Текст книги "Герр Вольф"

Автор книги: Александр Тавровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 25

– Геринг! Это вы, дьявол бы вас побрал, отдали приказ залезть на эту идиотскую вершину?!

– Но, мой фюрер! – Геринг тяжело заворочался в кресле. – Вы же сами слышали… диктор сказал, что приказ пришел от командира 1-й горнострелковой дивизии. Мой фюрер! Я авиатор! Стрелковые дивизии мне не подчиняются! Скорее всего…

Тут в зале наконец вспыхнул свет, и все увидели Гитлера с искаженным от гнева лицом, стоящего над все еще пытающимся выбраться из узкого кресла рейхсмаршалом.

– Скорее всего… – по щекам Геринга, как слезы, катились крупные капли пота, – скорее всего, это затея Листа! Он, как собака, любит метить все завоеванные им территории! Мой фюрер! Будьте уверены: это его кунштюк!

Но Гитлер не слушал Геринга. В Гитлере, как всегда, метался смертельно уязвленный дух и, не находя выхода, разрывал его тело на части.

Даже Шпеер, в силу особой близости к фюреру не раз наблюдавший гнуснейшие его истерики, готов был поклясться, что в этот вечер в Гитлера вселились все души ведьм, оборотней и усопших Вальпургиевой ночи.

– Мерзавцы, параноики, чокнутые скалолазы! – Гитлер бросился к экрану, как будто хотел разодрать его на куски. – Мне даже не посчитали нужным доложить о готовящемся экстратрюке! И как я узнаю об этой гнуснейшей истории? Из какого-то дрекового киножурнала! Может, я уже не фюрер Германии?! Я приказал сосредоточить все усилия на Сухуми! Где Сухуми и где Эльбрус?! В самый разгар войны эти придурки играют в свои идиотские игры! Карабкаются на какую-то сумасшедшую «гору счастья», чтобы напитаться чудесной силы! И их за это еще и награждают как героев!

Руки Гитлера стремительно взлетели вверх, сжатые кулаки побелели от напряжения, глаза стали неопределенного цвета.

– А что если я прикажу всех этих горе-альпинистов и тех, кто их награждал, отдать под военный трибунал?! Там приговор окончательный и обжалованью не подлежит! И всем будет счастье! Немецкие войска пришли на Кавказ сражаться и умирать за бессмертные идеалы национал-социализма, а не упражняться в альпинизме! Гальдер! Где Гальдер?! Теперь вы видите, как благодаря вам и вам подобным исполняются мои приказы! Почему никто не остановил этих придурков? Я спрашиваю вас – почему?! Почему?! Почему?!

Три часа кряду фюрер бился в жесточайшей экзистенциальной истерике на глазах очумевших от ужаса и потрясения офицеров «Вервольфа». Три часа зал безмолвствовал в ответ. Его лицо меняло цвет, как труп до погребения. Его неистощимое неистовство завораживало, перебивало сон и аппетит, внушало кому суеверный страх, а кому благоговение и слепую веру в Гитлера как в сверхчеловека.

Наконец, окончательно выбившись из сил, Гитлер обвел зал потерявшими живой блеск глазами.

– Шпеер, – глухим голосом обратился он к своему любимцу, – что там говорил этот шайскерл про разорванный флаг?

– Он сказал, мой фюрер, что… ветром разорвало имперский военный флаг, установленный на вершине Эльбруса. Кажется… так.

– Это дурной знак, Шпеер! Это очень дурной знак!

Гитлер повернулся спиной к залу, и даже стоявшие рядом Шпеер и Геринг с трудом разобрали, что прошептали его посиневшие губы:

– Победит тот, кто сбросит вражеское знамя с Эльбруса… Все пропало!

Глава 26

22 августа 1942 года. «Вервольф». Ночь

При виде взбешенного фюрера, замершего на пороге своих апартаментов, даже громовержца Зевса хватил бы удар. Но штурмбаннфюрер Хайнц Линге, камердинер фюрера, не мог позволить себе такой роскоши.

Как Золушка прежде, чем пойти на королевский бал, должна была наколоть дров, затопить печь, перебрать пшено, переделать еще тысячу абсолютно ненужных лично ей дел и под конец познать самое себя, так и Линге перед тем, как сойти с ума или умереть, должен был сперва встретить и успокоить своего господина, скормить ему вечернюю циклопическую дозу мореллевских снадобий, переодеть и уложить в постель и только после всего этого делать с собой все что угодно, но, конечно, таким образом, чтобы не позднее десяти утра, как всегда, положить на стул возле спальни Гитлера свежую корреспонденцию и очки, а ровно в одиннадцать после еле слышного, но вполне отчетливого стука в дверь по-джентльменски поприветствовать его раз и навсегда заученными словами:

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Нельзя сказать, что возникшее в дверном проеме обезображенное гневом лицо бога не вызвало в Линге никакого содрогания души. И, конечно, первое, что подумал верный оберлакей по поводу неадекватного состояния своего хозяина, – не связано ли оно с утренним конфликтом с камердинером Юнге из-за длины черных форменных брюк. Но, так как был уже поздний вечер, гнев фюрера беспрецедентен, а шайскерл Юнге, кажется, все еще жив, Линге отмел эту версию как несостоятельную.

Значит, опять виной всему эти паршивые генералы, и в первую очередь этот старый строптивец Гальдер, который своими мелочными придирками укорачивает жизнь божества почище яда замедленного действия!

С тех пор как в тридцать пятом он, солдат «Лейбштандарта Адольф Гитлер», после окончания курса в школе гостиничного бизнеса был назначен ординарцем, а вскоре и личным слугой фюрера, Линге ни разу не позволил себе критически взглянуть на него.

Первое слово, которому Робинзон научил Пятницу, было «хозяин». Наверное, Линге родился с этим словом на языке, и Гитлеру не пришлось тратить время на его воспитание.

Хозяин, он же бог, был многолик и велик во всех лицах. И когда, как разъяренная гиена, рычал и плевался при виде мореллевских лекарств, и когда для своей порнографической коллекции фотографировал обнаженные ягодицы Евы, и когда нагую заставлял ее делать шпагат и читать ему всю ночь напролет роман Боккаччо с пикантными подробностями из жизни монахинь, и когда заставлял женщин унижать и бить его для «обретения неограниченной власти и воскрешения в себе сверхчеловека», и тогда, когда после безумного объявления фатальной для Германии войны США фюрер беззаботно упивался приключенческим романом, делал странные сюрреалистические архитектурные наброски и вместе с главным адъютантом Шаубом с детской улыбкой на лице рассматривал цветные диапозитивы голых танцовщиц, а потом до одури выгуливал подаренного Борманом шотландского терьера Барли.

Бог оставался богом и в блестящей военной униформе, и в мятой-перемятой с бурыми пятнами кофе старомодной пижаме, и с тщательно подогнанной под образ «фюрера всех немцев» гофманской челкой на лбу, в соплях и слюнях от сорокаградусной температуры, в минуты крайнего сосредоточения и в момент безудержной истерики, когда его лицо становилось похоже на мазню бездарного уличного абстракциониста.

Линге знал, что Гитлер легко выступал в зале, переполненном коммунистами и агентами полиции, но панически боялся снега и льда.

Но больше всего, и над этим Линге старался никогда не задумываться, Гитлер боялся презираемых и ненавидимых им евреев. Потому, что именно евреи, как шептал он Линге в минуты полнейшего душевного расстройства и связанной с ним же патологической откровенности, так вот, именно евреи и есть порождение льда и снега, дьявола и всех темных сил Валгаллы и сами способны в обличии того или иного народа насмерть перессорить их между собой, смешать живое с мертвым, друзей и врагов и что даже он, Линге, очень может быть, уже давно является тайным вместилищем какого-нибудь еврея и в нужный для него момент вопреки своей воле подсыплет ему, Гитлеру, в кофе яд или ночью, как Калигула Тиберия, удавит подушкой.

Напрасно Линге указывал фюреру на свою истинно арийскую внешность. Тот был неумолим: сама жизнь убедила его, что чем больше немец похож на арийца, тем больше у него шансов оказаться скрытым евреем. И только он, Гитлер, знает, как покончить с этой сатанинской расой, – скопом, не вдаваясь в подробности, раз и навсегда! И скоро, очень скоро пробьет час решительных действий!

И если Линге докажет ему, что и в него самого вселился мерзкий иудейский дух, он, Гитлер, без колебаний станет первым в очередь в Аушвиц, чтобы пройти великое очищение огнем и мечом!

Пытаясь постичь сложнейшие силлогизмы своего хозяина, Линге морщил красивый белый лоб, испытывая сладчайшую истому во всем теле от общения с богом. И в этот миг был без ума от Гитлера и готов по первому его приказу превратиться во что угодно, да хоть в сервировочный столик у ног хозяина!

Оттолкнув слугу, взбешенный фюрер ворвался в гостиную и в исступлении начал, молча, кружить по ней. Наконец он подбежал к камину и тупо уставился в огонь.

– Горбигер был прав, Горбигер был прав! – неизвестно кому крикнул он. – Я Предтеча Огня! Но…

Потом, как будто впервые заметив замершего у двери Линге, брызжа слюной, набросился на него:

– Болван! Почему ты еще здесь! Подслушиваешь?! Разве я не приказал тебе вызвать в ставку Гиммлера! Идиот! Я сказал: срочно! Все немцы такие же, как и ты, дикари! Они не ведают, что творят! Даже эти… чокнутые скалолазы Гиммлера! Пусть теперь скажет, шайсе: порванный военный флаг над Эльбрусом – знак великой победы или великого поражения?!

Глава 27

Приказано – сделано! И уже через сорок минут от ставки Гиммлера «Хегевальд» в соседней с Винницкой Житомирской области почти бесшумно отошел личный бронепоезд рейхсфюрера СС «Генрих».

Вокруг «Хегевальда» воистину не было ни одной посторонней души, так как еще перед строительством все население близлежащих деревень было выселено, а резиденцию самого мрачного и полумистического персонажа Третьего рейха оградили от внешнего мира тремя тысячами метров колючей проволоки и надежно прикрыли от угрозы с воздуха множеством деревьев, ореховых кустов и целыми пластами дерна. Все было сделано по-немецки добросовестно и изобретательно, вплоть до прямой связи с Берлином и кортов для тенниса.

Для любителей поиграть в русскую рулетку хозяева ставки могли предложить конную прогулку. Но Гиммлер лично предупреждал каждого гостя, что конный променад вполне может закончиться пулей партизанского снайпера или крестьянина, вооруженного допотопным ружьем местного производства с труднопроизносимым названием «берданка».

Как пример приводил судьбу своего личного пилота, который, неосмотрительно выехав на лошади за околицу ставки, живым домой не вернулся. Его бездыханное тело было найдено около одной из сохранившихся украинских деревень без оружия и, конечно, без лошади.

Крестьян злосчастной деревни Гиммлер в назидание их соплеменникам приказал сжечь живьем. Но это все, конечно, мелочи. Подумаешь, одна деревня, населенная сплошь бессловесным скотом!

После окончания строительства «Вервольфа» и «Хегевальда» всех строителей пустили в расход. Всех, без исключения, а не только военнопленных и евреев. Вплоть до инженеров и техников организации Тодта, странным образом разбившихся во время обратного полета в Берлин. А уж они-то все, между прочим, были немцы, истинные арийцы и так далее.

Зато теперь никто не может сказать, что «свои» для Гиммлера неприкосновенны. Безопасность вождей Третьего рейха – самая великая военная тайна! А лучше всего хранят тайну, как известно, мертвые. Какие тут могут быть исключения из правил!

Чтобы добраться до «Вервольфа», Гиммлер с бронепоезда пересел в свой шикарный «хорх» с эксклюзивным номером СС-1.

Всю дорогу рейхсфюрер напряженно думал. А когда он думал, настроение у него прыгало, как давление у гипертоника. Срочный ночной вызов в ставку фюрера всегда был непредсказуем. Впрочем, как и вся эта дрековая война на Востоке. Как и сам Гитлер.

Непредсказуемость и непоследовательность Гиммлер переносил с трудом. Точно так же, как и необходимость рукопожатия, особо в местах большого скопления незнакомых и уже потому абсолютно, по его мнению, нечистоплотных людей. Например, на фронте. И, конечно, в концлагерях.

Со спокойной душой чистоплотный до брезгливости Гиммлер пожимал руки только в своем бронепоезде, где перед аудиенцией с ним все офицеры подвергались обязательной процедуре оттирания рук пемзой.

Себя «железный Генрих» считал человеком твердых принципов, образцом чистоплотности и последовательности во всем. Хотя вся его жизнь как раз была ярким примером обратного.

Генрихом Гиммлер был назван в честь покровителя семьи, принца династии Виттельсбахов, школьным учителем которого был Гиммлер-старший. Принц Генрих стал крестным отцом и опекуном будущего рейхсфюрера. Немудрено, что с таким опекуном Гиммлер с детства мечтал стать полководцем великой армии.

Однако, не успев начать службу в 11-м пехотном полку «Фон дер Танн» в конце семнадцатого года, он уже через два месяца был демобилизован, из-за чего в будущем Гиммлеру довелось немало потрудиться, сочиняя свои «фронтовые подвиги».

Великим полководцем он не стал из-за банальной близорукости. Пришлось стать агрономом. В детстве Генрих собирал гербарии, в юности влюбился в фитотерапию. Прирожденный агроном!

Но дальше все снова пошло от противного. Не успев начать обучение в крупном агротехническом хозяйстве под Ингольштадтом, Гиммлер заболел тифом.

Взял напрокат фрак и цилиндр, чтобы проводить в последний путь короля Людвига Третьего, но на выборах проголосовал за общегерманскую правогосударственную коалицию.

Не без удовлетворения воспринял убийство министра иностранных дел Германии еврея Ратенау, но при всяком удобном случае говорил, что покойник был «весьма толковым человеком».

Вольфганга Хальгартена, своего бывшего одноклассника и идеологического противника, Гиммлер в шутку называл «вшивым еврейчиком», а еврейку-танцовщицу Ингу Варко, якобы изгнанную из семьи за связь с немцем, считал «девушкой, достойной всяческого уважения».

Он, не задумываясь, вступал во множество добровольных организаций, в том числе и в такие, о деятельности которых при вступлении не имел ни малейшего представления. Кроме близких ему по духу и профессии «Немецкого общества разведения домашних животных» и «Немецкого сельскохозяйственного общества», его занесло в «Объединение друзей гуманитарной гимназии», «Старобаварский стрелковый союз» и даже в «Мюнхенскую секцию Альпийского общества», хотя при одной мысли об отвесных скалах Гиммлера охватывала жуткая оторопь и начиналось сильное головокружение.

В двадцатом Гиммлер снова попытался осуществить свою детскую мечту о «великом полководце», для чего записался в айнвонервер – местное ополчение. На складе 21-й стрелковой бригады ему выдали винтовку, 50 патронов, каску, 2 патронташа и мешок для сухарей старого образца и… тут же присвоили звание прапорщика запаса.

Чтобы хоть как-то проявить себя на вечно ускользающем от него военном поприще, Гиммлер принял участие в подготовке бегства из тюрьмы убийцы Курта Эйснера, графа Антона фон Арко ауф Валлей. Но в последний момент «бегство» было отменено в связи с заменой графу смертной казни пожизненным заключением.

После этого Гиммлер записал в своем дневнике сакраментальную фразу: «Что ж, как-нибудь в другой раз». Эта фраза могла стать девизом всей его жизни, если бы в январе двадцать второго он не встретился с Эрнстом Ремом, а вскоре и с Гитлером.

Итак, «хорх» номер СС-1 приближался к «Вервольфу». На встречу с фюрером Гиммлер всегда шел, как закоренелый грешник на исповедь к своему духовнику. Ему казалось, что при всех своих странностях и чудовищной некомпетентности буквально во всем, Гитлер видит людей насквозь и каждый немец с рождения безбожно грешен перед ним.

И если Гиммлер, став рейхсфюрером, часами с лупой в руке изучал фотографии первых кандидатов в СС с целью убедиться в их расовой чистоте, то Гитлер, чтобы под личиной друга разглядеть врага, не нуждался ни в какой лупе и вообще, как акула кровь, чувствовал его за сотни миль.

Сегодняшний внеурочный ночной вызов в ставку мог быть совсем не случаен. И Гиммлер хорошо знал, почему. А что если фюрер вместо приветствия, приблизившись к нему вплотную, буквально лицо в лицо, как бы между прочим спросит:

– Значит, вы, господа, полагаете, что именно Гиммлер должен заменить Гитлера на посту фюрера нации, и чем скорее, тем лучше?

О, он, Генрих Луйтпольд Гиммлер, рейхсфюрер СС и рейхсминистр внутренних дел Германии, с личным номером в СС 168, в тот миг, конечно, почувствует то, что чувствовали те жалкие евреи минского гетто, стоящие у края могилы в сорок первом в Минске, где Гиммлер впервые пожелал лично присутствовать при массовом расстреле.

– Хорошо, что я смогу хоть раз увидеть все сам, – браво сказал он офицерам айнзацгруппы, занятой в экзекуции.

– Но… мой фюрер, – скорее всего, жалобно проскулит он, – я так не полагаю! Так считает… подлец Шелленберг. А я…

– Вот именно, Гиммлер, что думаете вы по этому поводу? Только не врите, что вы против!

При мысли об этом у Гиммлера, как тогда, во время расстрела, потемнело в глазах. Ведь всего несколько дней тому назад к нему в «Хегевальд» заехал шеф политической разведки Германии Вальтер Шелленберг. Обсуждался ни много ни мало план устранения Гитлера от власти и заключение сепаратного мира со странами Запада для продолжения теперь уже совместной войны с большевистской Россией.

– Кто же по-вашему, Шелленберг, должен и в состоянии заменить фюрера? – без обиняков задал вопрос Гиммлер. – Имейте в виду, Вальтер, что по закону преемник Гитлера – Геринг.

– Геринг – политический труп: он лично отдавал приказы о бомбежке Лондона. Англичане не простят ему разрушение своей столицы. К тому же преемником его назначил Гитлер, а у нас на этот счет другое мнение.

– И какое же? – Гиммлер изо всех сил делал вид, что целиком увлечен фарфоровой чашкой с кофе.

– Безо всякого сомнения, вы, господин рейхсфюрер! – твердо, как о давно решенном, сказал Шелленберг. – За вашей спиной войска СС и… абсолютная поддержка народа!

– Ну хорошо, – довольно сухо отреагировал Гиммлер, едва сдержав торжествующую улыбку, – можем ли мы рассчитывать на армию?

– Безусловно! По нашим данным, уже в тридцать восьмом Гальдер тайно встретился с Шахтом и предложил ему сформировать новое правительство без Гитлера. Он также наладил контакт с генерал-лейтенантом Вицлебеном. Именно Вицлебен отвечал за военную сторону переворота. И это должно было произойти сразу после официального объявления Англией войны Германии. Все было готово для ареста верхушки НСДАП во главе с Гитлером, но переговоры в Мюнхене сорвали заговор. Гитлер, конечно, везунчик, но вечно везти не может даже ему.

– И вы все это, Вальтер, скрывали от меня столько лет!

Шелленберг виновато улыбнулся.

– Увы, господин рейхсфюрер, но думаю, тогда я был бы вами неправильно понят. Все должно быть вовремя и к месту. Теперь другая ситуация, другой фюрер и… другие мы!

– Ну что ж, – сказал Гиммлер, – что было, то было. Забудем! Гитлер действительно сегодня проблема гораздо в большей степени, чем вчера. Он стал неадекватен, переругался со всеми генералами «Вервольфа», а Гальдера просто затравил. Сейчас у того есть все основания примкнуть к нам…

– Да, – словно пресекая все сомнения на этот счет, перебил шефа Шелленберг, – вера фюрера в свое мессианство возросла настолько, что все больше напоминает форму шизофрении. Мне удалось ознакомиться с выводами личных врачей Гитлера доктора Морелля и доктора Браунта, я в курсе мнения доктора Штумпфеггера и лично беседовал с профессором Кринсом. К великому сожалению, состояние нервной системы фюрера критическое. И что самое тревожное, в последнее время у него активно прогрессирует болезнь Паркинсона. В таком… виде фюрер больше не может оставаться главой государства и армии. Короче говоря, Гитлер должен уйти!

– Само собой разумеется! – Гиммлер снял пенсне и близоруко уставился на Шелленберга. – Но что нам делать… с самим Гитлером?

– Хм! – шеф политической разведки рейха на секунду задумался. – Ну-у… все зависит от его поведения. Между прочим, он сам не раз говорил, что мечтает на старости лет поселиться с Евой в Оберцзальберге. Я думаю, если он поведет себя благоразумно, мы поможем ему осуществить эту мечту. Насчет англосаксов, правда, не ручаюсь!

– И когда же, по-вашему, все это должно произойти?

– Чем скорее, тем лучше! Для меня, для вас, для всех нас, для немецкого народа, черт возьми!

В ставке Гиммлера встретили главный адъютант Гитлера Шмундт и глава его личной охраны Раттенхубер.

К ночи стало по-настоящему холодно, северный ветер нагнал низких туч. Из лесу несло могильной сыростью и тревогой.

– Господин рейхсфюрер! – по позднему времени не слишком отчетливо приветствовал Гиммлера Шмундт. – Фюрер ждет вас. Он в гостиной.

Гиммлер сквозь бликующее пенсне подозрительно окинул взглядом Шмундта: спросить, что ли, о цели вызова? Но ни о чем спрашивать не стал, согласно кивнул головой и вошел в дверь апартаментов Гитлера.