Текст книги "Император Мэйдзи и его Япония"

Автор книги: Александр Мещеряков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

На лицевой стороне пятииеновой банкноты изображены сценки посадки риса и сбора урожая, что символизировало сельскохозяйственный характер японского общества. Показательно, что рыбаков на деньгах не запечатлели, хотя диета японцев базировалась на двух главных составляющих – рисе и рыбе. Рыба являлась основным поставщиком животного белка в рацион японцев, но занятия рыболовством никогда не относились к числу престижных. На оборотной стороне нарисован мост Нидзюбаси и виднеющаяся вдалеке гора Фудзи – самая высокая гора Японии. Мост Нидзюбаси вел к замку, который раньше принадлежал сёгуну, а теперь – Мэйдзи. Именно от этого моста начинались все дороги страны, он был зримым воплощением Центра в сакральной топографии японского государства.

Банкнота достоинством в 10 иен.

На оборотной стороне купюры изображены исполнители древней придворной музыки гагаку

Банкнота достоинством в 20 иен

Банкнота достоинством в 5 иен

Банкнота достоинством в 2 иены

Сам же дворец Мэйдзи предстает на самой мелкой купюре в 2 иены. На обратной стороне изображены Нитта Ёсисада (1301–1338) и Кодзима Таканори – два храбрых воина, которые верно служили императору Годайго (правил 1318–1339) во время бурных событий, сопровождавших его правление.

Итак, на японских деньгах присутствовали мифологический персонаж, регентша Дзинго-когу, преданные императору воины, крестьяне, архитектурные и природные символы страны и государства. Большинство изображений не оставляет сомнений в том, что военная составляющая по-прежнему занимала значительное место в системе ценностей нового государства. Ни портрета самого Мэйдзи, ни изображений сколько-то близких по времени исторических персонажей на деньгах не было. Место Мэйдзи занимало изображение дракона. Согласно древнекитайским представлениям, государь имеет обличье дракона. И в этом смысле мало что изменилось…

Сибусава Эйити

Дизайн банкнот разрабатывался в только что созданном Первом национальном банке. Им руководил Сибусава Эйити (1840–1931) – выходец из крестьянской семьи. Лишь немногим крестьянам удалось сделать карьеру в новом правительстве, но такие люди все-таки были. Впоследствии Сибусава стал одним из самых богатых людей новой Японии и внес огромный вклад в организацию бизнеса на современный лад.

Здание Первого национального банка

Национальный банк въехал в здание, предназначавшееся вовсе не для него. Симидзу Кисукэ II построил его для частного банка «Мицуи». Здание вышло замечательным по своей эклектике: вполне западное кирпичное строение венчала напоминающая княжеский замок крыша с башенкой. Раньше подобное строение было невозможно себе представить: княжескую крышу разрешалось иметь только князю. Здание настолько понравилось чиновникам, что они заставили «Мицуи» продать его государству.

Введению банкнот «имперского образца» предшествовало историческое решение об интенсификации денежного обращения. В конце июля было объявлено: отныне крестьяне будут платить налоги не рисом, а деньгами. Именно крестьянам предстояло финансировать реформы нового правительства. Ведь в стране не существовало сколько-нибудь развитой промышленности, повышать налоги на неокрепший торговый капитал власти не хотели. Не брать денег за границей было принципиальным курсом правительства. Хотя в этом году для финансирования аграрной реформы в Лондоне был взят заем, он оказался вторым и последним до конца XIX века. Первый предназначался для строительства железной дороги Токио– Иокогама. Иностранные инвестиции в экономику также не признавались.

Для проведения аграрной реформы произвели обмеры земельных участков и определили их урожайность. Делать это следовало быстро, а потому эти операции осуществлялись самой деревенской общиной. Земельные обмеры производились только в первую половину правления сёгуната Токугава, во вторую половину из-за противодействия крестьян их не было. Сейчас же за право называться собственниками земли крестьяне пошли на сотрудничество с властями. В деле определения размера своих участков они оказались весьма точны – никому не было выгодно занижать размеры личного участка, а покушаться на чужое община не позволяла. Выяснилось, что площадь обрабатываемой земли выросла по сравнению с прежними данными правительства почти на 50 процентов! Урожай оказался больше предполагавшегося на 37 процентов, но, разумеется, меньше реального (по некоторым данным, на 30 процентов), что тоже весьма понятно [109]109
  Накамура Сатору.Мэйдзи исин. Токио: Сюэйся, 1992. С. 283–284.


[Закрыть].

Тем не менее остается фактом: крестьяне сотрудничали с государством весьма охотно. Государство же определило величину земельного налога. Платежи центральному правительству составили 3 процента от стоимости земли, местным властям – одну треть этой суммы. Все вместе это составляло около половины стоимости урожая. Средний размер участка составлял всего около одного гектара. Для прокорма семьи этого было недостаточно, крестьяне активно занимались ремеслами и отходничеством.

Крестьяне сотрудничали с государством охотно, но власти, как это и положено, не смогли обойтись без обмана. Дело в том, что при Токугава не были определены хозяева угодий – лесов и гор. Крестьяне всегда пользовались ими, но теперь община стала открещиваться от них, поскольку все боялись, что эти земли станут облагаться налогом. Чиновники не стали разуверять их, а бесхозные земли государство забрало себе.

Налог на землю явился основным источником формирования государственного бюджета. Он составлял около 80 процентов всех налоговых поступлений. Денежный налог на землю по своему размеру вроде бы практически не отличался от натурального, но это было не совсем так. Раньше владельцу земли отходила фиксированная часть урожая, так что в неурожайный год бремя крестьянина становилось меньше. Теперь же налогом облагалась земля. По сравнению с прошлым, крестьянам легче жилось в хороший год и хуже – в плохой. В прошлом государство, точно так же как и само крестьянство, сильно зависело от погодных условий. Переходя к фиксированному налогу, правительство стремилось обеспечить предсказуемость своего финансового будущего, без чего невозможно никакое планирование.

Земельная реформа принесла огромные психологические перемены в жизнь деревни. Раньше крестьяне насильственно объединялись в пятидворки. Ее члены несли коллективную ответственность за уплату податей и за правонарушения. Разумеется, прежние привычки давали знать себя еще очень долго, соседская помощь и традиция доносительства продолжали существовать, но теперь это время все-таки стало уходить в прошлое, каждый все больше отвечал только за себя. Это и стало выражением индивидуализма на крестьянской земле.

Интенсивное общение Мэйдзи с высокопоставленными иностранцами требовало постоянного подстраивания под их вкусы. Это общение следует назвать прежде всего «визуальным» – во время аудиенций произносились исключительно протокольные фразы. Поэтому такое огромное значение придавалось тому, как выглядитимператор в глазах иностранцев. Чтобы не вызывать насмешек и недоумений, политтехнологи Мэйдзи посоветовали ему резко изменить свой облик.

И вот с мая этого года Мэйдзи стал носить короткую прическу с пробором, перестал чернить зубы, отрастил усы, бородку и «настоящие» брови. Иностранцы находили, что облик Мэйдзи изменился к лучшему – растительность на лице скрывала чересчур выдававшийся вперед подбородок. Теперь император стал появляться на людях почти исключительно в придуманной специально для него военной форме европейского образца, часто – верхом.

Перспектива.За период с 1877 по 1888 год была отпечатана 51 гравюра с изображениями Мэйдзи. На 47 из них он одет в военную форму. По свидетельству современников, носил Мэйдзи и сюртук, но этот его образ не казался художникам таким импозантным. В домашнем обиходе и при отправлении синтоистских ритуалов Мэйдзи по-прежнему пользовался японской одеждой.

Вместе с изменением одежды произошли изменения и в императорском поведении. Раньше Мэйдзи принимал европейских посланников, сидя на троне. Тем же приходилось во время аудиенции стоять. Европейский придворный этикет предполагал, что монарх приветствует своих гостей стоя. Английский посланник Р. Ватсон потребовал изменения протокола, и ему было отказано в аудиенции. Российский посланник Е. К. Бюцов сказал, что японский придворный этикет его устраивает. Каково же было его удивление, когда Мэйдзи поприветствовал его стоя. С этих пор во время аудиенций Мэйдзи стал следовать европейскому формату приветствия иностранцев [110]110
  Keene D.Emperor of Japan. P. 226.


[Закрыть].

Поскольку первый фотопортрет Мэйдзи вышел неудачен, 8 октября 1873 года была организована следующая фотосессия. Портрет, сделанный тем же самым Утида Куити, разительно отличается от прошлого изображения полуторагодичной давности. Военная форма невиданного западного образца, сабля и лежащая рядом треуголка призваны подчеркнуть его мужественный воинский образ. Растительность на лице лишний раз подчеркивала то, что ее обладатель – создание необычайное. Ведь в традиционной Японии усы и борода считались привилегией мудрых стариков. Окубо Тосимити, которому было уже 42 года (в это время средняя продолжительность жизни как раз соответствовала этой цифре), отрастил бороду только в прошлом году. Следует добавить, что Утида сделал более 70 фотографий императора, но судьба остальных неизвестна. Скорее всего, они были уничтожены – Японии полагался только один император, и у него должно быть только одно каноническое изображение. До создания «настоящей» империи было еще далеко, но нелюбовь к многообразию уже начинала ощущаться.

Император Мэйдзи

Императрица Харуко

Эта фотография может действительно считаться эпохальным событием в японской истории. Дело в том, что в традиционной дальневосточной политической философии противопоставление «военного» и «гражданского» выявлено чрезвычайно резко. При этом «гражданское» считается выше «военного», а положение гражданских чиновников – выше и почетнее положения военных. Отсюда происходил и слегка закамуфлированный, но такой явственный комплекс неполноценности всех служителей сёгуната по отношению к мирным аристократам из Киото. Ведь считалось, что идеальный государь управляет, не прибегая к силе, а когда он обращается к оружию, это является доказательством его служебного несоответствия. Поэтому-то военный мундир Мэйдзи, его позиционирование в качестве военного лидера означало глубочайший переворот в сознании. Как это ни парадоксально, именно с крахом сёгуната его тайные чаяния наконец-то стали явью: отныне военные занятия стали не менее почетны, чем гражданские, а роль военных в реальном управлении будет увеличиваться все последующие десятилетия – вплоть до краха Японии во Второй мировой войне.

Супруга Мэйдзи, Харуко, не отставала от мужа: в марте 1873 года она тоже перестала чернить зубы и брить брови. Утида сделал и ее фотопортрет.

Однако не стоит думать, что фотография Мэйдзи стала украшать дом каждого японца. Да, ее дарили знатным иностранцам и членам монарших семей Европы, ее вручали японским высокопоставленным чиновникам, которые утверждались в должности императорским указом. Но вот на прошение жаловать фотографический портрет и мелким чиновникам было сказано решительное «нет». Продажа фотографии также была запрещена – после того, как один предприимчивый бизнесмен попытался торговать ею. Дискуссия о разрешении или запрете продолжалась на правительственном уровне почти целый год.

Бизнесмен вдохновился европейским примером – там в это время наибольшим спросом пользовались фотографии монархов и актеров, что, безусловно, свидетельствует о схожести их профессий. В Японии фотографии европейских монархов и членов их семей также продавались в десятках тысяч экземпляров. Изображения актеров на гравюрах и фотографиях пользовались огромной популярностью, но фотография Мэйдзи была выведена из торгового оборота, а успевшим приобрести портрет предписали вернуть его. Торговца фотографиями оштрафовали. Тоталитарная идея: «чем больше изображений императора, тем лучше» – еще не овладела умами.

Обладание фотографией императора осознавалось как привилегия, с помощью этого портрета обозначалось социальное положение ее владельца и высчитывалась та дистанция, которая отделяла человека от монарха. А привилегия не продается. Суть привилегии состоит именно в том, что ею не могут воспользоваться все. Вот почему не получило одобрения и предложение поместить изображение монарха на денежные купюры – вполне обычная практика для тогдашней Европы. В результате на японских деньгах того времени можно было увидеть политических деятелей глубокой древности, но самих императоров – никогда. Дзинго-когу, красовавшаяся на одной из купюр, – не в счет, поскольку она не прошла ритуала интронизации, а значит, и считать ее «настоящей» императрицей нельзя. Точно так же обстояло дело с почтовыми марками – еще одним средством массовой визуальной информации, с помощью которого населению прививаются «правильные» мысли. На японских марках периода Мэйдзи, выпуск которых начался в 1871 году, можно увидеть цветущую сакуру, 16-лепестковую хризантему, ту же самую Дзинго-когу, принца Арисугава, принца Китасиракава. Но действующего императора Мэйдзи мы там не найдем. И в дальнейшем – вплоть до сегодняшнего дня – изображений императоров мы не найдем ни на деньгах, ни на марках.

Фотографию Мэйдзи начали жаловать управлениям вновь учрежденных префектур по их просьбе. Первым стал губернатор Нара, который заявил: фотография нужна ему затем, чтобы местные жители могли лицезреть императора во время праздников. В конце этого года фотографии Мэйдзи (размером 45 на 30 см) разослали уже во все префектуры.

Этот год еще раз подтвердил опасность для жизни «профессии» наложницы императора: две из них умерли родами. Оба ребенка тоже оказались мертворожденными. Окружение Мэйдзи было взволновано: не будет ли Мэйдзи иметь такие же проблемы с престолонаследником, как и его отец Комэй?

В мае на Мэйдзи обрушилось и другое несчастье: из-за оплошности служанки на дворцовом складе вспыхнул пожар. Дворец был полностью уничтожен, многие ценнейшие документы обратились в пепел. Однако императорские регалии спасти все-таки удалось. Мэйдзи пришлось переехать в токийский дворец Акасака – бывшую резиденцию князей из Кисю. Там же разместилось и правительство. Мэйдзи не пожелал скорейшего восстановления дворца – на счету была буквально каждая иена. Он не раз заявлял: он не хочет, чтобы возведение дворца легло бы дополнительным бременем на плечи трудового народа. Именно к такой формулировке частенько прибегали праведные правители китайской и японской древности. Ров вокруг замка зарастал белоснежными лотосами; сквозь грубо отесанные глыбы, которыми были облицованы откосы холма, где еще недавно красовался замок, пробивались травы и деревца.

Пожары в деревянных и густонаселенных японских городах были столь часты, что к ним относились как к неизбежному злу. Любая оплошность в обращении с огнем на кухне или же с углями в хибати (жаровня с углями, использовавшаяся для обогрева), любой опрокинутый светильник во время землетрясения приводили к опустошительным последствиям. Особенно часто пожары случались зимой. Набатный колокол, тушение пожаров и преодоление их последствий превратились в рутину. Иностранцы свидетельствуют: само противопожарное дело было поставлено неудовлетворительно (в частности потому, что пожарные добирались к месту происшествия пешком), но дома восстанавливались очень быстро. Погорельцев немедленно расселяли в другие районы согласно составленной властями разнарядке, родственники и друзья помогали обзавестись новым скарбом. Предусмотрительные и хоть сколько-то состоятельные хозяева имели во дворах небольшие несгораемые строения, где они хранили свои ценности. Эти строения с железной дверью делались из оштукатуренного кирпича и крылись черепицей. После опустошительных пожаров целыми оставались только они – подобно печам в русской деревне. Частота пожаров и отработанная система по преодолению их последствий сопровождались удивительным спокойствием погорельцев. Никаких воплей и плачей, а спокойная и, как отмечают многие, даже веселая работа по восстановлению нормальной жизни.

Дворец для Мэйдзи строить пока что не стали, но зато в этом году в Токио был устроен первый публичный парк. Место получилось со скрытым смыслом – холм в Уэно, где располагалась усыпальница сёгунов и где императорские воины под водительством Омура Масудзиро уничтожили остатки сёгунских частей. В парке находился знаменитый пруд Синобадзу. Считалось, что он служил уменьшенной «копией» самого большого японского озера Бива. В пруду цвели лотосы, на острове располагался храм. За ним стояла престранная статуя, изображавшая бодхисаттву Дзидзо. Ее странность заключалась в том, что она была выполнена в форме фаллоса. Народный культ плодородия достиг и этого островка.

Утагава Хиросигэ. III Император Мэйдзи в парке Уэно (1881 г.)

Как и все хорошее, парк в сознании народа должен был ассоциироваться с Мэйдзи. На поздней гравюре Хиросигэ III он прогуливается по парку вместе со своей семьей. Цветет сакура. Императрица, как это и положено «примерной» японке, находится на изрядном расстоянии от своего супруга. Одна из семи придворных дам несет на руках престолонаследника, которому в то время было около двух лет (принц Ёсихито, будущий император Тайсё). Сам император изображен при сабле и в перчатках. Современники отмечали, что с переходом на европейскую одежду и обувь Мэйдзи ощущал неловкость и волочил ноги, как то принято в японской обуви. Художник изобразил императора без бороды, что не соответствовало действительности. Все мужчины, представленные на гравюре, – в европейской одежде, но женщины сохраняют верность традиционным нарядам: верхние парчовые накидки (утикакэ), широкие штаны-юбка (хакама) из красного шелка, многослойные белые поддевки. А та, которая несет над императором зонтик, даже еще не успела отказаться от многовековой традиции выщипывать брови. Зонтики (обратим внимание, что это европейские зонтики) были нужны для того, чтобы прикрывать лицо – еще одна дань обычаю.

Мэйдзи с легкостью отказывался от наследия прошлого в угоду требованиям сегодняшнего дня, но там, где это возможно, он старался походить на своих древних предшественников. В конце апреля он использовал еще одну исключительно императорскую прерогативу – давать названия географическим объектам. Найдя, что одно место в провинции Симоса весьма подходит для армейских экзерциций, он нарек его Нараси-но Хара – Равнина Маневров.

Похоже, что нагрузка, выпавшая в этом году на юного императора (не забудем, что ему исполнился всего лишь 21 год) оказалась чрезмерной. Его увлечение спиртным обескураживало окружающих. 31 декабря немецкий доктор Теодор Хофман посоветовал Мэйдзи переключиться с рисового сакэ на виноградное вино и ограничиваться одной бутылкой за вечер.

Однако ни увлечение Мэйдзи спиртным, ни раздоры внутри правительства не мешали стране изменяться с невиданной до сего времени скоростью. В мае была открыта телеграфная линия между Иокогамой и Нагасаки. Поскольку подземный кабель соединил Нагасаки и Сингапур еще два года назад, скорость доставки сообщений в Европу возросла многократно. Еще в 1860 году письмо из Лондона путешествовало на пакетботах до Японии два месяца. Теперь телеграмма из Лондона в Иокогаму доходила всего за четыре дня. Япония входила в большой мир все прочнее. Ее зависимость от этого мира тоже становилась все больше. Практически весь машинный парк для нарождающейся промышленности приходилось ввозить из-за границы. За станки Япония расплачивалась шелковой нитью, углем и чаем. Но способы ферментации экспортного чая пришлось изменить – японцы привыкли к зеленому чаю, а европейцы – к черному, который они, бывало, употребляли с сахаром и молоком. Местный капитал был еще очень слаб, и потому львиная доля импортно-экспортных операций осуществлялась иностранными, прежде всего английскими, торговцами.

В крупных городах – Иокогаме, Осака, Кобэ – вырастали кирпичные здания. Но центром преобразований был, конечно, Токио. После пожара в апреле 1872 года, уничтожившего в районе Гиндза 4800 деревянных домишек, на их месте принялись строить первую в Японии улицу, все дома на которой были каменными – чтобы все там было, как в европейских столицах. Это был не только архитектурный, но и противопожарный эксперимент – пожары наносили деревянному городу огромный ущерб слишком часто. Реконструкцию квартала поручили английскому архитектору Томасу Уотерсу, который до этого уже успел построить здание Монетного двора в Осака и казармы в токийском районе Такэбаси. К концу 1873 года Гиндзу застроили двухэтажными кирпичными домами с колоннами и балконами. Это была первая в Японии улица с тротуарами. Между ними и проезжей частью посадили сосны и сакуры, по улице пустили омнибус. Ширина улицы составляла 27 метров! В представлении тогдашних японцев здания Гиндзы напоминали Лондон, а мостовые с тротуарами – Париж. Надо ли говорить, что в европейских столицах к тому времени из них побывали лишь единицы. Тем не менее Гиндза воспринималась как настоящий храм, посвященный европейской цивилизации. Тем более что газовые фонари на улице напоминали японцам каменные фонари, которые было принято устанавливать перед настоящими храмами.

Гиндза

На Гиндзе располагались самые шикарные магазины, по Гиндзе фланировали японские денди, помимо рикши можно было поместиться в дешевые общественные дилижансы. Правда, по свидетельству В. Крестовского, «пользоваться ими могут разве очень досужие люди, потому что разбитые клячи, запряженные в эти неуклюжие желтые кареты, ползут с ними, точно смоченные дождем осенние мухи» [111]111
  Крестовский В. В.Указ соч. С. 479.


[Закрыть].

Утагава Хиросигэ III. Плоды цивилизации в Токио

Процветающие кирпичные магазины у моста Кёбаси, на построенной из камня улице Гиндза

Кобаяси Икухидэ. Достопримечательности Токио: здание почты в Эдобаси (1889 г.)

Перспектива.Дональд Кин заметил: император Август воцарился в Риме кирпичном, но оставил после себя город из мрамора; император Мэйдзи поселился в деревянном Токио, и оставил после себя город из кирпича [112]112
  Japan at the Dawn of the Modern Age. Woodblock Prints from the Meiji Era, 1868–1912. Boston: MFA Publications, a division of the Museum of Fine Arts, 2001. P. 36.


[Закрыть]. Хотя эта метафора, как и всякая другая, не вполне отражает действительное положение вещей (подавляющая часть жилого фонда оставалась деревянной), не подлежит сомнению, что и сами японцы одушевлялись сходными эмоциями. К сожалению, почти все каменные здания Токио были разрушены во время катастрофического землетрясения 1923 года и американских бомбардировок Второй мировой войны.

Однако над Гиндзой витали не только флюиды восторга. Европейцы говорили, что улицу убирают плохо, а стоит сделать хоть шаг в сторону, как снова попадаешь в типично «азиатский» город, где дома настолько похожи один на другой, что невозможно запомнить дорогу. Японские города были по преимуществу одноэтажными, и высоких каменных зданий, которые служили бы для европейцев ориентирами в пространстве, было действительно не так много. Буддийские храмы и синтоистские святилища тоже казались многим иностранцам неотличимыми друг от друга.

Однако уже в то время Япония представлялась европейцам не совсем Азией. Японцы казались европейцам людьми весьма бедными, но ни на Гиндзе, ни в других кварталах Токио невозможно было повстречаться с нищетой и попрошайками в лохмотьях. По сравнению с другими странами Востока, по сравнению с самим Западом бедность и богатство были распределены в Японии более равномерно.

Немало первых квартирантов Гиндзы съезжали, утверждая, что каменные строения плохо проветриваются и не годятся для влажного климата. Ползли слухи, что от сырости обитатели домов заболевают водянкой и умирают. Кто-то из них пытался соорудить деревянную пристроечку, но такое самоуправство решительно пресекалось властями. Магазины на Гиндзе были шикарными, но товары размещались внутри помещения. Владельцы магазинов жаловались, что покупатели, привыкшие к тому, что товары выложены на уличных прилавках, которые являются продолжением внутреннего пространства дома, не слишком охотно открывают двери их заведений.

Утагава Ёсифудзи. «Комическое сражение между привезенными и японскими вещами и продуктами» (1873 г.)

В Японии того времени споры происходили не только между приверженцами тех или иных теорий и политических течений. Споры происходили и между вещами. О борьбе между традиционным и новым, между японским и европейским прекрасно свидетельствует остроумная гравюра Утагава Ёсифудзи (1828–1887). На ней изображено сражение японских и иностранных вещей и продуктов. Где-то побеждает японское, где-то – иностранное. Явную победу с японской стороны одерживает рис, принимающий облик борца сумо. Сакэ сопротивляется напору виски, а гэта (деревянные сандалии на подставках-скамеечках) – европейским туфлям. Зато кирпич одолевает черепицу, лампа – свечу, рикша (который в силу наличия у его коляски колес ассоциировался с европейским) – паланкин, мыло – рисовую пудру и шелуху, использовавшуюся в качестве моющего средства. Почтальон в униформе побеждает курьера (под руководством американского специалиста С. Брайана формирование общенациональной почтовой службы было завершено в 1873 г.). Любимая токийскими денди крылатка побеждает традиционную накидку каппа (делалась из материи, соломы или бумаги). Убедительность аргументов подчеркивается оружием сражающихся: матерчатый зонтик оказался намного практичнее японского, сделанного из промасленной бумаги. Фотография вроде бы теснит цветную гравюру, утверждая: «Я показываю только правду. Я не люблю неправды. Сколько бы лет ни прошло, на меня все равно интересно смотреть». Но аргументы гравюры тоже весомы: «Красавицы в книжках с картинками и на гравюрах выглядят еще лучше, чем они есть на самом деле. Ты не можешь победить меня».

Для жителей деревни Токио представлялся каким-то совсем другим миром – миром, где все было так незнакомо. Про одного крестьянского сына рассказывали, что, впервые увидев в столице почтовый ящик, он принял его за писсуар. Однако высота щели, естественно, не соответствовала его росту, а потому он нашел это новшество чрезвычайно неудобным для пользования.