Агриппы», а также направленных против вашего светлого высокопреосвященства и даже ее величества королевы-матери грязных памфлетов, включенных в недостойную «Мазаринаду». Ныне же этот негодный Сирано де Бержерак совместно с приезжим судейским из Тулузы метром Пьером Ферма замышляет недоброе в кабачке «Не откажись от угощения», как удалось выследить нашему верному послушнику, который, будучи лишен слуха, умеет понимать слова по движениям губ, о чем мы и спешим донести вашему светлому высокопреосвященству, как опоре престола и церкви.

– Полагаем необходимым схватить и казнить заговорщиков, – мрачно добавил младший иезуит.

Мазарини не повел и бровью, лишь переложил крест на груди.

– Святой орден Иисуса отличается решительностью своих действий, – задумчиво произнес он, – что нельзя не оценить. Но… сейчас, отцы и братья мои, иное время, чем в день трагедии на улице Медников.

– Время иное, ваше светлое высокопреосвященство, – пробасил Максимилиан-младший, – но место то же, улица Медников.

– Вот как? Та самая, где кинжал иезуита-мученика Равальяка пронзил грудь короля Генриха IV?

– Именно так, ваше светлое высокопреосвященство. Он вскочил на подножку открытой королевской коляски именно на улице Медников, где находится и кабачок, место сбора заговорщиков. И в этом надо видеть перст божий! – елейно произнес Максимилиан-старший.

– Перст божий! – задумчиво повторил Мазарини.

– Воистину так! – гулко прозвучал голос Максимилиана-младшего. – Ибо, примяв все мучения, Равальяк не смог назвать своих сообщников, руководимый лишь перстом божьим. – И добавил многозначительно: – Недаром регентство матери малолетнего Людовика XIII королевы Марии Медичи после удара Равальяка привело к великой деятельности вашего предшественника его высокопреосвященства кардинала Ришелье, а вслед за ним и вашу высокую и незаменимую для Франции деятельность.

Мазарини мог бы усмехнуться, но лицо его осталось величаво спокойным, даже строгим.

– Не хотите ли вы оправдать в моих глазах злодейское убийство короля?

– Боже упаси, ваше светлое высокопреосвященство! – воскликнул Максимилиан-старший, укоризненно взглянув на своего спутника. – Но если бы вы выслушали все, что рассказывает наш глухой, по божьей воле «слышащий» без звуков разбойные слова злоумышленников, то пришли бы в священный ужас, подумав о средствах предотвратить готовящееся новое злодеяние на улице Медников.

– Воистину неотвратим перст божий, отцы и братья мои, – сказал наконец кардинал. – Нам известен былой дуэлянт и убийца Сирано де Бержерак. поднявший оружие против мирных монахов у Нельской башни, воспрепятствовав сожжению книг философа Декарта, осужденных буллой папы; нам известны и гнусные памфлеты Сирано де Берна-рака, направленные против нас и се величества благочестивом королевы Анны. Однако, восстановив в Париже справедливость, мы не сочли нужным преследовать его, ибо перст божий указал на него, и он волею небес был наказан.

– И все-таки, несмотря на это, ваше светлое высокопреосвященство, – вставил мрачно Максимилиан-младший, – он снова поднимает свою беспутную и облысевшую в больнице доктора Пигу голову.

– Я вижу, – усмехнулся Мазарини, – что ничто не скрыто от зоркого ока вашего высокого ордена.

– Ничто, ваше светлое высокопреосвященство, – подтвердил старший монах, опустив глаза.

– Потому мы и надеемся, что через вас, служителя короны и церкви, господь обрушит свою кару на обнаруженных нами преступников, – добавил басом младший монах.

– Ценю ваше усердие, братья по вере, – внушительно начал кардинал. – Передайте генералу вашего ордена наше удовлетворение, однако… высшие соображения, которые руководят сейчас его величеством королем Людовиком XIV, не позволяют нам схватить и бросить на эшафот упомянутых вами уже достаточно провинившегося Сирано де Бержерака и ловкого судейского Пьера Ферма, выгородившего убийцу-гугенота в судебном заседании Тулузского парламента и способствовавшего выигрышу иска грязных крестьян против высокородных господ…

Монахи переглянулись.

– Если вашим светлым высокопреосвященством руководят высшие соображения, то можем ли мы сообщить. о них генералу нашего ордена? – вкрадчиво спросил казначей монастыря св. Иеронима.

– Передайте брату моему, генералу вашего ордена, что ныне наступила пора милостей короля, которую нельзя омрачать хватанием кого-либо по указу короля, простившего и даже наградившего только что принца Конде, стоявшего во главе войск, препятствовавших возвращению его величества в Париж… Можно ли снизойти от имени нашего всемилостивейшего короля до подозрений начисто глухого, по вашему признанию, послушника и казнить какого-то стихоплета и судейского из Тулузы?

– Великая мудрость глаголет вашими устами, ваше светлое высокопреосвященство, – закатив вверх глаза, заговорил Максимилиан-старший. – Но что же посоветуете вы делать слугам вашим из нашего ордена, не услышанным в своем рвении предотвратить несчастье, нам, напрасно стоящим у двери, в которую ломятся убийцы?

– Не вы ли, отцы и братья по вере, упомянули о персте божьем? Велика милость святого в своей юности короля, но милость господня еще выше. – И кардинал многозначительно поднял палец. – Будем молить господа о помощи! Ибо вам известно, что все в его высшей власти, все случающееся на земле: будь то в давнюю Варфоломеевскую ночь или в печальный день на улице Медников, чего, надо думать, он не допустит ныне в Париже в милостивейшие дни Людовика XIV, – предостерегающе заключил кардинал. Монахи поникли головами.

– Истинно так, ваше светлое высокопреосвященство, – хором произнесли они. – Все в божьей власти.

– Все! – ясным, чуть повышенным голосом подтвердил Мазарини. – Решительно все во власти господней, даже… несчастные случаи в любом месте Франции, даже на той же улице Медников.

Монахи снова переглянулись и, низко кланяясь, не поворачиваясь спинами к кардиналу, пятясь вышли из его кабинета.

Через толпу ожидающих приема они шли уверенными шагами, зная, что надлежит им теперь делать, – «услышав» невысказанное слово мудрейшего из мудрых отцов церкви и государства, чего не уловил бы даже глухой послушник Жан.