332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Тавровский » Герр Вольф » Текст книги (страница 2)
Герр Вольф
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:49

Текст книги "Герр Вольф"


Автор книги: Александр Тавровский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 4
17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Работать и отдыхать Гитлер мог только в абсолютной тишине. Глубоководной, кладбищенской, почти космической. Даже жужжание мух и шелест крыльев бабочек доводили его до истерики. Поэтому в домике номер 11, в самом центре ставки, задолго до его приезда все окна были затянуты проволочной сеткой, и каждое утро ординарцы с мухобойками гонялись порой за одной-единственной мухой или осой, случайно залетевшей в комнату и не желавшей покинуть ее добровольно.

На всех столах стояли стаканы с чистейшим украинским медом, а с потолков свисали мухоловки. В коридоре и над крыльцом синели специальные лампы с током высокого напряжения, на которых живьем сгорали сотни особо зловредных насекомых.

Вот и в эту ночь над ставкой повисла мертвая тишина. В первый же день приезда фюрера на двадцать восемь постов заступили пятьдесят шесть патрулей. Охранная группа «Ост» регулярно очищала окрестности от неблагонадежных и подозрительных элементов: евреев и всех тех, кто противостоит или способен противостоять «новому порядку». «Вервольф» был со всех сторон наглухо оцеплен солдатами элитной части СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и зенитным дивизионом.

В радиусе пяти километров от центральной зоны развернулась зона безопасности, где жил обслуживающий персонал и где охрана могла открывать огонь на поражение по любому неопознанному объекту без предупреждения, будь то человек или животное.

Доступ к домику номер 11 согласно особому распоряжению начальника личной охраны фюрера Раттенхубера был открыт только персонам самого узкого, особо приближенного к Гитлеру круга.

Сразу же по прибытии «Кондор-200» был подготовлен к очередному вылету – в любое время, при любых обстоятельствах. Без членов экипажа ни один механик не имел права проникнуть в самолет. Все работы велись только в присутствии бортинженера. Если же он вынужден был отлучиться, все операции внутри «Кондора» мгновенно прекращались и объявлялся перекур.

Перед каждым вылетом Гитлера совершался испытательный полет продолжительностью не менее десяти минут. Специалисты считали, что такого времени вполне достаточно, чтобы подложенный в самолет взрывной механизм сработал.

На аэродроме в Калиновке два полка истребителей были готовы в любой момент надежно прикрыть ставку с воздуха. Но по странному стечению обстоятельств – русская авиация вела себя крайне пассивно и за все время существования «Вервольфа» не предприняла ни одной серьезной попытки прорваться к нему. Так что фюрер мог спать совершенно спокойно.

Итак, к двум часам ночи, распрощавшись с участниками «новоселья», Гитлер перебрался в свои апартаменты, состоящие из финского домика и бункера, и вместе с любимой овчаркой Блонди уютно расположился в гостиной напротив камина.

Многочасовое застолье перевозбудило его до крайности, и сейчас в гробовой тишине, изредка прерываемой сопением и ворчанием Блонди, Гитлер отчетливо слышал, как в перенапряженном мозгу детонируют не разорвавшиеся вовремя мысли, а душа – то неистово рвется наружу, то болезненно сжимается до физической точки.

Мало кто знал, что вождь Третьего рейха, окруживший себя ариеподобными эсэсовцами, с презрением относившийся к расово ущербным недочеловекам, сам был внешне и внутренне весьма ущербен. Специально пошитые галифе скрывали диспропорцию плеч и бедер, пренеприятная на вид щеточка усов – утиный нос, а знаменитая челка – узкий дегенеративный лоб.

Жестоко протравленные еще в Первую мировую во Фландрии легкие Гитлера, на рентгеновских снимках напоминали «ветки с ободранной корой». Его организм разрушался со скоростью разложения свежего трупа в сорокаградусный влажный зной.

Постоянные боли в желудке порой доводили его до неконтролируемых приступов ярости. Его мучила астма, у него отекали ноги, гнили зубы, катастрофически ухудшалось зрение.

Пациент «А» (так Гитлер проходил в медицинских картотеках) принимал до восьмидесяти двух лекарственных препаратов, по 100–150 таблеток в неделю! В моменты обострения болезней инъекции приходилось делать так часто, что личный лечащий врач Морелль буквально не отходил от него. Для поддержания морального духа он регулярно вводил ему первитин, хорошо известное в элитных частях СС средство, которое потомки назовут «наркотиком фюрера». В общем, спасал, как мог.

Вот и сейчас Гитлер с ужасом предчувствовал надвигающийся приступ головной боли. Он не был патологическим трусом, после Первой мировой два Железных креста первого и второго класса украшали его грудь, и, в отличие от Сталина, Гитлер все же старался быть поближе к фронту и не раз попадал в скверные ситуации.

Но боли фюрер боялся панически. Особенно не переносил зубную. Лейб-дантисту Блашке пришлось немало повозиться со своим не в меру чувствительным сановным пациентом во время лечения корней и растянуть процедуру аж на восемь сеансов, чтобы сделать ее менее мучительной. Но и при этом Гитлер все время хватал врача за руку и дергал головой. Правда, соратник Адольфа Герман Геринг, находясь в стоматологическом кресле, вообще начинал дико орать еще до всякой боли.

Чтобы предупредить подступающий кошмар, Гитлер начал лихорадочно растирать ладонями затылок, а затем положил руку на голову Блонди и завороженно уставился на огонь в камине. Несмотря на жару, камин пылал круглосуточно. У фюрера, особенно по ночам, мучительно мерзли ноги.

Его все больше тревожила судьба наступления группы армий «Юг», судьба операции «Блау». Совсем неожиданно припомнился его собственный тост во время вечерней трапезы. Почему он, подымая бокал за успешное начало операции «Блау», говорил только о Сталинграде? Ведь операция «Блау» – прежде всего прорыв на Кавказ! Новый блицкриг, когда русские, потеряв бакинскую и грозненскую нефть, окажутся в той самой дрековой ситуации, в которой сейчас находятся немцы.

Нет нефти – нет войны! У русских нефть есть, у Германии – нет. Значит, надо сделать так, чтобы было наоборот!

Поэтому задача 1-й танковой армии Клейста – выход через кавказские перевалы к нефтепромыслам Баку и Грозного, а задача армии Паулюса – продвигаясь в направлении Сталинграда, надежно прикрывать ее фланг и только после завоевания Кавказа развернуть решающее сражение за город на Волге.

Недаром 1 июня на совещании в Полтаве фюрер недвусмысленно сказал:

– Если мы не получим нефть Кавказа, то вынуждены будем покончить с этой войной. Основной нашей задачей теперь становится реализация плана «Блау».

Сталинград тогда почти не упоминался. Для всех он был лишь очередной точкой на карте, которую всевластному и самовлюбленному азиатскому деспоту вздумалось назвать своим именем.

Гитлеру докладывали, что точно так же именем вождя названы десятки городов и сел СССР. А Сталинград на Волге – отнюдь не Ленинград на Неве! Глухая провинция, которую русским после потери нефтепромыслов просто нечем будет защищать.

Так почему, черт возьми, буквально час назад на своеобразной «тайной вечере» он недвусмысленно дал понять своим генералам, что «Блау» – Сталинград, а о Кавказе, как в апреле о Сталинграде, даже не упомянул?

Гитлер фанатично верил в свою божественную интуицию, искренне полагал, что каждое его слово – вещее, а каждая мысль – судьбоносная.

Встав с кресла, он прошелся по гостиной. Походка была шаркающей, слегка заваливающейся на бок. На людях он старался ходить ровно, и пока ему это удавалось.

Пришло время с помощью камердинера Линге переодеваться ко сну. Но последняя мысль заворожила его. Внутренний голос упорно твердил, что тост, произнесенный накануне, был неслучаен.

– Сталинград, Сталинград, Сталинград! – раздраженно самому себе повторял Гитлер. – Какого черта?! Операция «Блау» завтра. Нет, уже сегодня! Пять моих лучших армий нацелены на Кавказ! Война не шахматная доска, за пять минут не переставишь все фигуры! Но мои глупые генералы думают именно так! Они все время путаются у меня под ногами, подкидывают разные вздорные идеи, и никогда не знаешь, что это – очередной генеральский кунштюк или подлое предательство! Подумать только, эти олухи в погонах даже не способны хранить военную тайну! Возят с собой секретнейшие документы, как письма своих грязных шлюх, умудряются попадать с ними живыми и мертвыми в плен к русским, как этот самый… майор Рейхель из штаба 23-й танковой дивизии! Осел летчик «нечаянно» залетел на сторону врага, а осел майор не додумался сперва сжечь документы и только потом с чистой совестью умереть! Какое свинство! Если бы он попал в русский плен живым, я лично написал бы письмо Сталину с требованием повесить мерзавца! Тысячу раз прав Сталин, когда говорит, что все пленные – предатели родины!

Гитлер гневно стукнул кулаком по столу, в дверном проеме на миг показалась голова верного Линге, но фюрер раздраженно отмахнулся, и тот исчез. Гитлер плюхнулся в кресло и, прижмурив глаза, попытался припомнить тот позорный, с непредсказуемыми последствиями, инцидент.

Глава 5
17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

То, что он прочитал в этот день в срочном донесении генерала Йодля, повергло его в шок и неописуемую ярость. Он читал, перечитывал, чувствуя, что медленно сходит с ума.

«19 июня 1942 года на даче бывшего секретаря советского обкома партии, на окраине Харькова, командир 40-го танкового корпуса генерал Штумме устроил корпоративный ужин. В числе приглашенных были командиры всех трех дивизий корпуса, начальник штаба корпуса Франк, командир артиллерии и многие другие. Отлично поужинав и выпив, гости потеряли контроль над собой и, даже забыв, что находятся в присутствии командира корпуса, решили пригласить дам. Штумме пресек эту недопустимую вольность младших офицеров.

Через минуту штабной писарь доложил начальнику оперативного отдела корпуса полковнику Гессу, что его срочно вызывают к телефону. В коридоре писарь сообщил:

– У них что-то случилось в 23-й танковой дивизии.

На проводе был начальник штаба дивизии Гайсгебер. Переговорив с ним, Гесс тут же доложил генералу Штумме и командиру 23-й танковой дивизии генералу фон Байденбургу, что в 9 часов утра начальник оперативного отдела 23-й дивизии майор Рейхель и пилот лейтенант Дохант на самолете “Физелер Шторх” вылетели с аэродрома “Харьков Северный” в штаб 17-го армейского корпуса для уточнения плана совместных действий и осмотра района дислокации дивизии.

– Сейчас уже 22 часа, а они туда не прибыли, – мрачно доложил Штумме Гесс. – Обзвонили всех, никто их не видел.

– Что у них было при себе? – спросил Штумме.

– Планшеты с картами и документы по “Блау”.

– Мобилизовать всех на поиски! Если они попали к русским, нас всех ждет суд!

Вскоре из штаба 336-й пехотной дивизии сообщили, что видели немецкий самолет в районе передовых позиций русских. Разведрота тут же вышла на поиски пропавших. Оказалось, что самолет с лейтенантом Дохантом и майором Рейхелем на борту из-за тумана и ошибки летчика очутился над нейтральной полосой и был сбит русскими зенитчиками. Майор погиб, а портфель с секретнейшими документами, относящимися к операции “Блау”, попал в руки противника. Тогда Гитлер был беспощаден. Из-за какой-то мелкой штабной сволочи ставилась под угрозу судьба величайшей операции Второй мировой, а возможно, и самого рейха!

– Они все хотят украсть у меня победу! – фюрер от возмущения ломал руки и топал ногами, давление тут же подскочило до крайнего предела, пришлось вызвать врача.

С тех пор эта горькая фраза будет повторяться Гитлером не раз, благо, что поводов для нее будет все больше и больше. Командир корпуса Штумме, начальник штаба корпуса Франк и командир 23-й танковой дивизии были сняты с постов и отданы под суд. Их дело рассматривал имперский военный суд под председательством самого Геринга. За них попытались вступиться Кейтель и Паулюс, но фюрер был неумолим. Штумме дали пять лет, а Франку – три года.

Однако вскоре, как это случалось не раз, Гитлер передумал. Оба были не только помилованы, но и пошли на повышение.

Так, Штумме сменил на посту командующего армии «Африка» заболевшего Роммеля, а Франк стал начальником его штаба. Через четыре дня после вступления в должность и в первый же день наступления англичан под Эль-Аламейном, Штумме внезапно умер от сердечного приступа. Фюрер расценил это как вопиющую неблагодарность.

Чтобы хоть как-то дезориентировать противника, волею случая перехватившего ценную информацию, и спасти план «Блау», немецкое командование в кратчайшие сроки разработало и осуществило операцию по дезинформации русских под кодовым названием «Кремль».

Если бы Гитлер знал, что, когда командующий Юго-Западным фронтом маршал Тимошенко сразу же после захвата документов позвонил по прямому проводу Сталину, и для отражения уже неизбежного удара немцев попросил «хотя бы одну дивизию» из резерва Ставки – то Сталин полушутя, полувсерьез ответил:

– Если бы дивизии продавались на рынке, я бы купил для вас не одну, а пять-шесть дивизий, но их, к сожалению, не продают. Все. Всего хорошего. Желаю успеха!

Если бы Гитлер это знал!

Сам Гитлер в подобных случаях поступал точно так же.

Глава 6
17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Из-за несусветной жары весь день домик Гитлера поливали водой. Но к ночи стало промозгло и холодно. Несмотря на включенное паровое отопление и вовсю пылающий камин, ноги Гитлера мерзли и немели нестерпимо. Временами он чувствовал сильное головокружение. Предметы предательски перемещались по комнате, иногда надвигались на него, грозя опрокинуть навзничь и раздавить.

– Никому нельзя доверять, Блонди! – жаловался собаке Гитлер. – Немцы ничуть не лучше русских! Такие же неуклюжие, с вытянутыми телами и угловатыми головами! Они даже умереть не могут достойно и своевременно, до конца выполнив свой долг перед рейхом и мою волю! Подумать только, прохвост Рейхель подох, не уничтожив секретнейший документ! Я несчастнее Наполеона, Блонди! Мне приходится возглавлять армию, сплошь состоящую из калек и предателей!

Блонди задумчиво морщила узкий лоб, зевала и пыталась лизнуть руку хозяина.

И вдруг в голове Гитлера отчетливо посветлело. Возникла какая-то предсмертная ясность. Он ощутил, как неудержимо наливаются кровью онемевшие ноги. Гитлер напрягся, пытаясь понять происходящее.

– Ты ничего не заметила, Блонди? – горячечным шепотом спросил он собаку. – А я, кажется… все понял! Русские знают направление нашего главного удара. Они наверняка решат, что мне уже не успеть изменить план «Блау». А разве я сам решил бы иначе?! Но я успею! И на этот раз мне нет нужды советоваться ни с Бисмарком, ни с Клаузевицем, чтобы понять… что главных ударов должно быть два! Сталинград и Кавказ! Одновременно, с одной и той же сокрушительной силой! Правда, – Гитлер с некоторой досадой хрустнул больными пальцами рук, – придется ополовинить армию Клейста… Но зато как удивятся русские, когда мы ударим по ним одновременно с двух сторон! Не правда ли, партайгеноссе Сталин?!

Глава 7
17 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Утреннее приветствие – единственное, в чем камердинер Гитлера штурмбаннфюрер СС Хайнц Линге позволял себе проявить инициативу. Дальше, на протяжении всего дня, он предпочитал только отвечать на вопросы хозяина. Но утреннее приветствие – это святое! И Хайнц Линце гордился тем, что он единственный человек в рейхе – да что там в рейхе – в мире! – которому позволено вот так запросто поутру негромко, но отчетливо постучать в дверь спальни, потом спокойно, без всякого напряжения голоса, без заискивания, однако не без едва заметного боготворения поприветствовать фюрера. Снова постучать и только после этого, не дожидаясь ответа, вкатить в комнату сервировочный столик с завтраком.

Все четко, ничего лишнего: ни жеста, ни звука. На столике тоже ничего необычного, никаких излишеств. Никакой отсебятины.

Так и сегодня – все, как всегда. Ровно в десять хозяин забрал со стула около двери спальни утреннюю корреспонденцию. Фюрер любил просматривать ее, лежа в постели.

В одиннадцать специальным звонком он дал знать, что переоделся, умылся, побрился и готов к завтраку.

Вот и настал его, Хайнца Линге, звездный час! Мягкий стук в дверь.

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Снова контрольный стук в дверь – это ритуал. И вот он, штурмбаннфюрер СС, камердинер и все такое, вкатил сервировочный столик с завтраком в покои бога немецкого народа Адольфа Гитлера!

Как всегда, завтрак предельно прост, но изыскан. Файнкост! Ромашковый чай и сладкий сдобный хлебец с маслом и мармеладом.

– Хайнц, – фюрер улыбается Линге, как «своему», – что там на улице? Опять жара?

– Не совсем так, мой фюрер, – осторожно возражает Линге. – Жара придет к двенадцати, когда солнце будет в зените. Как всегда, желаете начать день с неторопливой прогулки?

– Само собой разумеется, дружище!

С людьми своего окружения Гитлер отменно вежлив и доброжелателен. Если человек начинал его раздражать, как бывший камердинер Краузе, то проще всего отлучить его от своей персоны, послав на фронт, да черт знает куда! Но с остальными, преданными не за страх, а за совесть, следует обходиться дружелюбно, по-родственному.

– Само собой разумеется, – с улыбкой повторил Гитлер. – Нельзя нарушать порядок вещей! Неторопливая прогулка при любой погоде для меня дело принципа! Неуклонное следование принципам, дорогой Линге, закаляет характер. Но, может быть, ты другого мнения?

– Никак нет, мой фюрер! Вы абсолютно правы! Порядок превыше всего! Но если вы желаете прогуляться до наступления жары, следует поторопиться!

– Ну и куда же ты мне посоветуешь пойти?

– Могу порекомендовать вам прогулку на катере по Бугу, мой фюрер! Я слышал, тут чудесный ландшафт!

– Нет, Хайнц. Ровно в двенадцать у меня встреча с моими генералами. Очень важная встреча! И потом, прогулка – моцион для ног. А катер – это совсем другое. К тому же это надолго. Катер придется отложить… до вечера. Ну, чем ты меня сегодня побалуешь?

Гитлер подсел к столику. Как всегда, завтракал он стремительно, буквально за пять минут. Неуклюже опершись левой рукой о подлокотник кресла, правый локоть установив на край стола, он одним движением кисти быстро подносил смазанный маслом и мармеладом кусок хлебца ко рту и, почти не разжевывая, по-волчьи, глотал. Как всегда, и в этот раз он съел и выпил все – до последней крошки хлебца и до последней капли ромашкового чая.

Того же Гитлер неизменно требовал и от гостей. Слугам категорически запрещалось уносить тарелки с остатками пищи. Начисто вылизанная тарелка считалась признаком хорошего воспитания и патриотизма: во время войны продукты питания в Германии на вес золота.

Покончив с едой, Гитлер довольно раздраженно посмотрел на Линге:

– Ну, давай свои чертовы таблетки, мучитель! Я знаю, за моей спиной доктора Морелля зовут шарлатаном! Когда у Краузе был катар, я посоветовал ему пойти к Мореллю, чтобы тот сделал ему укол. И что мне заявил этот шайскерл?

“Я не позволю доктору Мореллю делать мне уколы, иначе я погиб навеки”

Тогда я сказал, что это не совет, а приказ. Но Краузе отказался выполнить и мой приказ. Выходит, он лучше меня знает, что ему нужно! Пусть теперь покормит вшей на фронте! Вот и доктор Геббельс о том же: “Этот преступник никогда не переступит порог моего дома”. Так, может быть, все они правы? Ведь такого количества лекарств, которыми Морелль меня пичкает нет в природе! Тебе не кажется, что у некоторых из них привкус горького миндаля? Ты когда-нибудь пробовал на вкус цианистый калий, дружище Линге? Попробуй! Тогда поймешь, о чем я говорю!

– Но… мой фюрер! – Линге возмущенно всплеснул руками. – Все это не совсем так! Доктор Морелль просто чудотворец! Я сам…

– Что сам? – удивленно вскинул голову Гитлер. – Ну что ты там мнешься, говори! Я приказываю! Или у тебя от меня есть тайны?

– Мой фюрер, – решительно выдохнул Линге, – от вас у меня нет никаких тайн! Доктор Морелль лечил меня от дурной болезни. Вы же в курсе, что такое солдатский бордель, венгерские певички и все такое! Так он меня натурально спас, и притом совершенно бесплатно!

– Да, – согласно поджал губы Гитлер, – что есть, то есть. Морелль был классным венерологом! К счастью, это не по моей части!

Даже старине Линге фюрер не собирался сообщать, что накануне войны как-то обращался к довольно известному берлинскому венерологу доктору Мореллю за консультацией по подозрению аналогичной болезни. Правда, подозрение это фюрер себе придумал сам, и Мореллю не составило труда развеять его опасения.

Визит к венерологу был государственной тайной. Но после него Морелль стал лейб-врачом Гитлера, единственным и незаменимым, и пару раз своего пациента действительно спас, что не мешало тому время от времени – наедине со своим верным Линге ставить под вопрос квалификацию своего доктора.

– Так ты полагаешь, Хайнц, венеролог может лечить все болезни?

– Конечно, мой фюрер! – убежденно воскликнул Линге. – Почему нет?! – и позволил себе пошутить не к месту – Все болезни от… этого самого! К тому же доктор Морелль – член нацистской партии с тридцать третьего года! Разве может врач-нацист причинить вред своему фюреру?!

– Хм, – Гитлер в раздумье откинулся в кресле, – хотелось бы верить!

И вдруг истерично ударил кулаком по сервировочному столику:

– Мне и евреям хотелось бы верить! Говорят, что когда-то они были лучшими врачами Европы! Все короли и даже папы лечились только у них! Но я раскусил их подлую сущность! И теперь они наши злейшие враги! Это евреи заразили весь мир ненавистью к нам! Это из-за них мы теперь одни… во всей Вселенной! Евреи – это цианистый калий, бомба замедленного действия, чума двадцатого века!

И так же неожиданно, словно придя в себя, почти весело проворчал:

– Между прочим, большевистский вождь Ленин ни за что не хотел лечиться у врачей-коммунистов! Он говорил, что они всю жизнь заняты революцией и ни черта не смыслят в медицине. И приказал для себя выписать врачей из Германии! Вот так-то, дружище Линге! А ты говоришь: врач-нацист! Но доктор Морелль вне подозрений! Так говорит мне мое шестое чувство, мой внутренний голос! Я никому не позволю усомниться в докторе Морелле! Но боже… какую гадость он мне все время подсовывает!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю