Текст книги "Злополучная лошадь"

Автор книги: Александр Митта

Соавторы: К. Ротов,Никита Буцев,Бор. Ефимов,Виктор Чижиков,Евгений Гуров,Юлий Ганф,Ирина Ротова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Как мы старались! Папа выбрал рисунок самой маленькой девочки, где корова, на наш взгляд, была самой никудышной.

Папа очень любил животных. В доме жили собаки, кошки, черепахи, птицы и даже заяц.

Однажды папа принес маленького котенка и, к ужасу мамы, положил его ко мне в кровать. Представьте мой восторг, когда, проснувшись, я увидела маленький пушистый комочек!

Котика назвали Фунтиком. Папа его обожал. Мне не разрешали подходить к папиному столу, а коту разрешалось все. Он спал на папиных рисунках. Под его мурлыканье папа любил работать.

И вдруг кот пропал. Две недели его искал весь двор. На стенах окрестных домов висели его портреты. К нам несли множество кошек и котов, но Фунта не было.

Наступал Новый год. К одиннадцати часам начали съезжаться гости. Пора было садиться за стол. И вдруг… бешеный звонок в дверь. Влетает последний гость с диким криком:

– Костя! Ваша Нюра сошла с ума! Она ходит по двору и точит ножи! Я еле проскочил мимо!

В ответ раздался хохот моих родителей. Дело в том, что, когда точили ножи, кот в предвкушении мяса бежал со всех ног. И наша домработница Нюра выманивала кота именно на этот звук.

Он вылез из какого-то-подвала весь в паутине, жалкий, исхудавший. Нюра внесла его в дом как рождественский подарок. Коту дали целую банку крабов, и он, наевшись, как ни в чем не бывало, отправился спать на папин стол.

* * *

Хорошо помню отца на даче, на Клязьме, куда мы уезжали в мае и жили до октября. Дача была коллективная, кроме нас, на ней жили И. Ильф, Е. Петров и Б. Левин. Жили дружно и весело. Сколько шуток, розыгрышей и смешных историй!

А волейбол! Кто только не приходил играть: Кукрыниксы, Раскин, Бродаты, Ардов, Катаев, Олеша…

После праздника в Тушине к нам приехали гости – летчики. Пришли Кукрыниксы. Решено было устроить волейбольный матч по всем правилам. Бродаты, который не умел играть, был назначен судьей, и ему дали настоящий свисток. Нас, детей, заставили подмести площадку и расставить скамейки – пришли зрители.

Втайне я надеялась, что меня тоже примут. Когда не хватало игроков, звали меня. Я умела довольно хорошо играть. Но меня не только не приняли, но и прогнали, чтобы не приставала.

Спустя несколько лет папа писал мне из Усольлага: «Потерпи еще, родная, немного, и ты будешь гордиться своим папкой… Мы еще поиграем в волейбол (правда, теперь я еще несколько не в форме, но это пустяки)».

* * *

… Предстояло солнечное затмение. Отец готовился к нему заранее. За несколько дней до события он договорился с летчиками учебного аэродрома о том, что мы будем смотреть затмение с летного поля. Конечно, можно было обойтись крышей или окном, но отцу хотелось обставить все как можно интереснее.

И вот мы идем по поселку. Нигде ни души. Еще темно, холодно и таинственно. Честно говоря, самого затмения я не помню, но вся подготовка к нему, ощущение тайны остались со мной навсегда.

После затмения летчики немного покатали нас на самолете. Правда, по земле…

* * *

Папа никогда меня не наказывал. Но один раз мне здорово попало.

Папа купил новый фотоаппарат и снимал все подряд. Целый день он меня подлавливал и сделал много снимков. Разложив негативы, чтобы просохли, папа пошел работать.

Вечером он собрался печатать, и – о ужас! – вместо негативов лежали чисто вымытые стеклышки. Я хотела помочь, за что папа очень больно меня отшлепал и поставил в угол на полдня.

Потом мама мне рассказала, как ему было жалко не негативов, а меня. Но характер он выдержал, и я больше никогда не совалась в его дела.

* * *

1940 год. Наше последнее лето на Клязьме.

Ночь. Дом спит. Поют соловьи. Так тепло и уютно. Я сквозь сон слышу музыку. Горит настольная лампа, и папа, склонив голову, рисует.

И вот в такую ночь они пришли. 22 июня. В четыре часа утра.

В одно мгновение была сломана жизнь.

Начался обыск. Летело все: рисунки, книги, постели. Они вывалили все из шкафов. Обшарили даже общую кухню.

В Москве оставили нам одну комнату, две другие опечатали. Нюра от нас ушла, и мы с мамой остались совсем одни. Телефон замолчал.

Во дворе детям не разрешали ко мне подходить. В школе шушукались за моей спиной. Учителя меня почти не спрашивали.

Мама ходила в Бутырки, как на работу. Наконец разрешили передачи и деньги (25 рублей). Мама оживилась: «Если принимают, значит, жив».

* * *

В первые дни войны папу отправили в Саратовскую пересыльную тюрьму.

В Саратовской тюрьме он сутки просидел с одним замечательным человеком. Отец часами слушал его рассказы о дальних путешествиях, о замечательных открытиях ученых. Отец всегда вспоминал о нем с благодарностью и восхищением. Это был Николай Иванович Вавилов. Человек, которого знает весь мир.

Из Саратова отцу опять предстоял тяжкий путь на Север, в далекий Соликамск, где он провел долгие восемь лет.

* * *

В день моего шестнадцатилетия в дверь постучали. На пороге стоял незнакомый человек в ватнике: «Мне нужна Ирочка. Я привез ей подарок от папы».

Развернув рулон, мы ахнули.

На фоне Голубого неба и распахнутого окна на столе стоял хрустальный стакан, в котором были белые розы. Они были мокрыми то ли от росы, то ли от слез. Как смог он все это написать там, где мрак, холод и смерть? Как же надо было любить жизнь, чтобы не забыть, что в мире есть красота, цветы, небо!..

* * *

Приближался срок освобождения отца. Мы ждали телеграмму. Я боялась только одного, что я его не узнаю. Представляла его старым, беззубым.

И вот звонок! Телеграмма. Встречайте. Поезд такой-то. Вагон не указал.

Я настолько все это хорошо помню, что постараюсь все рассказать по порядку.

Была почти зима. Очень холодно. Мы приехали задолго до прихода поезда. Платформа, к которой должен подойти поезд, почти пуста. Кое-где стоят такие же, как мы, встречающие. Ждут молча.

Наконец объявляют, что поезд к платформе не подойдет, а остановится где-то на путях. И вот вдалеке показался поезд. Все попрыгали на рельсы и пошли ему навстречу.

Подойдя к паровозу, мама остановилась: «Будем ждать здесь, тогда не пропустим».

И вот навстречу идут люди, большинство в ватниках, ушанках, с деревянными чемоданами. Почти все прошли, а папы нет.

А в самом конце поезда стоял он и, боясь нас не увидеть, пережидал, пока все пройдут.

Мама, схватив меня за руку, пошла навстречу папе. Бежать не было сил. Ноги подкашивались, и мы шли еле-еле.

И вот я чувствую папины руки, слышу его голос. Мы стоим обнявшись. Смеемся и плачем.

Помню первые папины слова: «Катя, ведь я говорил, что Ирка наша похорошеет. Видишь, она превратилась из гадкого утенка в хорошенькую обезьянку».

Мы идем, я забегаю вперед и снова смотрю: нет, такой же, тот же чубчик из-под шапки, та же походка, а главное, улыбка. Папина, ротовская, от уха до уха…

Никита БУЦЕВ

СОЛИКАМСКИЕ ПОМИДОРЫ

… Я не могу вспоминать Константина Павловича без восторга в душе и сердце. Сказать о нем, что это чудесный человек, – слишком мало. Вот пишу я сейчас, а ком в горле так и бегает, так и дрожит… Даже думать больно.

Не обращайте внимания на мой почерк, т. к. у меня не только ноги не работают (я пишу в кресле-каталке), но и руки. Я закрепил три пальца резинкой, вставил туда ручку и пишу.

В конце лета 1947 года мы с Мишей Таничем (мы однодельцы) прибыли (вернее, нас прибыли) в Соликамск на пересылку. Отсюда зеков распределяли по лагерям на лесоповал.

Мы уже знали, что здесь действует «закон – тайга, прокурор – елка». Ясно было, что надо задержаться в комендантском лагере. Мы назвались художниками – все-таки один курс института с архитектурным уклоном!

Когда мы с Мишей Таничем попали в художественную мастерскую, нам на пробу дали задание. Были мы молоды, прошли войну и оттого, видно, смелы и нахальны. Миша взялся писать маслом портрет Молотова, а я копировал с открытки «Березовую рощу». Миша хотя бы видел, как пишут маслом, а я и не видел, как это делается. Не мне судить о качестве нашей работы, но Константин Павлович в мастерской нас оставил.

Накануне тридцатилетия Октября была масса работы. Константин Павлович лежал в больнице, но до этого успел сделать эскиз «Почетной грамоты», которой должны были награждать самых усердных гулаговцев. Не зеков, конечно.

Нам с Мишей предстояло сделать 30 грамот. Все очень по-ротовски просто: красные флаги разных оттенков, в центре цифра «30» и прочие незатейливые атрибуты.

Дали нам рулон бумаги и полную творческую свободу. Срок – неделя!

Мы смело взялись за работу. С техникой отмывки были знакомы. Акварель и кисти есть.

Прошел день – и ни одного флага» хоть чуть похожего на ротовский, у нас не получилось. Три дня бились» и никакого толку. Внутренне уже стали готовиться в тайгу – лес валить.

Ротову кто-то сообщил о нашей беде. И он велел прийти в больницу. Мы пожаловались на плохие кисти и акварель. Константин Павлович разрешил взять его кисти и краски.

Еще два дня мучений – и опять без толку.

Снова пошли к Ротову. Он посмотрел на нас» да так по-доброму говорит: «Это я виноват. Ведь есть такая техника – маслом по бумаге, тампоном в растирку по трафарету. Грамоты ваши будут не хуже моих».

Мы снова принялись за работу. Стало получаться. Константин Павлович нас хвалил» подбадривал» и задание мы выполнили.

Когда Мишу отправили на штрафной лагпункт, он вскоре прислал мне письмо. Были там и стихи:

Ели, ели, я вас еле-еле

От сосны когда-то отличал,

А теперь вы, ели, надоели,

Ели, елки-палки и повал.

Пусть гореть мне после в преисподней,

Но презренье к елкам сберегу,

И сынишке елки новогодней

Ни за что на свете не зажгу!..

Стихи эти нигде не печатались, да и сам Танич наверняка забыл их давно.

Однажды кто-то из художников под окном барака-мастерской, на солнышке, посадил семена помидоров. Они выросли, но были зелеными. И все, конечно, часто бегали за барак смотреть, как растут помидоры. (Конечно, и я бегал.) Ротов стал понемногу подкрашивать один помидор. Сначала в бурый цвет, потом поспелее. И как радовался посадивший и ухаживавший за помидорами! А когда помидор совсем «поспел» и стал красным, хозяин сорвал его и принес в мастерскую. Все стали громко восхищаться и просить отрезать кусочек. Кто-то даже соли приготовил. И тогда хозяин торжественно разрезал помидор, и – о ужас! – это был крашеный помидор. Что было!

(Надо сказать, что шутку эту Константин Павлович уже опробовал на клязьминской даче. Прим. ред.)

Как-то один большой лагерный начальник сделал художникам заказ. Не помню, чего именно он хотел, но помню, что работа была большая и сложная. По предложению Константина Павловича, художники поставили условие: «необходим» специальный рыбий жир. Для этого нужна пара килограммов хорошей селедки.

Гражданин начальник селедку достал и принес в мастерскую. Было очень вкусно и очень кстати.

Заказ был, конечно, выполнен. И в срок, и качественно.

Был еще и такой заказ. Большой начальник заказал для супруги трельяж. Говорил так: «Сделайте, чтобы она, сидя в одной позе, видела себя не только спереди, но чтобы видела, как выглядит весь ее туалет, чтобы со всех боков себя видела…»

Константин Павлович сделал эскиз трельяжа. В дереве выполнил зек-краснодеревщик Николай Зуйков. Трельяж получился уникальный. Наверное, и у Екатерины II такого не было. Единственным утешением было то, что выдали подсолнечного масла для полировки. Естественно, часть этого масла мы съели.

Зимой 1948 года много продукции выпускала игрушечная мастерская. Делались игрушки из папье-маше по эскизам Ротова. Это были чудесные зайчики, петушки, медведи и т. д. Таких сейчас не увидишь. Веселые и грустные, хитрые и простодушные.

Константин Павлович показывал, как надо раскрашивать игрушки. И они получались похожими на зеков из художественной и игрушечной мастерских. То это оказывался Саша Стотик, то Оля Орешко! И мы смеялись, и было это в нашем положении очень полезно для здоровья!

Приходилось Константину Павловичу рисовать и карикатуры. Я помню его карикатуру на заведующего столовой, который нещадно нас обкрадывал. Ротов на большом листе бумаги нарисовал красивый цветок – одуванчик. А среди пуха виднелось очень похожее лицо зава столовой. И подпись была «Надуванчик».

В лагере было более двух тысяч человек, и все узнавали зава. Все шли на работу и с работы мимо щита с карикатурой.

С одним ротовским рисунком был такой случай. Он нарисовал такую картинку: симпатичный зайчик несется с горы на лыжах. Развевается шарф. Одна лыжа сломалась, но заяц весел.

Мне очень понравился этот рисунок, и я сделал с него, несколько увеличив, копию. Сделал и повесил на стенку.

В мастерскую любила заходить жена одного из начальников, врач. Молодая, интересная, надменная. Всех зеков считала врагами, а нас, «пятьдесят восьмую», – фашистами. Она этого не скрывала, а даже старалась подчеркнуть.

Врачиха давно просила меня сделать для нее какой-нибудь рисунок. А тут этот заяц – вылитый ее портрет. Я заказал столяру-зеку багетик для этого рисунка. Сделал на багете лепку и побронзовал.

Картинка заказчице понравилась. Она забрала ее и унесла, не сказав даже спасибо. А я стал ждать грозы.

Дней через 5–6 вызывает меня сам начальник лагеря. Я вошел в его кабинет, а там, кроме него, – врачиха. На столе моя копия ротовского рисунка. Без стекла и без рамки.

Оказывается, врачиха пожаловалась на меня за то, что я нарисовал на нее карикатуру.

– Ведь даже трусы красные, как у меня! – говорила она.

Начальник отпустил врачиху. Посмеялся над рисунком (мне-то было не до смеха) и сказал:

– Даю тебе 10 суток строгача, но сажать тебя не буду, так как картинка мне очень понравилась, и я возьму ее на память. Иди в мастерскую и не высовывайся.

Ни врачиха, ни начальник лагеря так и не узнали, что настоящий автор рисунка – Константин Павлович.

В Соликамском музее были картины К. П. Ротова (разумеется, без указания автора). Особенно мне нравилось полотно – панорама города с летящим самолетом. Какое небо! Сколько воздуха, солнца! Это надо видеть! Я только ради этого полотна готов съездить в Соликамск, да, видно, уже не успею.

Пришло время освобождения. Определили Константину Павловичу для жительства 101-й километр – город Кимры.

Бывшие профессора, доктора и академики приносили свои лучшие шмотки, а лучшие портные из Прибалтики перешивали и подгоняли их для Константина Павловича. Всем хотелось, чтобы на воле он выглядел хорошо.

Время проводов было тягостным и грустным для нас и радостным и тревожным для тех, кто уходил за ворота. Ведь многие потом получали новый срок или ссылку.

Юлий ГАНФ

ХУДОЖНИК НЕОБЫЧАЙНОГО ДАРА

Из неопубликованных записок

Ю. А. Ганфа

Родился он в начале века в казачьей семье. Отец его был кем-то вроде писаря.

В наследство от отца Ротову достались три исторические папиросы. Когда-то в те места, где жила семья Ротовых, приезжал царь Александр Третий, торжественно встреченный казачьей общественностью. Отцу Ротова царь подарил три папиросы, специально для него изготовлявшиеся, – они были воистину царские: очень длинные, толщиной в большой палец руки. Рассказывал об этих папиросах Ротов, добродушно посмеиваясь, называл их «царской милостью».

В Москву он приехал в начале двадцатых годов. Именно тогда и появились в «Крокодиле» рисунки Ротова, поразившие нас своим мастерством, легкостью, наблюдательностью и каким-то мягким, слегка лукавым, только одному ему присущим чувством юмора.

Рисунки Ротова можно было рассматривать без конца – в них жило и дышало все – персонажи, предметы, пейзажи. Для него не представлялось трудным ни одно задание, лишь бы тема была смешной и было бы «что рисовать», как говорил он.

Его знаменитые «массовые» композиции смотрелись как замечательные постановки массовых сцен, где Ротов был и режиссером, и автором, и декоратором, и создателем ролей своих персонажей. Рисунки его легко смотрелись и каждый целиком, и смешные детали в отдельности. Громадное количество людей в композиции, и ни одного похожего на другого.

Необычайная выдумка, чувство смешного делали рисунки Константина Ротова незабываемыми не только для рядового читателя, но и для нас, привыкших ко всему профессионалов этого жанра.

Это был художник необычайного дара, и я, не боясь преувеличений, могу сказать, что не знаю ничего подобного ни до, ни после него.

Помню его рисунок «Драка на коммунальной кухне», в котором участвуют в драке не только люди, но и каждый предмет кухонной утвари. Рисунок, с одной стороны, смешной, как смешили лучшие кадры чаплиновских комедий, с другой стороны, делалось страшно и грустно при виде распоясавшихся, исступленных обывателей.

Помню очень подробно нарисованную панораму какой-то выдуманной киностудии. Вот везут в вагонах снег для какой-то «полярной» кинопьесы, вот кинорежиссер выбирает типаж на роль Пушкина, причем в числе претендентов почему-то оказались даже две женщины.

Все смешно, все интересно, все можно без конца рассматривать, находить все новые и новые подробности.

А прекрасные его иллюстрации для детских книжек К. Чуковского, С. Маршака, С. Михалкова!

Уже вполне взрослые тетеньки и дяденьки до сих пор помнят эти книжки, веселые, звучные стихи и яркие, веселые, всегда точные и интересные картинки.

Дядя Костя Ротов никогда не сюсюкал, уважал своего маленького читателя и любил его так же горячо, как горячо любил свою работу.

Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь рисовал так легко и быстро, как Константин Павлович. Чтобы рисунок получился, мне, да и всякому другому художнику, приходилось долго сидеть над листом, делая раньше приблизительные наброски композиции, наброски вариантов, а иногда заново переделывая готовую уже карикатуру.

Мне часто приходилось наблюдать, как работал Ротов. Он садился за стол как-то по-своему, боком, поджав под себя одну ногу, как мы говорили, «как сорока на тыну».

Очевидно, вся композиция, все детали, были у него в голове настолько готовыми, что он начинал рисовать, даже не делая общего, приблизительного наброска, причем вся композиция точно ложилась в заранее задуманную или данную редакцией площадь рисунка.

Эта быстрота и легкость рисунка особенно помогали ему при работе над газетной карикатурой, где оперативность не позволяла возиться долго с вариантами и эскизами.

Летом Константин Павлович жил на Клязьме, как и многие крокодильцы. В большом деревянном двухэтажном доме.

Вторую половину дня, когда кончались часы работы, на террасах этой дачи и в саду было весело – розыгрыши, игры, шутки, патефон.

Почетное место среди развлечений занимал волейбол.

Однажды, когда я пришел на ротовскую дачу, то увидел такую интересную картину – пятеро известных писателей и художников, проигравших волейбольный матч, ходили, согласно условию, на четвереньках вокруг волейбольной площадки и громко говорили:

– Мы дураки, мы не умеем играть в волейбол, научите нас, дураков, играть в волейбол!

Мы с ним по очереди, через день, работали в «Правде» и «Комсомольской правде», а также в «Гудке» и других газетах, и я не помню случая, чтобы его рисунок был не только халтурным, но и небрежным или приблизительным.

Не было человека, который не любил бы ротовские рисунки и самого Ротова, его лукавые морщинки у глаз, особенную, какую-то человечную деликатность и добродушие.

И такому человеку пришлось провести лучшие годы своей жизни в лагерях «культа», подорвавших навсегда его здоровье!

Я видел последний лист бумаги, за которым Константина Павловича застиг удар. Начатый рисунок – и вдруг линия сделалась дрожащей, неуверенной и оборвалась, как через несколько дней оборвалась и сама жизнь этого замечательного человека, блестящего художника – Константина Павловича Ротова.

Виктор ЧИЖИКОВ

ДОБРОТА БОЛЬШОГО ТАЛАНТА

Константин Павлович Ротов, патриарх карикатуры, в широченных сатиновых шароварах, с сиамской кошкой на руках мягко шагает из угла в угол, аккуратно ставя ноги в войлочных тапочках на определенные узоры ковра.

– Это какое-то чудо! Магазин демократической книги «Дружба»! Каждый раз приношу кипу интереснейших книг. Вот, смотрите – «Вредители леса». – Он раскрывает цветастый атлас. – Это же прекрасно) Обратите внимание на этого жука, вглядитесь повнимательнее, вы видите, что он улыбается?

Он садится в кресло.

– Вы, молодые, ужасно счастливое поколение! Сыты, обуты, одеты, талантливы. – И с улыбкой добавляет – И имеете магазин демократической книги!..

Да, вы талантливое поколение, один ваш Саша Митта чего стоит! Интересно рисует, пишет замечательно. Я с большим удовольствием рисую картинки к его стихам. Скоро будет кинорежиссером!

Я тут тоже киношником стал, купил кинокамеру, – улыбается Константин Павлович, – надо будет узнать у Митты, как делаются хорошие фильмы.

Таким я и запомнил нашего великого карикатуриста, мягким, улыбчивым, добрым, каким-то домашним.

Немного позже мы с Виталием Стацинским, Женей Гуровым, Сашей Миттой в числе других художников несли гроб с телом Константина Павловича по – Введенскому кладбищу. Дул неприветливый, холодный ветер. Я шел и думал о Ротове, который сумел пронести через жизненные вьюги и бураны тепло большого человека, доброту большого таланта.

Александр МИТТА

ЖИВАЯ ЛЕГЕНДА

Сейчас совершенно невозможно представить, чем в пятидесятые годы был для нас Константин Павлович Ротов. Нас, собственно, было немного. Десяток-полтора молодых художников-юмористов.

Вообще крокодильские художники-сатирики поразили меня в первую очередь полным несоответствием внешнего облика с предполагаемым.

Все они оказались добрыми, славными людьми, любителями розыгрышей и шуток в быту.

На взгляд юного голодного крысеныша, вылезшего из лабиринта московских подворотен (таким я, видимо, был в те далекие годы), все эти люди как-то отличались от остальных. И если найти одно слово, которое бы определило их общность, я бы сказал, что это слово было – доброта. По сути, они были маленькой кучкой грустных клоунов трагической эпохи.

Но даже среди этих добрых и насмешливых людей Константин Павлович Ротов отличался мягкостью и какой-то особой добротой.

Ромен Роллан где-то привел слова Бетховена: «Я не знаю другого признака превосходства, кроме доброты). В устах мрачного гения эти слова что-то значат. И сейчас, когда мы никак не можем вытряхнуть из себя остатки власти злобных уродцев, каждый художник, у которого доброта была сутью его таланта и его личности, важен, как часть золотого фонда возрождающейся народной души. Поэтому есть какой-то смысл, не мемориальный, а насущно необходимый сегодня и завтра, в том, чтобы талант и личность Константина Павловича Ротова не были забыты, не исчезли в мутной дымке прожитых лет.

Я познакомился с Ротовым, когда начал выходить журнал «Веселые картинки». Редактировал и, собственно, создал журнал Иван Максимович Семенов.

«Веселые картинки» были задуманы как журнал художников. И все ребята, молодые, начинающие юмористы, выглядели тогда прекрасной командой, полной надежд и задора. Почти все они остались и по сегодняшний день верны своему призванию – веселой детской книжке: Витя Чижиков, Миша Скобелев, Толя Елисеев, Женя Монин…

Стариков в журнале было мало. Только классики: Аминодав Моисеевич Каневский, Иван Максимович Семенов и живая легенда – Константин Павлович Ротов. Он только что вернулся в Москву после лагеря и ссылки.

О трагических его мытарствах уже много написано. Я добавлю только то, что слышал от него лично.

Художник Храпов, оговоривший его на Лубянке (тоже отсидевший полный срок), просил прощения: «Костя, они меня били и все требовали, чтобы я назвал имена антисоветской группы шпионов в «Крокодиле». Я не хотел тебя называть. Я думал назвать Ганфа. Он рисует международные карикатуры, вроде бы в самый раз показать, что по заданию вражеской разведки не так, как следует, разоблачает врагов. Но я подумал, Ганф – юрист. Он что-нибудь придумает, чтобы выкрутиться. И меня опять начнут бить, чтобы я других закладывал. А ты добрый, простодушный, ты не выкрутишься. Я тебя и назвал. А то бы они меня насмерть забили».

Страшно? Не страшнее жизни. Константин Павлович рассказывал об этом, посмеиваясь.

Арестовали Ротова на даче. С этой дачей, кстати, связан один его рассказ.

У Ротова на участке росли помидоры. Заботился он о них мало. А за забором на ровных окученных грядках росли ухоженные помидоры соседа по даче. Как-то утром Ротов вышел с банкой гуаши и аккуратно раскрасил в красный цвет свои зеленые помидоры.

Сосед встал попозже и по обыкновению стал поливать свои розовеющие помидоры. И вдруг застыл в изумлении: заросшие сорняками ротовские грядки краснели десятками ярких плодов. Он чуть не заплакал от обиды: «Костя, почему у тебя помидоры созрели, а у меня нет? Хотя свои я поливаю, окучиваю и пропалываю. А ты свои совсем забросил?» – «А потому, что мои на свободе растут, а ты свои замучил: все листья им пообрывал, дерьмом каждое утро поливаешь. Друзей лишаешь – выпалываешь. Кому это понравится?»

Этот рассказ Константина Павловича я вспомнил, когда снимал фильм «Гори» гори» моя звезда». В фильме есть персонаж – художник. Он разрисовывает радугами яблоки на погибшей яблоне. И художник этот» молчаливый талант» погибший в круговерти гражданской войны» и сцена с яблоней были моим поклоном умершему учителю.

Но это произошло через десять лет после нашего знакомства. А познакомились мы с Ротовым так. В журнале «Веселые картинки» я был на вторых ролях. Придумывал темы и подписи к картинкам» которые давали рисовать более умелым художникам. Подписи были незамысловатые: «Осьминог занемог – заболело восемь ног». Или: «Видно» думают селедки» что плывут по небу лодки».

Мечтою моей было получить возможность самому нарисовать картинку. В журнале сохранялись крокодильские традиции: все темы в общий котел» а потом редактор раздает заказы художникам.

Я только что поступил во ВГИК. Сидя на лекциях по истории искусств» сочинял юмористические рисунки. Потом горстями разбрасывал по редакциям. Их печатали в газетах и журналах.

Но такое элитарное издание» как «Веселые картинки» под художественным редактированием изысканного сноба худреда Виталия Стацинского, было для меня недостижимым. Я сам это понимал. Но все-таки желание было. Точнее» комплекс неполноценности. И в преодоление этого комплекса решил сочинить что-то такое, что дало бы мне право настаивать на том, чтобы и мне дали порисовать в журнале. И вот в полутемной аудитории ВГИКа, во время показа слайдов – шедевров Эрмитажа, я настрочил «Чудо-кровать». Комикс в стихах про лентяя, который мечтает летать по свету, лежа в постели.

Журналу стихи подошли. Нехотя согласились, что я могу попробовать нарисовать сам. И вдруг я узнаю, что стихи понравились Константину Павловичу и он не прочь их проиллюстрировать. Ну, это для меня было все равно» как если бы молодому сценаристу сказали: «Ваш сценарий прочел Феллини и хочет ставить фильм с Марлоном Брандо и Джейн Фонда». Что он ответит? Что сам хочет ставить фильм с Бондарчуком и Наташей Негодой? Или обалдеет от счастья?

Я поверить не мог. Сам Ротов, который всю мою недолгую сознательную жизнь был моим любимым художником» будет иллюстрировать мои стихи!

В наше голодное и безрадостное детство не было телевизоров, и книги заменяли все радости. И одной из любимых была «Путешествие капитана Врунгеля» с картинками Ротова, которые я знал наизусть, как «Три богатыря» или «Три медведя». Были еще многолюдные картинки в довоенных «Крокодилах», которые мы разглядывали бесконечно» находя каждый раз новые подробности. Ротов был блестящим рисовальщиком. Я думаю, что в любом из лучших юмористических журналов мира он был бы лидером. А доведись ему жить в Америке, он стал бы знаменитостью не меньшей, чем Норман Рокуэлл.

Хотя я был почти мальчик, а Ротов был мэтром, он позвал меня поглядеть на рисунки в работе. Не будет ли у меня замечаний? Замечаний, конечно, не было. Но я увидел художника за работой. Рисунок он делал в полтора, два раза больше печатного воспроизведения. Рисовал сразу начисто пером по легкому карандашному наброску.

Никаких замечаний по тексту Константин Павлович не сделал. Рисунки так густо насыщены деталями, подробностями, отношениями персонажей, что текст стал небольшим дополнением, пунктиром, ведущим сюжет истории, рассказанной в картинках. Ротов стал как бы режиссером фильма, к которому я написал набросок сценария. Пожалуй, это лучше всего объясняет обаяние его рисунков. И не потому, что я как профессионал-режиссер подбираю отмычку к его секретам. Нет, рисунки Ротова наполнены живыми людьми с характерами, жизненными реакциями, естественными жестами. Ротов никогда, ни в одной мелочи не потрафляет эстетически не развитому вкусу, Его пропорции жизненны, авторское отношение к персонажам проникнуто добротой, рука легка и уверенно точна. Это подлинный художник для миллионов!

Мы договорились, что я напишу для него еще несколько стихотворных комиксов, чтобы вышла книга. Но меня уже засосало кино, а вскоре Константин Павлович умер.

Все, что Ротов вспоминал о своей лагерной жизни, было пронизано доброй иронией.

Он рассказывал, как нарисовал сатирическую картину с Гитлером и всеми фашистскими вождями, чем неслыханно перепугал лагерное начальство. Они бросились обыскивать его койку. Искали фашистские материалы, не могли поверить, что Ротов все нарисовал «из головы».

Был рассказ про встречу с лагерным начальником, который был уволен на пенсию и приехал в Москву за покупками. Дом Ротрва выглядел весьма репрезентативно, и начальник общался с бывшим зэком заискивающе. Разговор не получился, хотя, как рассказывал Константин Павлович, майор относился к нему в лагере хорошо и даже оказывал покровительство в пределах возможного.

Как-то и не вспомнишь всех ротовских рассказов – тридцать лет с лишком прошло. В сущности, жизнь.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

– От одного я охотно бы отказался – от права на труд

«ИСКАТЕЛЬ КРЕПКИХ БРАЧНЫХ УЗ»

– Чего ты такой скучный, ведь третий раз в этом году женился…

– Понимаешь, разговорились с женой, то да се, оказывается, мы уже были в позапрошлом году женаты…

ВОПРОС ПО СУЩЕСТВУ

– Это шимпанзе. Он наш близкий родственник.

– Почему же ты не устроил его у себя на службе?

– Пожарных не встретила?

– Едут. Вон около лесочка обогнала я их.

ПРИЧУДЫ МЕСТНИЧЕСТВА

БУДНИ ОБЩЕЖИТИЯ

СКУЛЬПТУРНОЕ ПУГАЛО

– Для клуба статую приобрели?

– Нет, для огорода!

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 – в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.