Текст книги "Злополучная лошадь"

Автор книги: Александр Митта

Соавторы: К. Ротов,Никита Буцев,Бор. Ефимов,Виктор Чижиков,Евгений Гуров,Юлий Ганф,Ирина Ротова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Как промывание?! С какой стати? Я на желудок не жалуюсь…

– Дело в том, что мы ввели новую экспериментальную диету, и для чистоты эксперимента желудок должен быть очищен от остатков недиетической пищи. Вот вам направление. Идите в седьмую комнату.

– Ребята, клизму-то мне – за что? – кинулся к нам ленинградец.

– Не расстраивайся, – сказал ему один из нас, – иди в седьмую комнату. Отдай сестре направление. Подморгни ей и скажи: «Сделайте мне, как Ротову». И все будет в порядке.

Седьмая комната была кабинетом сестры-хозяйки. К ней-то и явился ленинградский литератор. Он положил на стол бумажку, подморгнул заговорщицки и сказал:

– Сделайте мне, как Ротову…

Сестра-хозяйка выпучила глаза, покраснела и затряслась от возмущения. Некоторое время она не могла вымолвить ни слова. Только тяжело дышала. И вдруг пронзительно завопила:

– Что?! Что я сделала вашему Ротову?!! Чего вам от меня надо?! Во-о-он!!!

Литератор вылетел из кабинета как ошпаренный, но, успокоившись, оценил шутку и смеялся вместе с нами», – закончил Константин Павлович свой рассказ.

А в редакции объектом для дружеских розыгрышей служил Леон Георгиевич Генч. Тонкий психолог в своих рисунках, в жизни он был необыкновенно наивен и доверчив. Разыгрывать его было нетрудно. Вот еще одна ротовская «байка»:

«Однажды приходит Генч в редакцию и видит – на стене вывешен приказ: «За грубое отношение к молодым авторам Ротова К. П. от работы главного художника отстранить. Главным художником журнала назначить Генча Л. Г.».

Леон Георгиевич и обрадовался, и растерялся. Увидел меня, подошел:

– Константин Павлович, как же это? За что вас так?

– Да привязались тут ко мне два бездарных начинающих. Рисуют плохо. Надежды никакой. Я им это объясняю, а они ходят и ходят. Я не выдержал и выгнал их. В результате вы теперь главный. Поздравляю!

Тут главный редактор пригласил к себе Генча, Ротова и Ганфа.

– Товарищи, – сказал главный, – надо что-то делать с журналом. Кажется, он начинает надоедать читателю. Думаю, стоит подумать о внешнем виде. Может, изменить формат?

– Можно сшивать журнал не как сейчас тетрадкой, а как альбом, – предложил я.

– Но можно еще оригинальней, – сказал Ганф. – Давайте делать круглый журнал.

– Ну, это уж вы слишком, – заметил Генч. – Сшивать-то как же?

Поговорили в этом же духе еще немного, и редактор закрыл совещание, попросив Генча остаться.

– Леон Георгиевич! Грубость Ротова не главное. Главное, что распустил он художников. Рисовать стали небрежно. Кое-как. Особенно обратите внимание на Бродаты.

Генч вышел от редактора озабоченным и тут заметил за столом Льва Григорьевича Бродаты. Тот сидел и исправлял что-го-в своем рисунке. А рисунки этого замечательного мастера и впрямь выглядели странно. Что-то заклеено. Что-то закрыто белилами. Что-то стерто резинкой, и бумага на этом месте разлохматилась.

– Что это вы так небрежно рисуете? – спросил Генч.

– А вам что за дело? – поинтересовался Бродаты.

– Вы очень снизили уровень своих работ, – сказал Генч, – и я как главный художник должен от вас потребовать…

– Главный художник?! Ха-ха! Идите все сюда. Генч говорит, что он главный художник! Ха-ха-ха!

Задетый за живое недоверием и насмешками, Леон Георгиевич потащил Бродаты к доске приказов:

– Читайте!

– «За неуважительное отношение к художнику Л. Г. Бродаты Генча Л. Г. от работы главным художником отстранить. Главным художником вновь назначить Ротова К. П.», – прочел Бродаты.

Потрясенный Генч тоже прочел и, не говоря ни слова, поплелся домой…»

«Остроумно разыгрывать друг друга, – пишут в книге «Втроем» Кукрыниксы, – удавалось немногим крокодильцам. Костя это мог.

Однажды, отдыхая в Сочи, он виртуозно слепил из хлебного мякиша скорпиона и положил его на простыню соседу по комнате – художнику Б. Клинчу. В другой раз пришел вечером, накрасив губной помадой на своем лице якобы следы поцелуев. При этом прекрасно изображал, будто не ведает об этих «уликах», и живший с ним вместе художник Ю. Ганф смущался, долго не решаясь сказать Косте, чтобы он их смыл».

Не потеряв чувства юмора, любознательности и прочих прекрасных качеств, Константин Павлович в злоключениях своих потерял здоровье. Врачи разрешили ему работать не больше четырех часов в день. Константин Павлович запрет этот нарушал. Он был нужен! Звонили из издательства – заказывали книжку. Пришло письмо из Казахстана, из областной комсомольской газеты, – просили карикатуру. «Комсомольская правда» напечатала большую подборку юмористических рисунков на зимние темы. Читатели определяли лучшего художника-юмориста, и Ротов получил первую премию. А «Крокодил» и «Веселые картинки»?

– «Крокодил» – мой долг. «Веселые картинки» – моя любовь, – говорил Константин Павлович и одинаково добросовестно, высокопрофессионально рисовал и для областной газеты, и для всесоюзного журнала.

В «Веселых картинках» Константин Павлович был, конечно, номером первым, хотя рядом с ним работали такие замечательные художники, как И. Семенов, А. Каневский и М. Черепных… Почти в каждом номере печатались на развороте ротовские рисунки. Михаил Михайлович Черемных пошутил как-то: «Отныне Костя Ротов должен называться – Костя Разворотов!»

В одном из номеров 1957 года был напечатан великолепный рисунок Константина Павловича, иллюстрирующий стихотворение С. Маршака:

По склону вверх

Король повел

Полки своих стрелков…

и т. д.

– А из чего стрелки стреляют? – спросила меня малолетняя дочь, подписчица и поклонница «Веселых картинок».

Я посмотрел на рисунок и увидел, что «стрелки» вооружены алебардами и мечами и никакого стрелкового оружия у них нет.

Я рассказал об этом разоблачении Константину Павловичу. Он сначала схватился за голову: «Как же это я?!» А потом долго хохотал, держась за сердце.

Незадолго до смерти Константин Павлович слег. Парализовало правую руку. И он попросил планшет, бумагу, карандаш и настойчиво стал учиться рисовать левой рукой. Не рисовать он не мог.

8 января 1959 года, прикованный болезнью к постели, Борис Иванович Пророков записал в своем дневнике:

«В данный момент в Московском Союзе художников товарищи прощаются с К. П. Ротовым. Вчера вечером из «Вечерней Москвы» я узнал о смерти этого замечательного и неповторимого художника».

В «Крокодиле» была создана комиссия по похоронам. Втроем мы отправились в Моссовет. Нас радушно принял заместитель председателя исполкома, ведавший коммунальными делами, а значит, и кладбищами. Он усадил нас на мягкие, с художественной резьбой стулья и приготовился слушать.

– Умер художник Ротов. Один из корифеев «Крокодила». Мы хотели бы похоронить его на Ваганьковском кладбище…

– А кто он, этот Ротов? – поинтересовался зампред.

– Замечательный, всемирно известный художник, – объяснил Егор Горохов.

– А звания у него какие?

– Званий у него нет…

– Ну и что ж вы хотите? Вот умрет, к примеру, академик – пожалуйста, хоть на Новодевичье. – И зампред, расплывшись в доброй улыбке, широко развел руки, как это делают, говоря «Добро пожаловать!» или показывая, какие осетры водились когда-то в Волге.

* * *

Похоронили Константина Павловича на Введенском кладбище. Когда могила была засыпана и все, постояв немного, двинулись к выходу, высокий мужчина с пышной седой шевелюрой остался…

– Идите, – сказал он. – Я отпою Константина Павловича.

Это был отец Виктор. Тот самый ссыльный священник, который отпевал в Северо-Енисейске моего отца. И в могиле отца есть горсть земли, брошенная Константином Павловичем Ротовым.

* * *

И еще одна запись в дневнике Бориса Ивановича Пророкова:

«Вечером зашел Коля Соколов… Принес свои рукописи… Все очень интересно, особенно значительно – о встрече с К. Ротовым в Соликамске».

А я и не знал, что Николай Александрович Соколов встречался с осужденным Ротовым!

Позвонил я Николаю Александровичу:

– Это ж мужественный поступок! В то время!.. Это ж риск!..

– Никакого героизма. Просто я очень любил Костю Ротова. И, главное, был убежден, что он ни в чем не виноват… Я полюбил его задолго до того, как мы познакомились. Еще в молодости, когда жил в Рыбинске. Вырезал из журналов его рисунки. Даже пытался ему подражать…

– Но ведь ваши воспоминания напечатать надо!

– Ну кто же, Женя, это напечатает?

И правда, в то время (1979 год!) о публикации такого рода не могло быть и речи… Но о встрече с Ротовым Николай Александрович мне рассказал:

«В 1943 году в «Крокодил» пришел майор, который сообщил, что служит в лагере в Соликамске, где находится Константин Павлович. Ротов работает в клубе и очень нуждается в материалах. Нет красок. Кисти он делает сам из конского волоса…

Мы передали Косте и кисти, и краски.

В том же году в Третьяковке готовилась наша, Кукрыниксов, персональная выставка. Часть картин была эвакуирована и хранилась в Соликамске. Мне предстояло туда поехать, и я решил, что должен повидать Костю. Понимая, что это не просто, я обратился в ГУЛАГ. Со мной поговорил большой начальник. Он сказал, что Кукрыниксов знает. Знает и наши работы. Знает и про танк. Дело в том, что незадолго до этого мы получили Сталинскую премию и денежную ее часть отдали на строительство танка. Я попросил разрешения на свидание. «Как правило, мы этого не разрешаем, но в виде исключения…»

Прибыл я в Соликамск в июне. Явился в контору лагеря. Оказалось, разрешение на свидание уже получено. До лагеря – три километра. Я было собрался туда идти, но мне сказали, что приведут Ротова сюда. И действительно, в сопровождении двух вооруженных конвоиров появился Костя. Мы обнялись, расцеловались.

В комнатушке, кроме нас, были два конвоира, майор, который приезжал в Москву, и еще кто-то в штатском в углу за столиком.

«Коля, я ни в чем не виноват!» – шепнул мне Костя. Я сказал ему, что мы хлопочем о пересмотре дела. Костя спросил о дочери. Я рассказал ему, что видел ее перед отъездом. Что она подросла и похорошела. Ротов рассмеялся: «Как она могла похорошеть, если она на меня похожа?»

Поговорили мы минут двадцать, и Костю увели».

В письме из лагеря Ротов сообщил дочери: «Недавно виделся с Колей Соколовым. Он мне рассказал о тебе. Этих комплиментов писать не буду, чтобы ты не возгордилась».

«Когда я вернулся из Соликамска, – продолжал Николай Александрович, – крокодильцы по очереди тянули меня за рукав и, затащив в уголок, шепотом спрашивали: «Ну, как там Ротов?»

Отбыв срок, Ротов прописался в Кимрах. В городе, определенном ему для жительства. Костя нарушал порядок и бывал в Москве. Как-то он продемонстрировал мне, как в порядке конспирации ходил мимо окон, низко пригнувшись. Впрочем, вскоре его снова арестовали и сослали в Северо-Енисейск.

В 1954 году Ротова реабилитировали. Он пришел к нам в мастерскую и сказал: «Ехал я сейчас в троллейбусе и сидел разваляся, заняв два места сразу. Я же свободный человек! Так мне было хорошо!»

* * *

В те чудовищные времена находились люди, которые пытались помочь Константину Павловичу. Не раз писали в «инстанции» Кукрыниксы. Писали и другие.

В 1944 году поэт Василий Иванович Лебедев-Кумач обратился с письмом в Верховный суд СССР и получил от его председателя И. Голякова такой ответ: «Прокурор Союза ССР сообщил мне, что дело Ротова Константина Павловича проверено, вина Ротова установлена и оснований для пересмотра дела нет».

Василий Иванович писал еще, но ответы были такими же.

* * *

«Огонек» опубликовал главы из книги Камила Икрамова «Дело моего отца». Камил – сын посмертно реабилитированного первого секретаря ЦК КП (б) Узбекистана Акмаля Икрамова. Отец был расстрелян, а сын отведал и лагеря, и ссылки.

В «Огоньке» я прочел: «Я знал… что постепенно подбирают всех, кого выпустили из лагерей по окончании срока. Поживет человек год-два на свободе где-нибудь вдалеке от столиц, а его опять возьмут, а что сделают – неизвестно. Сгинет, и все. Так уж кое-кто исчезал. Дядя Костя Ротов, например».

Я позвонил Икрамову:

– Камил, здравствуйте. Моя фамилия Гуров…

– Женя Гуров? Я вас прекрасно помню. Помню, как был у вас дома. Рассказ Веры Серафимовны о пленуме ЦК партии Узбекистана, о том, как исключали из партии моего отца, я привел в своей книге.

Вера Серафимовна – моя теща. В трагические для Акмаля Икрамова времена она работала в Узбекистане.

– Камил, вы знали Ротова?

– Я встретился с ним в лагере, в Соликамске. Но встреча была короткой. Если хотите побольше узнать о лагерной жизни Ротова, поговорите с Таничем.

Я, конечно же, позвонил известному поэту Михаилу Таничу:

– Михаил Исаевич, Икрамов сказал мне, что вы знали Ротова…

– Знал ли я Ротова?! Да он жизнь мне спас! Но по телефону всего не расскажешь.

Мы договорились о встрече. И не только договорились, но и встретились. Вот его рассказ:

«Сначала о том, как я попал в Усольлаг МВД СССР, в котором отбывал свой срок и Константин Павлович. Демобилизовавшись после войны из армии, я поступил в Ростовский инженерно-строительный институт на архитектурный факультет. Проучился я недолго. Вскоре меня арестовали. Был я молод, наивен и рассказывал однокурсникам о том, какие великолепные автострады в Германии. А потом на вопрос следователя: «Что ж, наши дороги хуже?» – признался, что, конечно, хуже. И все стало ясно: воспевание капиталистического образа жизни и клевета на социалистический.

Я долго сопротивлялся, не подписывая протоколы допросов. На допросах, которые длились по многу часов, следователь не давал задремать. А надзиратель следил, чтобы я не заснул и в камере.

Следователь Ланцов,

мастер ночных допросов,

он мне говорил: —

Подписывай!

Туды твою мать,

Матросов!

А я, приведенный

двумя конвоирами

из внутренней тюрьмы:

– Советская власть разберется!

– Советская власть это мы!..

Спор у нас был неравный:

Всю ночь я клевал головой,

а утром меня под расписку

не спать уводил конвой.

Теперь-то и зайцу ясно,

что я затевал бузу,

О чем, как в листе допроса,

расписываюсь внизу».

Тут прерву рассказ Танича, чтобы вставить цитату из недавно прочитанного романа М. Алданова «Ключ». Между письмоводителем и следователем по важнейшим делам происходит такой разговор: «—За границей, я слышал, их измором берут: круглые сутки допрашивают, напролет, пока не сознается. Сами сменяются, а ему спать не дают.

– Не знаю, как за границей, не думаю, чтобы это так было, хоть и я такие рассказы слышал. У нас, во всяком случае, эти способы не допускаются, и слава Богу».

Разговор этот происходил в России, накануне февральской революции. Во времена, когда следователь Ланцов и нарком Берия еще не приступили к своей страшной работе. Они-то зарубежным опытом не гнушались.

«Прокурор требовал пяти лет заключения, – продолжал рассказывать Михаил Исаевич, – но судья не пошел ему навстречу и дал шесть.

Наш этап двигался от Ростова до Соликамска целый месяц. На полустанках поезд останавливался, и заключенных пересчитывали.

«Влево, пулей!» – кричал конвоир, и мы выскакивали из вагона, пулей бежали влево. А конвоир для верности счета стукал каждого деревянным молотком по спине. В общем-то эти молотки служили для простукивания вагонных стен на предмет выяснения их надежности.

Когда мы прибыли в Соликамский лагерь, перед строем, кроме охраны и лагерного начальства, появился человек то ли в телогрейке, то ли в бушлате. Это был Ротов.

Он спросил: «Художники есть?» Я как бывший студент архитектурного факультета поднял руку. Поднял руку и мой однокурсник и подельник Никита Буцев.

Так мы попали в художественную мастерскую, которую возглавлял замечательный художник Константин Павлович Ротов. Чего только не делали в этой мастерской! Конечно, наглядную агитацию для лагеря. В мастерской писали копии с известных картин. Особенно котировались Шишкин и Айвазовский. Картины эти продавались в Перми. В лагере еще было налажено производство детских игрушек. Изготовитель на них писался скромно: «Усольлесотрест», а вовсе не «Усольлаг МВД». То, что дети радовались игрушкам, а взрослые могли украсить свой дом картинами, это прекрасно. Главное же то, что люди, делавшие все это, имели шанс выжить в отличие от работавших на лесоповале. У тех шансы на выживание были ничтожны».

Снова прерву рассказ. Танича и процитирую Варлама Шаламова: «Когда я кончил фельдшерские курсы и стал работать в больнице, главный лагерный вопрос – жить или не жить – был снят».

Одних спасала работа в больнице, других – в агитбригаде, третьих – в художественной мастерской и «шарашке», а на лагерном жаргоне звались они «придурками». Но не будь в ГУЛАГе «придурков», и не было б «Колымских рассказов» Шаламова, не сыграл бы Дикий адмирала Нахимова и вождя всех времен и народов, не написал бы Солженицын своих романов, не сделал бы Ротов великолепных сатирических рисунков и прекрасных книжек для детей.

«Были заказы, – продолжал Танич, – и весьма серьезные, к примеру, оформление Пермской областной сельскохозяйственной выставки. Константин Павлович делал и более ответственную работу. По докладам Сталина выпускались роскошные альбомы. Там были цитаты из доклада и рисунки Ротова. Альбомы эти переплетались в сафьян и отправлялись в Москву, в подарок вождю. Не знаю, держал ли вождь когда-нибудь в руках альбом, оформленный талантливой рукой «врага народа»?

Однажды Константин Павлович поручил мне расписать сани для начальства. Я покрасил их черным лаком. А по этому фону расписал желтыми и красными цветами. Получилось очень красиво.

Ротов пришел принять работу. Оглядел сани и сказал так: «Миша, вы добросовестно и со вкусом выполнили работу, но неужели вам не пришло в голову, что это цвета флага Германии?» К счастью, лагерному начальству это тоже не пришло в голову.

– Вот на этой акварели, – показывал Михаил Исаевич, – изображен Константин Павлович. Это работа художника Лебедева. Ротов играет в шахматы с Яковом Г».

Снова прерву рассказ Танича. Вот что писал жене из лагеря Константин Павлович: «В сентябре – октябре, а может быть, и раньше, у тебя побывает Яков Ефимович. Должен дать его характеристику, чтобы ты знала, кого принимаешь.

Это первый человек, с которым меня свела судьба семь лет тому назад и не разлучала до сих пор… Сам он, конечно, будет называть меня самым близким приятелем. Ко мне он всегда был хорошо расположен и, видимо, искренне и дурного (кажется?) ничего для меня не сделал. Человек «с широкой натурой», знает, за что пострадал (миллион растраченных денег, ему не принадлежащих, – говорит, уже все). Летал из Харькова обедать в Москву на самолете…»

«Я сейчас думаю, – продолжал свой рассказ Танич, – почему Ротов пришел тогда встретить наш этап. То ли он узнал, что прибыл этап из Ростова, а ведь он ростовчанин. Может, думал увидеть кого-то знакомого, земляка. То ли просто позарез нужен был художник. А может, и то, и другое?..

Надо сказать, что начальство относилось к Ротову уважительно. Несколько раз его даже выводили из зоны на этюды. Правда, в сопровождении двух вооруженных конвоиров.

Выпускали мы с Константином Павловичем и «Лагерный Крокодил» на внутрилагерные темы. К примеру, человек, который выдавал нам сахар, нещадно нас обжуливал. Ротов нарисовал на него очень похожую карикатуру, а я сделал подпись в стихах. Фамилия этого человека была Новак, и я, естественно, сыграл на этом. Он-де ловчее управляется со своими гирями, чем известный всему миру чемпион. Карикатуру повесили в столовой. Не знаю, стали ли мы получать больше сахару, но заключенные посмеялись, а смех, говорит наука, для здоровья даже полезней сахара.

В лагере была масса интересного народа. В составе агитбригады был Алексей Дикий. Большой артист, сыгравший (после лагеря) даже самого Сталина! В художественной мастерской работал бывший юнкер, с оружием в руках защищавший в семнадцатом Зимний дворец. А сколько в лагере было людей с другой стороны баррикад, которые Зимний брали?

Я отвлекся… Что же еще о Ротове? Да. Он очень любил насвистывать. И во время работы, и когда отдыхал. Причем, никаких шлягеров. Авторами его любимых мелодий были Вагнер, Григ и прочие классики.

Свяжитесь с моим однодельцем Никитой Буцевым. Я ведь недолго работал в ротовской мастерской. За провинность отправили меня в тайгу, на «общие работы», на лесоповал».

* * *

1948 год. Выйдя на свободу и собираясь в Москву, Константин Павлович писал из Соликамска жене:

«Одет (чтобы ты узнала меня) буду так: защитного цвета телогрейка с «каракулевым» воротником, такая же шапка, вроде кубанки, сапоги (довольно приличные) и галифе… По здешним местам, это выглядит даже элегантно, но в М. мне все же хотелось приехать затемно».

«В Москву меня не пустили. Прописали в Кимрах, – рассказывал Константин Павлович. – Я часто бывал в Москве. И даже оставался ночевать, чего делать, конечно, не полагалось.

Однажды ночью раздался звонок. Вошли двое: «Живущие все прописаны?» «Все!» «Проверим!» И пошли по комнатам. За ними в квартире появилась дворничиха. За ней – понятые. И, конечно, обнаружили меня. А обнаружив, арестовали.

Когда я оделся и был готов идти, жена старшего брата сказала: «Костя, у тебя на пальто оторвалась пуговица. Снимай. Я пришью». И она сказала это с такой уверенностью в своей правоте, что люди, которые могли увести человека не только без пуговицы, но и без пальто, послушно сели на диван и терпеливо ждали, пока Лидия Ивановна не спеша делала свое дело.

Отправили меня в ссылку, в Красноярский край, в поселок городского типа Северо-Енисейск. Навсегда!»

* * *

1953 год. Умер Сталин. Прошло некоторое время, и начались пересмотры дел репрессированных в годы его кровавого царствования.

17 июля 1953 года Кукрыниксы снова пишут письмо о пересмотре дела Константина Павловича Ротова. 15 ноября они обращаются к Ворошилову с той же просьбой.

10 февраля 1954 года Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев дело Ротова К. П., исключает из обвинения две статьи. Отпали шпионаж и измена Родине. Но… Но осталась статья 58–10, часть 1—«пропаганда и агитация против Советской власти». Осталась «злополучная лошадь»…

Вот строки из протокола допроса Ротова К. П. от 31 мая 1954 года:

«Вопрос: Расскажите, какую карикатуру антисоветского характера вы нарисовали в 1934 году.

Ответ: Никаких карикатур антисоветского характера я не рисовал. Был такой случай в 1934 или 1935 году, точно не помню: я изготовил карикатуру юмористического характера, а именно – лошадь с торбой на морде. От головы до хвоста по спине растянулась очередь воробьев, ожидающих появления помета, которым обычно питаются воробьи. У хвоста лошади была сделана надпись «Закрыто на обед». Никакого антисоветского замысла в эту карикатуру я не вкладывал и вложить не мог. Эта карикатура юмористического характера мною исполнена была по собственной инициативе на темном совещании. Там же я ее показал редактору журнала «Крокодил» Мануильскому Михаилу Захаровичу. Мануильский посмеялся над рисунком и сказал, что этот рисунок можно напечатать. Я возразил ему, что печатать его неудобно, так как он имеет несколько вульгарный характер. Мануильский со мной согласился. Этот рисунок подклеили в альбом редакции, которым пользовались только работники редакции.

Примерно месяца через полтора-два после этого Мануильский мне сказал, что об этом рисунке он рассказал своему брату Мануильскому Дмитрию Захаровичу (секретарю Исполкома Коммунистического интернационала. – Е. Г.), который посмеялся над рисунком. Тут же Мануильский Михаил Захарович попросил меня нарисовать такой же рисунок с тем, чтобы он мог показать его брату. Я эту просьбу исполнил. Впоследствии Мануильский Михаил Захарович говорил мне, что он этот рисунок показывал брату, а брат, в свою очередь, показывал его И. В. Сталину, что Мануильский Дмитрий Захарович и Сталин И. В. остались рисунком довольны и от души посмеялись над юмором этого рисунка. На этом все и закончилось.

В печати этот рисунок не помещался, поэтому до широкого круга лиц он не доводился. Во всяком случае, никакого антисоветского замысла в нем не было. Начерченную сейчас мною схему этого рисунка я прошу приложить к настоящему протоколу. Обстоятельства изготовления этого рисунка может подтвердить Мануильский Михаил Захарович… Кто из сотрудников журнала «Крокодил» присутствовал на темном совещании в то время, я сейчас не помню. Сохранился ли подлинный рисунок в альбоме журнала «Крокодил», я не знаю».

А рисунок-то в альбоме сохранился! И Кукрыниксы его нашли. Нашли и отправили в прокуратуру. И наконец…

В определении Верховного суда СССР о реабилитации Ротова К. П. говорится: «… Главная военная прокуратура в своем заключении указывает, что проведенным дополнительным расследованием опровергнуто обвинение Ротова в том, что в 1934 году им была изготовлена карикатура антисоветского характера.

Дополнительным расследованием установлено, что карикатура, которая рассматривалась как антисоветская, в действительности не является таковой.

В настоящее время эта карикатура изъята из редакционного альбома и приобщена к делу».

* * *

В 1957 году к Константину Павловичу пришел молодой, никому тогда еще не известный художник Борис Жутовский. Тот самый Жутовский, творчество которого в присущей ему грубоватой манере заклеймил на выставке в Манеже Никита Сергеевич Хрущев. Но это было значительно позже, а в 1957 году Борис принес Константину Павловичу свои первые опыты в юмористическом рисунке. Показать и получить квалифицированнейший совет.

В первое же посещение, в первые же минуты Борис был потрясен доброжелательностью, вниманием и товарищеским отношением к нему большого мастера. «Я влюбился в него с первого взгляда», – говорил Жутовский. Впрочем, в Ротова все влюблялись с первого взгляда. И Борис стал бывать у него дома и носить свои рисунки.

Будучи начинающим художником, Борис был опытным альпинистом. Мастером спорта. И возникла идея – одну из безымянных вершин Восточных Саян назвать Пиком Ротова. «Восточные Саяны – самое красивое место нашей страны, – говорил Жутовский. – Как еще мог я выразить любовь к этому замечательному человеку?»

В 1958 году группа альпинистов, руководимая Борисом Жутовским и его другом Алексеем Чусовым, поднявшись на безымянную вершину, установила на ней портрет Константина Павловича Ротова.

Есть в Восточных Саянах Пик Ротова! Есть памятник Константину Павловичу Ротову! Хоть и не было у него ни орденов, ни почетных званий…

Константин РОТОВ

СТРОКИ ИЗ ПИСЕМ

«Наша художественная мастерская организована недавно. Я назначен завом, и под моим руководством работают четыре человека.

Делаем главным образом ширпотреб, это из-за отсутствия бумаги, но главное назначение мастерской – плакаты и наглядная агитация. Без ложной скромности могу сказать, что держится и организована она только потому, что я здесь…

И все же удалось сделать одну серьезную работу. Проработал и проиллюстрировал последний Сталинский доклад к 25-й Октябрьской годовщине. Рисунки произвели хорошее впечатление, и мне дано задание повторить в увеличенном размере и на хорошей бумаге эту работу специально для Москвы. Получается довольно эффектный альбом, выполненный по всем правилам графического искусства… Мое начальство прямо говорит, что для меня это будет иметь большое значение… Я не тешу себя очень радужными надеждами, чтобы впоследствии не разочароваться, но в нормальной обстановке за такую вещь можно было стать лауреатом».

«10 декабря 1943 г. сдал заявление на имя Верх. Прок. …надеюсь, оно попадет ему в руки и будет положен конец возмутительной комедии. Думаю такое же заявление отправить в Верх. Совет. Хочется верить в справедливость и заслуженное возмездие для людей, принесших нам столько страданий».

«Низовые организации, в ведении которых я нахожусь (и которые больше кого-либо могут иметь обо мне представление), как и прежде, давали самые лучшие характеристики. Четыре или пять раз возбуждалось ими ходатайство о снижении срока и даже о досрочном освобождении, но дальше Управления Усольлага они не шли. Очень трудно пробить глухую стену. Но когда-нибудь она все же рухнет. Без полной реабилитации жизни все равно не будет».

«Говорят, раненый не сразу чувствует свое ранение. Я был ранен семь лет тому назад. Прошел достаточный срок, чтобы почувствовать свою рану, но я до сих пор не могу разобраться, смертельна ли она или есть еще надежда на выздоровление. Я говорю, конечно, о моральном ранении. Думаю, что, если попаду в нормальную обстановку, я поправлюсь и смогу быть пригодным для дальнейшей жизни и работы, а следовательно, и физически буду здоров…»

«… Когда думаешь, что погублены лучшие годы жизни, годы, в которые человеку положено делать лучшее, – становится очень больно и обидно».

«Я чувствовал себя перед всеми всегда и особенно теперь абсолютно чистым и, несмотря ни на что, с гордостью и полной ответственностью говорю это. Ни в чем не могу упрекнуть себя, но этого ведь не напишешь на лбу… Ярлык, наклеенный на меня, трудно уничтожить, и боюся, что это отразится на всем. Вот почему я боюсь суждения людей, которые не побывали в моей шкуре».

«Я настолько отвык от нормальной жизни, что вообще не представляю, как можно ездить в трамвае, как можно пользоваться вилкой, ножом».

«Я очень устал, но все же чувствую, что где-то еще сидит неистребимое мое желание работать, работать и работать».

«Как хочется заняться настоящим творчеством, забыв все неприглядное вокруг».

«Как мне хочется вернуться к работе над детской книгой. Что может быть лучше и прекрасней детской аудитории – искренней и правдивой».

Ирина БАТАЛОВА (Ротова)

ДЛЯ ПАПЫ Я БЫЛА ЛУЧШЕ ВСЕХ

Была я в детстве очень некрасивой. Мамины подруги смотрели на меня с сочувствием:

– Такая интересная мать – и такой ребенок…

Но для папы я была лучше всех.

У меня было волшебное детство. Потом, годы спустя, было и плохо, и страшно, но меня всегда успокаивала мысль, что это расплата за то, что в самом начале жизнь отпустила мне слишком много.

Не каждому в детстве выпадает радость быть всеми любимой.» Расти среди прекрасных книг, картин, музыки. Ездить в Ленинград в Эрмитаж. Каждое воскресенье ходить в цирк, а после представления знакомиться с артистами За кулисами, гладить животных и получать маленькие подарочки. Кататься в папиной машине, а главное – жить среди очень интересных людей.

Папа дружил и с артистами, и с писателями. В доме у нас бывали знаменитые летчики-полярники. Почти у всех на груди сверкали ордена. Все были молодые, веселые, красивые.

Наш дом был открыт и для всех детей со двора. И папа с мамой всегда их принимали, угощали и даже играли в разные игры.

В мой день рождения позволялось все. Папа давал нам рисовать своими красками, а мама – наряжаться в свои платья.

Помню, как папа дал нам задание нарисовать корову. Он иллюстрировал книгу Чуковского, а там должна была быть корова, нарисованная детской рукой.