355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Вертинский » Собрание стихотворений » Текст книги (страница 1)
Собрание стихотворений
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 14:03

Текст книги "Собрание стихотворений"


Автор книги: Александр Вертинский


Жанр:

   

Поэзия


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Александр Вертинский
СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ

И в хаосе этого страшного мира,

Под бешеный вихрь огня

Проносится огромный, истрепанный том Шекспира

И только маленький томик – меня…


Содержание:

Femme raffinee («Рафинированная» женщина)

Piccolo bambino (Маленький мальчик)

Аллилуйя

Бал Господен

Бар-девочка

Без женщин

Безноженька

В синем и далеком океане

В снегах России

В степи молдаванской

«В этой жизни ничего не водится…»

Ваши пальцы

Ворчливая песенка

Все, что осталось

Дансинг-гёрл

Девочка с капризами

Детский городок

Джимми

Дни бегут

Доченьки

Дым без огня

Желтый Ангел

Жене Лиле

За кулисами

Злые духи

«И в хаосе этого страшного мира…»

Иная песня

Ирине Строцци

Испано-Суиза

«Каждый тонет – как желает…»

«Как жаль, что с годами уходит…»

«Какой ценой Вы победили…»

Кинокумир

Кокаинетка

Концерт Сарасате

Лиловый негр

Личная песенка

Любовнице

Любовь

«Любовью болеют все на свете…»

Мадам, уже падают листья

Маленькие актрисы

Маленький креольчик

Малиновка

Марлен

Минуточка

Музыканты лета

Мыши

Наше горе

Ненужное письмо

О моей собаке

О нас и о Родине

Обезьянка Чарли

Оловянное сердце

Осень

Отчизна

Палестинское танго

Пани Ирена

«Пей, моя девочка, пей, моя милая…»

Песенка о моей жене

«По золотым степям, по голубым дорогам…»

Поздняя встреча

Полукровка

Попугай Флобер

Пред ликом Родины

Прощальный ужин

Прощание

Птицы певчие

Ракель Меллер

Рождество

Салют

Сердце в петлицу

Сероглазочка

«Сквозь чащу пошлости, дрожа от отвращенья…»

Сумасшедший шарманщик

Танго «Магнолия»

Танцовщица

Твоя любовь

То, что я должен сказать

«Ты сказала, что Смерть носит…»

Ты успокой меня

«У моих дочурок много есть игрушек…»

Убившей любовь

«Хорошо в этой „собственной“ даче…»

«Хорошо в этой маленькой даче…»

Я сегодня смеюсь над собой

«Я всегда был за тех, кому горше и хуже…»

Femme raffinee
(«Рафинированная» женщина)

Разве можно от женщины требовать многого?

Вы так мило танцуете, в Вас есть шик.

А от Вас и не ждут поведения строгого,

Никому не мешает Вас муж-старик.

Только не надо играть в загадочность

И делать из жизни «le vin triste».

Это все чепуха, да и Ваша порядочность -

Это тоже кокетливый фиговый лист.

Вы, несомненно, с большими данными

Три – четыре банкротства – приличный стаж.

Вас воспитали чуть-чуть по-странному,

Я б сказал, европейски – фокстрот и пляж!

Я Вас так понимаю, я так Вам сочувствую,

Я готов разорваться на сто частей.

Восемнадцатый раз я спокойно присутствую

При одной из обычных для Вас «смертей».

Я давно уже выучил все завещание

И могу повторить Вам в любой момент:

Фокстерьера Люлю отослать в Испанию,

Где живет Ваш любовник… один… студент.

Ваши шляпки и платья раздать учащимся.

А «dessous» сдать в музей прикладных искусств.

А потом я и муж, мы вдвоем потащимся

Покупать Вам на гроб сирени куст.

Разве можно от женщины требовать многого?

Там, где глупость божественна, ум – ничто!

1933

Париж

Piccolo bambino
(Маленький мальчик)

Вечерело. Пели вьюги.

Хоронили Магдалину,

Цирковую балерину.

Провожали две подруги,

Две подруги – акробатки.

Шел и клоун. Плакал клоун,

Закрывал лицо перчаткой.

Он был другом Магдалины,

Только другом, не мужчиной,

Чистил ей трико бензином.

И смеялась Магдалина:

«Ну какой же ты мужчина?

Ты чудак, ты пахнешь псиной!»

Бедный piccolo bambino…

На кладбище снег был чище,

Голубее городского.

Вот зарыли Магдалину,

Цирковую балерину,

И ушли от смерти снова…

Вечерело. Город ник.

В темной сумеречной тени.

Поднял клоун воротник

И, упавши на колени,

Вдруг завыл в тоске звериной.

Он любил… Он был мужчиной,

Он не знал, что даже розы

От мороза пахнут псиной.

Бедный piccolo bambino!

1933

Париж

Аллилуйя

М. Юрьевой

Ах, вчера умерла моя девочка бедная,

Моя кукла балетная в рваном трико.

В керосиновом солнце закружилась, победная,

Точно бабочка бледная, – так смешно и легко!

Девятнадцать шутов с куплетистами

Отпевали невесту мою.

В куполах солнца луч расцветал аметистами.

Я не плачу! Ты видишь? Я тоже пою!

Я крещу твою ножку упрямую,

Я крещу твой атласный башмак.

И тебя, и не ту и ту самую,

Я целую – вот так!

И за гипсовой маской, спокойной и строгою,

Буду прятать тоску о твоих фуэте,

О полете шифонном… и многое, многое,

Что не знает никто. Даже братья Патэ!

Упокой меня. Господи, скомороха смешного,

Хоть в аду упокой, только дай мне забыть, что болит!

Высоко в куполах трепетало последнее слово

«Аллилуйя» – лиловая птица смертельных молитв.

1916–1917

Бал Господень

В пыльный маленький город, где Вы жили ребенком,

Из Парижа весной к Вам пришел туалет.

В этом платье печальном Вы казались Орленком,

Бледным маленьким герцогом сказочных лет…

В этом городе сонном Вы вечно мечтали

О балах, о пажах, вереницах карет

И о том, как ночами в горящем Версале

С мертвым принцем танцуете Вы менуэт…

В этом городе сонном балов не бывало,

Даже не было просто приличных карет.

Шли года. Вы поблекли, и платье увяло,

Ваше дивное платье «Мэзон Лавалетт».

Но однажды сбылися мечты сумасшедшие.

Платье было надето. Фиалки цвели.

И какие-то люди, за Вами пришедшие,

В катафалке по городу Вас повезли.

На слепых лошадях колыхались плюмажики,

Старый попик любезно кадилом махал…

Так весной в бутафорском смешном экипажике

Вы поехали к Богу на бал.

1917

Бар-девочка

Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком,

Зачесанная по-детски и по-смешному.

И мне странно, что Вы, такая маленькая,

Принесли столько муки мне, такому большому.

Истерически злая, подчеркнуто пошлая,

За публичною стойкой – всегда в распродаже.

Вы мне мстите за все Ваше бедное прошлое-

Без семьи, без любви и без юности даже.

Сигарета в крови. Зубы детские, крохкие.

Эти терпкие яды глотая,

Вы сожжете назло свои слабые легкие,

Проиграете в «дайс» Вашу жизнь, дорогая.

А потом, а потом на кладбище китайское,

Наряженная в тихое белое платьице,

Вот в такое же утро весеннее, майское

Колесница с поломанной куклой покатится.

И останется… песня, но песня не новая.

Очень грустный и очень банальный сюжет:

Две подруги и я. И цветочки лиловые.

И чужая весна. Только Вас уже нет.

1938

Без женщин

Как хорошо без женщины, без фраз,

Без горьких слов и сладких поцелуев,

Без этих милых, слишком честных глаз,

Которые вам лгут и вас еще ревнуют!

Как хорошо без театральных сцен,

Без длинных «благородных» объяснений,

Без этих истерических измен,

Без этих запоздалых сожалений.

И как смешна нелепая игра,

Где проигрыш велик, а выигрыш ничтожен,

Когда партнеры ваши – шулера,

А выход из игры уж невозможен.

Как хорошо с приятелем вдвоем

Сидеть и пить простой шотландский виски

И, улыбаясь, вспоминать о том,

Что с этой дамой вы когда-то были близки.

Как хорошо проснуться одному

В своем веселом холостяцком «флете»

И знать, что вам не нужно никому

«Давать отчеты» – никому на свете!

А чтобы «проигрыш» немного отыграть,

С ее подругою затеять флирт невинный

И как-нибудь уж там «застраховать»

Простое самолюбие мужчины!

1940

Безноженька

Ночью на кладбище строгое,

Чуть только месяц взойдет,

Крошка-малютка безногая

Пыльной дорогой ползет.

Днем по канавам валяется,

Что-то тихонько скулит.

Ночью в траву забирается,

Между могилками спит.

Старой, забытой дороженькой

Между лохматых могил

Добрый и ласковый Боженька

Нынче во сне приходил.

Ноги большие и новые

Ей подарить обещал,

А колокольцы лиловые

Тихо звенели хорал…

«Боженька, ласковый Боженька,

Что тебе стоит к весне

Глупой и малой безноженьке

Ноги приклеить во сне?»

1916

В синем и далеком океане

Вы сегодня нежны,

Вы сегодня бледны,

Вы сегодня бледнее луны…

Вы читали стихи,

Вы считали грехи,

Вы совсем как ребенок тихи.

Ваш лиловый аббат

Будет искренно рад

И отпустит грехи наугад…

Бросьте ж думу свою,

Места хватит в раю.

Вы усните, а я вам спою.

В синем и далеком океане,

Где-то возле Огненной Земли,

Плавают в сиреневом тумане

Мертвые седые корабли.

Их ведут слепые капитаны,

Где-то затонувшие давно.

Утром их немые караваны

Тихо опускаются на дно.

Ждет их океан в свои объятья,

Волны их приветствуют, звеня.

Страшны их бессильные проклятья

Солнцу наступающего дня…

1927

Польша, Краков

В снегах России

По синим волнам океана…

(Лермонтов)

По снежным дорогам России,

Как стаи голодных волков,

Бредут вереницы немые

Плененных германских полков.

Не видно средь них командиров.

Навеки замкнуты их рты.

И жалко сквозь клочья мундиров

Железные блещут кресты.

Бредут сквозь донские станицы

Под дьявольский посвист пурги

И прячут угрюмые лица

От русского взгляда враги.

И холод, и жгучие раны

Терзают усталую рать,

И кличут в бреду капитанов,

И маршала просят позвать.

Но смерть в генеральском мундире,

Как маршал пред бывшим полком,

Плывет перед ними в эфире

На белом коне боевом.

И мстительный ветер Отчизны

Заносит в серебряный прах

Останки покойных дивизий,

Усопших в российских снегах.

И сквозь погребальную мессу,

Под вьюги тоскующий вой,

Рождается новая песня

Над нашей Великой Страной.

Февраль 1943

Шанхай

В степи молдаванской

Тихо тянутся сонные дроги

И, вздыхая, ползут под откос.

И печально глядит на дороги

У колодцев распятый Христос.

Что за ветер в степи молдаванской!

Как поет под ногами земля!

И легко мне с душою цыганской

Кочевать, никого не любя!

Как все эти картины мне близки,

Сколько вижу знакомых я черт!

И две ласточки, как гимназистки,

Провожают меня на концерт.

Что за ветер в степи молдаванской!

Как поет под ногами земля!

И легко мне с душою цыганской

Кочевать, никого не любя!

Звону дальнему тихо я внемлю

У Днестра на зеленом лугу.

И Российскую милую землю

Узнаю я на том берегу.

А когда засыпают березы

И поля затихают ко сну,

О, как сладко, как больно сквозь слезы

Хоть взглянуть на родную страну…

1925

x x х

В этой жизни ничего не водится —

Ни дружбы, ни чистой любви.

Эту жизнь прожить приходится

По горло и в грязи, и в крови.

А поэтому нужно с каждого

Сдирать сколько можно кож.

А чтоб сердце любви не жаждало,

Засунуть под сердце нож!

И для нас на земле не осталось

Ни Мадонн, ни Прекрасных Дам.

Это только когда-то казалось

Или, может быть, снилось нам.

Это нас обманули поэты.

Утверждая, что есть Любовь,

И какие-то рыцари где-то

Умирали и лили кровь…

И только шептали имя

Высоко благородных дам

Для того, чтобы те с другими

Изменяли своим мечтам.

Шанхай

1940

Ваши пальцы

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

И когда Весенней Вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай.

Тихо шепчет дьякон седенький,

За поклоном бьет поклон

И метет бородкой реденькой

Вековую пыль с икон.

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

1916

Ворчливая песенка

Тяжело таким, как я, «отсталым папам»:

Подрастают дочки и сынки,

И уже нас прибирают к лапам

Эти юные большевики!

Вот, допустим, выскажешь суждение.

Может, ты всю жизнь над ним потел.

Им – смешно. У них другое мнение.

«Ты, отец, ужасно устарел».

Виноват! Я – в ногу… А одышка —

Это, так сказать, уже не в счет.

Не могу ж я, черт возьми, вприпрыжку

Забегать на двести лет вперед!

Ну, конечно, спорить бесполезно.

Отвечать им тоже ни к чему…

Но упрямо, кротко и любезно

Можно научить их кой-чему.

Научить хотя б не зазнаваться

И своих отцов не презирать,

Как-то с нашим возрастом считаться,

Как-то все же «старших» уважать.

Их послушать– так они «большие»,

Могут целым миром управлять!

Впрочем, замыслы у них такие,

Что, конечно, трудно возражать.

Ну и надо, в общем, соглашаться,

Отходить в сторонку и молчать,

Как-то с этим возрастом считаться,

Как-то этих «младших» уважать.

И боюсь я, что придется «папам»

Уступить насиженный престол,

Все отдать бесцеремонным лапам

И пойти учиться… в комсомол!

1955

Все, что осталось

Это все, что от Вас осталось,-

Пачка писем и прядь волос.

Только сердце немного сжалось,

В нем уже не осталось слез.

Вот в субботу куплю собаку,

Буду петь по ночам псалом,

Закажу себе туфли к фраку…

Ничего. Как-нибудь проживем.

Все окончилось так нормально,

Так логичен и прост конец:

Вы сказали, что нынче в спальню

Не приносят с собой сердец.

1918

Дансинг-гёрл

Это бред. Это сон. Это снится…

Это прошлого сладкий дурман.

Это Юности Белая Птица,

Улетевшая в серый туман…

Вы в гимназии. Церковь. Суббота.

Хор так звонко, весенне поет…

Вы уже влюблены, и кого-то

Ваше сердце взволнованно ждет.

И когда золотые лампады

Кто-то гасит усталой рукой,

От высокой церковной ограды

Он один провожает домой.

И весной и любовью волнуем,

Ваши руки холодные жмет.

О, как сладко отдать поцелуям

Свой застенчивый девичий рот!

А потом у разлапистой ели,

Убежав с бокового крыльца,

С ним качаться в саду на качели —

Без конца, без конца, без конца…

Это бред! Это сон! Это снится!

Это юности сладкий обман!

Это лучшая в книге страница,

Начинавшая жизни роман!

Дни бегут все быстрей и короче,

И уже в кабаках пятый год

С иностранцами целые ночи

Вы танцуете пьяный фокстрот.

Беспокойные жадные руки

И насмешка презрительных губ,

А оркестром раздавлены, – звуки

Выползают, как змеи, из труб.

В барабан свое сердце засунуть —

Пусть его растерзает фокстрот!

О, как бешено хочется плюнуть

В этот нагло смеющийся рот!

И под дикий напев людоедов,

С деревянною маской лица,

Вы качаетесь в ритме соседа

Без конца, без конца, без конца…

Это бред! Это сон! Это снится!

Это чей-то жестокий обман!

Это Вам подменили страницы

И испортили нежный роман!

1937

Девочка с капризами

Мы читаем Шницлера. Бредим мы маркизами.

Осень мы проводим с мамой в Туапсе.

Девочка с привычками, девочка с капризами,

Девочка не «как-нибудь», а не так, как все.

Мы никем не поняты и разочарованы.

Нас считают маленькой и теснят во всем.

И хотя мы мамою не очень избалованы,

Все же мы умеем поставить на своем.

Из-за нас страдают здесь очень-очень многие.

Летом в Евпатории был такой момент,

Что Володя Кустиков принял грамм цикория.

Правда, он в гимназии, но почти студент.

Платьица короткие вызывают страстные

Споры до истерики с бонной и мама.

Эти бонны кроткие – сволочи ужасные.

Нет от них спасения. Хуже, чем чума!

Вечно неприятности. Не дают возможности,

Заставляют волосы распускать, как хвост.

Что это, от глупости иль от осторожности?

А кузен Сереженька все острит, прохвост!

Он и бонна рыжая целый день сопутствуют.

Ходишь, как по ниточке, – воробей в плену!..

Девочка с капризами, я Вам так сочувствую.

Вашу жизнь тяжелую я один пойму!

Детский городок

Строили дети город новый

Из морских голубых камней.

Догорал над ними закат лиловый,

Замирал в лесу соловей.

И один сказал: «Мы тут вал нароем,

Никого не допустим к нам —

Ни людей, ни зверей, и дома построим

Мы для тех, кто без пап и мам!

А другой ответил: «Нас очень много,

Этот город нам будет мал.

А давайте мы лучше попросим Бога,

Чтобы он нас к себе забрал.

Мы из солнца костер разведем над небом,

Будем шапкой луну тушить

И Большую Медведицу черным хлебом

Будем мы по ночам кормить.

Там есть ангелы. Вроде как люди, но– птицы.

Пусть они нас научат летать…»

«А ты знаешь, что там надо много молиться,

А когда же мы будем играть?»

Это третий сказал. И добавил строго:

«Этим ангелам я не рад.

Вот они мне уже оторвали ногу —

Бомбу бросили с неба в ребят…»

Они замолчали. Умолк в печали,

Захлебнувшись от слез соловей.

И, шипя как змеи, волны смывали

Недостроенный город детей…

1946

Джимми

Я знаю, Джимми, Вы б хотели быть пиратом,

Но в наше время это невозможно.

Вам хочется командовать фрегатом,

Носить ботфорты, плащ, кольцо с агатом,

Вам жизни хочется отважной и тревожной.

Вам хочется бродить по океанам

И грабить шхуны, бриги и фелуки,

Подставить грудь ветрам и ураганам,

Стать знаменитым черным капитаном

И на борту стоять, скрестивши гордо руки…

Но, к сожалению… Вы мальчик при буфете

На мирном пароходе «Гватемале».

На триста лет мы с Вами опоздали,

И сказок больше нет на этом скучном свете.

Вас обижает мэтр за допитый коктейль,

Бьет повар за пропавшие бисквиты.

Что эти мелочи, когда мечты разбиты,

Когда в двенадцать лет уже в глазах печаль!

Я знаю, Джимми, если б были Вы пиратом,

Вы б их повесили однажды на рассвете

На первой мочте Вашего фрегата…

Но вот звонок, и Вас зовут куда-то…

Прощайте, Джимми, – сказок нет на свете!

1934

Средиземное море, пароход «Теофиль Готье»

Дни бегут

Сколько вычурных поз,

Сколько сломанных роз,

Сколько мук, и проклятий, и слез!

Как сияют венцы!

Как банальны концы!

Как мы все в наших чувствах глупцы!

А любовь – это яд.

А любовь – это ад,

Где сердца наши вечно горят.

Но дни бегут,

Как уходит весной вода,

Дни бегут,

Унося за собой года.

Время лечит людей,

И от всех этих дней

Остается тоска одна,

И со мною всегда она.

Но зато, разлюбя,

Столько чувств загубя,

Как потом мы жалеем себя!

Как нам стыдно за ложь,

За сердечную дрожь,

И какой носим в сердце мы нож!

Никому не понять,

Никому не сказать,

Остается застыть и молчать.

А… дни бегут,

Как уходит весной вода,

Дни бегут,

Унося за собой года.

Время лечит людей,

И от всех этих дней

Остается тоска одна,

И со мною всегда она…

1932

Доченьки

У меня завелись ангелята,

Завелись среди белого дня!

Все, над чем я смеялся когда-то,

Все теперь восхищает меня!

Жил я шумно и весело – каюсь,

Но жена все к рукам прибрала.

Совершенно со мной не считаясь,

Мне двух дочек она родила.

Я был против. Начнутся пеленки…

Для чего свою жизнь осложнять?

Но залезли мне в сердце девчонки,

Как котята в чужую кровать!

И теперь, с новым смыслом и целью

Я, как птица, гнездо свое вью

И порою над их колыбелью

Сам себе удивленно пою:

«Доченьки, доченьки, доченьки мои!

Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?»

Вырастут доченьки, доченьки мои…

Будут у них ноченьки, будут соловьи!

Много русского солнца и света

Будет в жизни дочурок моих.

И, что самое главное, это

То, что Родина будет у них!

Будет дом. Будет много игрушек,

Мы на елку повесим звезду…

Я каких-нибудь добрых старушек

Специально для них заведу!

Чтобы песни им русские пели,

Чтобы сказки ночами плели,

Чтобы тихо года шелестели,

Чтобы детства забыть не могли!

Правда, я постарею немного,

Но душой буду юн как они!

И просить буду доброго Бога,

Чтоб продлил мои грешные дни!

Вырастут доченьки, доченьки мои…

Будут у них ноченьки, будут соловьи!

А закроют доченьки оченьки мои —

Мне споют на кладбище те же соловьи.

1945

Дым без огня

Вот зима. На деревьях цветут снеговые улыбки.

Я не верю, что в эту страну забредет Рождество.

По утрам мой комичный маэстро так печально играет на скрипке

И в снегах голубых за окном мне поет Божество!

Мне когда-то хотелось иметь золотого ребенка,

А теперь я мечтаю уйти в монастырь, постареть

И молиться у старых притворов печально и тонко

Или, может, совсем не молиться, а эти же песенки петь!

Все бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки.

Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня

Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки

И что все это – так… пустяки… просто дым без огня!

1916

Желтый Ангел

В вечерних ресторанах,

В парижских балаганах,

В дешевом электрическом раю,

Всю ночь ломаю руки

От ярости и муки

И людям что-то жалобно пою.

Звенят, гудят джаз-банды,

И злые обезьяны

Мне скалят искалеченные рты.

А я, кривой и пьяный,

Зову их в океаны

И сыплю им в шампанское цветы.

А когда наступит утро, я бреду бульваром сонным,

Где в испуге даже дети убегают от меня.

Я усталый, старый клоун, я машу мечом картонным,

И лучах моей короны умирает светоч дня.

Звенят, гудят джаз-банды,

Танцуют обезьяны

И бешено встречают Рождество.

А я, кривой и пьяный,

Заснул у фортепьяно

Под этот дикий гул и торжество.

На башне бьют куранты,

Уходят музыканты,

И елка догорела до конца.

Лакеи тушат свечи,

Давно замолкли речи,

И я уж не могу поднять лица.

И тогда с потухшей елки тихо спрыгнул желтый Ангел

И сказал: «Маэстро бедный, Вы устали, Вы больны.

Говорят, что Вы в притонах по ночам поете танго.

Даже в нашем добром небе были все удивлены».

И, закрыв лицо руками, я внимал жестокой речи,

Утирая фраком слезы, слезы боли и стыда.

А высоко в синем небе догорали божьи свечи

И печальный желтый Ангел тихо таял без следа.

1934

Париж

Жене Лиле

в день девятилетия нашей свадьбы

Девять лет. Девять птиц-лебедей,

Навсегда улетевших куда-то…

Точно девять больших кораблей.

Исчезающих в дымке заката.

Что ж, поздравлю себя с сединой,

А тебя – с молодыми годами,

С той дорогой, большой и прямой,

Что лежит, как ковер голубой,

Пред тобой. Под твоими ногами.

Я – хозяин и муж и отец.

У меня обязательств немало.

Но сознаюсь тебе наконец:

Если б все начиналось сначала,

Я б опять с тобой стал под венец!

Чтобы ты в белом платье была,

Чтобы церковь огнями сияла,

Чтобы снова душа замерла

И испуганной птицей дрожала,

Улетая с тобой– в купола!

Уплывают и тают года…

Я уже разлюбил навсегда

То, чем так увлекался когда-то.

Пережил и Любовь, и Весну,

И меня уже клонит ко сну,

Понимаешь? Как солнце к закату!

Но не время еще умирать.

Надо Родине честно отдать

Все, что ей задолжал я за годы,

И на свадьбе детей погулять,

И внучат – писенят – покачать.

И еще послужить для народа.

1951


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю