Текст книги "Злополучная лошадь"

Автор книги: Александр Митта

Соавторы: К. Ротов,Никита Буцев,Бор. Ефимов,Виктор Чижиков,Евгений Гуров,Юлий Ганф,Ирина Ротова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

КОСТЯ РОТОВ

ИЗ АВТОБИОГРАФИИ РОГОВА К. И

Евгений ГУРОВ

Константин РОТОВ

Ирина БАТАЛОВА (Ротова)

Никита БУЦЕВ

Юлий ГАНФ

Виктор ЧИЖИКОВ

Александр МИТТА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Более подробно о серии

INFO

ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛОШАДЬ

Рассказы о Константине РОГОВЕ,

художнике-крокодильце

*

Рисунки К. РОТОВА

© Издательство ЦК КПСС «Правда».

Библиотека Крокодила. 1991

КОСТЯ РОТОВ

Помню, кто-то в свое время назвал Константина Ротова Моцартом от карикатуры. С такой волшебной легкостью, виртуозным изяществом создавал он свои рисунки, так жизнерадостно, увлеченно и щедро отдавал он людям свое веселое, доброе творчество. Но при этом среди нас, его товарищей по искусству, не было, уверен, ни одного завистливого Сальери – мы искренне любили милого, скромного, обаятельного Костю, искренне восхищались его удивительным талантом одного из самых ярких, чудесных мастеров юмористической графики.

Ну, а что, собственно говоря, знают об этом замечательном художнике сегодняшние читатели «Крокодила»? Что знают они о его жизни и судьбе, о выпавших на его долю тяжелых испытаниях, через которые он прошел мужественно и достойно, не потеряв веры в торжество добра над злом, сумев сохранить творческие силы и неистребимую любовь к искусству? Думаю, немного. Вот почему так своевременна, а может быть, и чуть-чуть задержалась с выходом в свет настоящая книжка, тем более что она представляет, на мой взгляд, нечто гораздо большее, чем просто интересную и увлекательную биографическую повесть. Издание ее – это выполнение святого долга (нисколько не боюсь этих громких слов) перед памятью крокодильца старшего поколения, неутомимо и беззаветно служившего народу своим искусством. В самом деле, разве было бы справедливо и нравственно, если бы никто не рассказал о том, как жизнь хорошего человека, вдохновенно трудившегося на радость людям, была вдруг жестоко, грубо и бессмысленно сломана?

Мне хочется здесь упомянуть и о том, что веселые ротовские рисунки появлялись в журналах и газетах, на страницах детских книжек во времена совсем невеселые, в те тридцатые годы, когда миллионы людей были охвачены леденящим страхом и зловещей неуверенностью в завтрашнем дне. И все же они с удовольствием рассматривали карикатуры, шаржи и иллюстрации Ротова, улыбались, смеялись, как-то отвлекались от тяжких дум и тревог. И как тут не вспомнить девиз знаменитых болгарских фестивалей сатиры и юмора в Габрове: «Человечество уцелело, потому что смеялось». В этом изречении есть, несомненно, большая правда. Ведь СМЕХ – это великая жизненная сила. Однако случилось, к сожалению, так, что уцелели далеко не все, кто смеялся. Не уцелел, увы, и сам Ротов.

Бор. ЕФИМОВ

ИЗ АВТОБИОГРАФИИ РОГОВА К. И

1902 год. Родился в г. Ростове-на-Дону в семье донского казака… Любовь к рисованию у меня развилась рано и прочно укрепилась в художественном училище.

1916 год. Задолго до окончания этого училища первые мои карикатуры были напечатаны в петроградском журнале «Бич», куда, желая сделать мне приятнее, отец в 1916 году послал их без моего ведома. С этого момента, считаю, началась моя постоянная работа в печати.

До установления Советской власти на Дону мои рисунки печатались в журнале «Донская волна» и газете «Ростовская речь».

1920 год. С первых же дней установления Советской власти начал работать в Дон-РОСТА, Политпросвете и ростовском отделении Госиздата…

В 1921–1922 годах получил в Москве первый серьезный заказ на иллюстрирование сказок Андерсена и братьев Гримм.

В 1922–1923 годах начал работать в журнале «Крокодил» и постоянно в нем печатался до 1940 года. За этот период был сотрудником многих журналов и газет. Сейчас мне трудно вспомнить все названия изданий, но вот приблизительный их перечень.* «Правда», «Рабочая газета», «Смехач», «30 дней», «Лапоть» и др.

С 1920 по 1940 год проиллюстрировал много книг. Вот только часть из них: сказки Андерсена, сказки братьев Гримм, сказки Салтыкова-Щедрина. Книги советских писателей: К. Чуковского, С. Михалкова, А. Барто, И. Ильфа и Е. Петрова, В. Катаева, И. Уткина и др. Работал и над оформлением театральных постановок.

В 1939 году по моему эскизу делалось панно для советского павильона на Нью-Йоркской выставке…

В 1940 году был арестован по ордеру Берии и пробыл в ИТЛ до 4 января 1948 года. По возвращении я начал работать над иллюстрациями к роману А. Франса «Современная история», над детской книгой С. Михалкова «Дядя Степа» и над сказками Пушкина. Завершить начатое не удалось, так как без предъявления каких-либо обвинений был отправлен на бессрочное поселение в С.-Енисейск.

В 1954 году решением Военной коллегии Верховного суда СССР был от ссылки освобожден и полностью реабилитирован…

* * *

6 января 1959 года Константина Павловича Ротова не стало…

Евгений ГУРОВ

ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛОШАДЬ

Гай Светоний Транквилл, рассказывая о жизни Божественного Августа, римского императора, говорил: «Обрисовав его жизнь в общих чертах, я остановлюсь теперь на подробностях, но не в последовательности времени, а в последовательности предметов, чтобы можно было их представить нагляднее и понятнее».

Жизнь Константина Павловича Ротова в общих чертах обрисована в его автобиографии, и я могу перейти к подробностям. Я расскажу о нем все, что знаю. Что видел сам, что рассказал мне Константин Павлович и что рассказали те, кто его знал.

* * *

Мне позвонил Виталий Стацинский из «Веселых картинок»:

– С тобой хочет познакомиться Ротов.

Я ответил длительной паузой. Просто, как сказал классик, «в зобу дыханье сперло». Со мной хочет познакомиться сам Ротов! Ротов, рисунки которого я знаю с детства. Вырезал их из «Крокодила» и других журналов.

На другой день я познакомился с Константином Павловичем.

– Мы с твоим папой знакомы были давно, – сказал Константин Павлович. – По Союзу художников. А вот подружились в Северо-Енисейске. В ссылке. А до того по 8 лет провели в лагерях. Правда, в разных местах. Я – в Соликамске, а папа твой – на Колыме. У нас и статья была одна и та же – пятьдесят восьмая… Папа твой работал в клубе художником. Я тоже там подвизался. Мы, как могли, старались скрасить быт ссыльнопоселенцев. Однажды украсили зал дружескими шаржами на ссыльных и даже на местных милиционеров. Я нарисовал, и папа сочинил эпиграммы. Все очень веселились. А на другой день пришел Саша, бледный и расстроенный: «Как бы нам, Костя, снова в лагерь не угодить. Разговоры идут по городу, что шаржи наши – издевательство над работниками советских органов милиции». Но, к счастью, разговоры скоро стихли и все обошлось…

Я стал бывать у Ротова. С ним было интересно! Лагерь и ссылка не убили в нем великолепное чувство юмора. Огромного интереса ко всему новому и просто мальчишеской любви ко всякой технике.

Построили новый мост в Лужниках – и Константин Павлович поехал посмотреть. Появились кухонные комбайны – и Константин Павлович немедленно приобрел. Сам возился с комбайном. Впрочем, недолго. Что-то случилось с этой замечательной машиной, и она стала расшвыривать мясной фарш по всей кухне. К великой, впрочем, радости Кисы-Муры, ротовской любимицы.

Новый фотоаппарат оказался непригодным для съемки с близкого расстояния, а Ротову, обожавшему все живое, надо было снимать и насекомых. Муравьев, к примеру. И пришлось купить другой аппарат. Более совершенный.

Любовь к животным приводила Константина Павловича в зоопарк. Он не развлекался там. Он изучал и запоминал. (Зрительная память у него была феноменальная.)

– В каждом человеке я вижу черты какого-нибудь животного, а в каждом животном – что-нибудь человечье, – говорил Ротов.

Константин Павлович начал работу над серией сатирических портретов, герои которых имели черта животных. Бюрократ – бегемота. Зазнайка – верблюда… Он сделал четыре листа. Два из них были опубликованы. Потом тогдашний редактор «Крокодила» спохватился: да разве в лице советского человека могут быть черта животного?! На том и кончилась работа над серией.

Это было в пресловутую эпоху «бесконфликтности». Тогда родилось понятие «положительная карикатура». Один «специалист» по сатирической графике сообщал в своей книге: «Положительная карикатура чрезвычайно характерна для нашей советской сатиры именно потому, что коренным образом изменилась ее роль в нашей стране». И еще: «Наряду с бичеванием всего негодного крокодильские художники не могут не отмечать на страницах журнала то радостное, светлое, героическое, чем полна жизнь».

За долгие годы, проведенные в лагере и ссылке, Константин Павлович соскучился по Москве, по москвичам… Для больших прогулок не было сил, но выход из положения он нашел. Садился в трамвай и ехал до конца маршрута. Потом назад. Потом менял маршрут. И снова туда. И снова обратно. За окном были люди, автомобили, дома. Да и в вагоне было на что посмотреть. Пассажиры постоянно менялись, а для карикатуриста это были будущие герои его рисунков. Все изменилось кругом за годы его отсутствия. И одежда, и лица, и поведение людей.

– Можешь по памяти нарисовать троллейбус? – спросил меня Константин Павлович.

– Вроде могу, – неуверенно ответил я.

– Помнишь, сколько окон в троллейбусе?

Я задумался и, почесав в затылке, сознался:

– Нет. Не помню.

Константин Павлович взял листок бумаги и остро отточенным карандашом быстро нарисовал троллейбус. И окна, и двери, колеса и прочее – все было точь-в-точь и все на месте!

– Люблю хорошие материалы для работы: бумагу, краски, кисти.. – говорил Константин Павлович. – Когда вижу чистый лист хорошей бумаги, тянет сесть за работу. И хороший карандаш тянет… Мне подарили несколько карандашей, китайских. Возьми для пробы.

– Вы думаете, это отразится на качестве моих рисунков? – пококетничал я.

– Конечно. Ведь если карандаш плохой, если крошится или попадаются в графите камушки, ты же нервничаешь, уже не получаешь от работы удовольствия. А уж это-то на качество влияет.

Карандаш китайский я храню до сих пор: Ротов подарил!

– Константин Павлович, а вы не пользуетесь стеклом с подсветкой? – Это зачем?

– Ну если что-то надо исправить. Если захотелось что-то изменить. Можно быстро перевести рисунок…

– Да нет. Я заканчиваю рисунок на том листе, на котором начал…

* * *

Я не расспрашивал Константина Павловича о пережитом, но иногда в разговоре он касался этой темы:

– Когда меня арестовали, я сказал жене, что вины за мной никакой нет. Что, конечно, во всем разберутся и я скоро вернусь домой…

Точно такую фразу я услышал от своего отца, когда его уводили. Теперь-то я знаю, что с этими словами уходили миллионы людей. Но возвращались они очень не скоро, а многие не вернулись вовсе…

Константин Павлович рассказывал:

– Следствие вел Влодзимирский. Высокий, стройный красавец. Он сажал меня перед собой. Придвигал к моему лицу настольную лампу и направлял свет мне в лицо. Мощная лампа так сильно светила и грела, что, казалось, вот-вот глаза лопнут. Потом красавец снимал с левой руки часы и надевал на правую. Он был левша. Я знал – будет бить. А он не просто бил, а пытал, да так, что и вспоминать об этом страшно, – говорил Константин Павлович. – Иногда он на сутки (!) запирал меня в маленькую камеру, скорее в шкаф. Там не то что лечь, сидеть было нельзя. Только стоять. Сутки… Одно время держал меня в одиночной камере. Для меня это тоже было пыткой. Я очень тяжело переносил одиночество. Чтобы не сойти с ума, я рисовал. Маленьким обмылочком – на брюках. Рисовал, стирал нарисованное и снова рисовал…

– Я человек не злой, – говорил Константин Павлович, – но этому красавцу я желал смерти. И Бог услышал мои молитвы. Вслед за Берией, в числе других, был расстрелян и мой следователь… Однажды в камеру мне принесли чистую рубашку и приказали надеть. Через некоторое время повели куда-то. Привели в большой кабинет. Огромный письменный стол. Красивые массивные кресла. Один из ящиков стола выдвинут. В нем видны резиновая дубинка и пистолет. Неожиданно открылась дверь, которую я сначала не заметил, из нее появился Берия. Он долго рассматривал меня. Потом спросил: «Почему вы не в партии?..» – и, не дожидаясь ответа, ушел. Видно, наркому любопытно было взглянуть на карикатуриста – «врага народа», ордер на арест которого он собственноручно подписал.

Методы ведения допроса были отработаны четко. Хлебнув адова общения со следователем, человек был готов сознаться в чем угодно. Судите сами.

ИЗ ПРОТОКОЛА ОЧНОЙ СТАВКИ:

«Вопрос Храпову: В своих показаниях на следствии вы признали, что являлись агентом германской разведки. Вы это подтверждаете?

Ответ: Да, подтверждаю.

Вопрос Храпову: С кем вы были связаны по шпионской работе?

Ответ: По шпионской работе в пользу германской разведки я был связан с Ротовым Константином Павловичем.

Вопрос Ротову: Правильно ли показывает Храпов?

Ответ: Да, Храпов показывает правильно. Я действительно был с ним связан по шпионской работе в пользу германской разведки».

Вот так! Но кто же этот «Храпов»?

ИЗ ПРОТОКОЛА ПЕРВОГО ДОПРОСА РОГОВА К. П.

«Вопрос: Назовите ваших наиболее близких друзей и знакомых.

Ответ: Наиболее близкими мне из моих друзей и знакомых являются следующие лица…»

И Константин Павлович назвал четырех художников-крокодильцев: Льва Григорьевича Бродаты, Юлия Абрамовича Ганфа, Николая Эрнестовича Радлова и еще одного «близкого друга», который в моем рассказе фигурирует как «Храпов».

Что же надо было сделать с людьми, недавно близкими друзьями, чтобы один оговорил другого, а тот сделал такое признание?

«Москва цепенела в страхе. Кровь лилася в темницах… Нет исправления для мучителя, всегда более и более подозрительного, более и более свирепого; кровопийство не утоляет, но усиливает жажду крови: она делается лютейшей из страстей». Это что, о вожде всех времен и народов? Вовсе нет. Это о царе Иване Грозном из карамзинской «Истории государства Российского». А как похоже!

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ПАНОВА:

«Вопрос: Что вы можете показать о конкретных фактах антисоветской деятельности Ротова?

Ответ: В 1934 году, не помню в каком месяце, Ротов принес в редакцию «Крокодила» карикатуру, изображавшую дискредитацию советской торговли и советской кооперации. Эту карикатуру видел ряд сотрудников редакции, большинство которых возмущались ей. Других конкретных фактов, относящихся к 1934 году и началу 1935 года, я сейчас припомнить не могу…»

Думаете, следователь раздобыл рисунок, чтобы превратить его в «вещдок»? Ему и без того все было ясно.

А в результате допросов и очных ставок появляется «Обвинительное заключение». В этом документе Константину Павловичу припомнили, что до прихода красных в^Ростов он сотрудничал в «реакционном органе контрреволюционного донского казачества журнале «Донская волна». Было ему тогда 17 лет.

Говорится в документе, что: «В 1929 году Ротов установил шпионскую связь с германским агентом Храповым, по заданию которого собирал материалы для германской разведки.

Работая в редакции журнала «Крокодил», распространял антисоветские клеветнические анекдоты и карикатуры.

Как германский шпион изобличается показаниями Храпова. В антисоветской работе показаниями Панова и другими документами».

(На документе дата: 9 мая 1941 года. Такой вот день «победы». А арестовали Ротова 22 июня 1940 года. Известные даты. Только года не совпадают.)

Документ подписали: начальник следственной части НКГБ майор государственной безопасности Влодзимирский, его заместитель капитан Эсаулов и мл. лейтенант госбезопасности Сидоров. Собственноручно утвердил документ сам заместитель наркома государственной безопасности СССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Кобулов.

* * *

В комнате Киры Владимировны, покойной жены Ротова, висит его портрет. Товарищ по лагерю – художник Константин Иванович Лебедев – изобразил Константина Павловича с котом на руках. Кота этого звали Мордафон. Он был всеобщим любимцем и доставлял заключенным много радости. Но беднягу Мордафона постигла трагическая судьба. Он был съеден. И съеден, что особенно обидно, любителем поэзии. Старик, убивший Мордафона, никогда не расставался с томиком стихов древних греческих поэтов. Одним словом, был он интеллигент и лирик и поступил так с Мордафоном, конечно же, не от хорошей жизни…

Филипп Максимович Тольцинер и Николай Николаевич Ульрих (не путать с В. В. Ульрихом – председателем Военной коллегии), познакомились в дороге. В Усольлаг ехали в одном вагоне. В лагере «шпионы» (один родился в Германии, другой побывал в заграничной командировке) подружились между собой и оба с Константином Павловичем.

Филипп Максимович был почти коллегой Ротова. Он – архитектор. Для него, как ни странно, в лагере нашлась работа. Ведь и барак без чертежей и привязки к местности не построишь. А уж тем более клуб…

– Однажды, – рассказывал Николай Николаевич, – Филипп Максимович купил в ларьке колбасы и часть ее принес Ротову. Он пришел в художественную мастерскую, но, не застав Константина Павловича, Филипп Максимович решил его дождаться. Того долго не было. Голодный даритель стал понемножку отщипывать от куска колбасы, а заодно и от ротовской пайки хлеба, лежавшей в, тумбочке. Короче говоря, Филипп Максимович друга не дождался, но оставил ему записку: «Костя, я принес тебе колбасу из ларька, но очень хотел есть и съел ее вместе с твоей пайкой хлеба. Я оставил маленький кусочек колбасы, чтобы ты знал ее вкус и запах».

И представьте, Ротов его простил. Его поразительное умение во всем увидеть смешное сработало и на этот раз. Впрочем, все мы были постоянно голодны и оттого хорошо понимали друг друга.

«Я здоров, работаю, я мне ничего не надо», – писал жене Константин Павлович. И в другом письме: «…Я не нуждаюсь сейчас в помощи. В каждом письме об этом прошу… Пусть даже в голову тебе не приходит мысль посылать деньги или посылки».

– Я освободился немного раньше Ротова, – рассказывал Филипп Максимович, – но из Соликамска не уехал. Просто некуда было ехать. Когда освободился Константин Павлович, он поселился у меня.

В письме из лагеря Ротов сообщил: «Для Соликамского краеведческого музея в течение нескольких лет. я делал много работы, за что деньги получал, конечно, «дядя». После же своего выхода я смогу заработать и для себя, это для того, чтобы чувствовать себя свободнее на первых порах… Работы много, и директор музея, очень милый и симпатичный старичок, еще верит в меня как в художника (что, может быть, и легкомысленно с его стороны)».

А в другом письме, уже выйдя на волю и поселившись у Тольцинера, он признался: «…мне хочется вообще прийти в себя, осмотреться и привыкнуть к новой обстановке. Ибо мое теперешнее положение по сложности переживаний и ощущений ни с чем не сравнимо. В кармане у меня уже есть паспорт, правда, паршивенький, но все же паспорт…»

* * *

Вешаю я как-то пальто в прихожей, а из комнаты Константина Павловича раздается веселый смех, точнее, хохот. Вхожу.

– Знакомься, – говорит мне Ротов, – это бывший главный инженер Шатурской электростанции.

Константин Павлович налил мне чаю и спросил:

– Знаешь, чего мы смеемся?. Вспомнился случай один. Гнали нас этапом. Когда проходили через деревни, сердобольные люди кидали нам то хлеба кусочек, то картофелину в мундире. Конвоиры на это смотрели сквозь пальцы. Но почему-то бдительно следили, чтобы соли нам не передали. И вот конвоир заметил, что соли кулечек кто-то бросил. Прошли мы в деревню, и остановили нас в чистом поле. Приказали раздеться и разуться. И стали одежку нашу обыскивать. Вот и вспомнили мы, как плясали голые на снегу. Какие коленца выкидывали, чтобы не закоченеть. Мороз-то был тридцать да с ветерком. А соли не нашли. Надели мы свою промерзшую одежду и пошли дальше. Видно, померещилось конвоиру.

Рассказывая о тюрьме или лагере, Константин Павлович почти не пользовался жаргоном тех мест. В речи его очень редко мелькали «шмоны», «вертухаи», «паханы» и прочее.

– Хуже всего в лагере было людям необщительным и тем, кто юмора не любит или не понимает, – рассказывал Константин Павлович. – Оказался в лагере нашем молодой парень. Эстонец. Тяжелоатлет. Мастер спорта. Богатырь. По-русски говорил очень плохо. И, видно, поэтому друзей в лагере у него не было. И давило на него одиночество и сознание «отсутствия состава»… Чах он на глазах. Сгорел буквально за два месяца.

– А вот другой пример. В одной камере со мной сидел пожилой профессор. Он страшно был подавлен тюремной обстановкой, следствием и сознанием своей невиновности. Он жаловался мне: «Константин Павлович! Не могу я привыкнуть к своему унизительному положению. К тому, например, что в уборную меня провожает офицер. И пока я там, я не могу закрыть дверь. А он стоит передо мной и наблюдает. А потом дает мне клочок газеты и, предварительно заглянув в унитаз, спускает воду… «Ужасно все это…» «Ну что вы, профессор, – я ему говорю, – это же прекрасно. То, что офицер стоит у открытой двери, это он заботу проявляет. Смотрит, удобно ли вам. Ну а что в унитаз заглядывает, так это оттого, что работа вашего желудка его беспокоит. Здоровье ваше его волнует. Ну а воду сам спускает, чтобы вас не затруднять». И первый раз после появления в камере профессор улыбнулся. «Очень, – говорит, – вы меня утешили, Константин Павлович. Если научусь смотреть на все вашими глазами, то, глядишь, и выживу!..»

– Между прочим, в лагере, – рассказывал Константин Павлович, – я узнал, как я знаменит. Ко мне подходили товарищи по несчастью и спрашивали, не тот ли я Ротов, который нарисовал «скандал на кухне».

Но надо сказать, «известность» – понятие довольно относительное. Вот что сообщал Константин Павлович в одном из писем: «Мама написала прокурору и Вяч. Мих. (В. М. Молотову. – Е. Г.) От первого на этот раз имела запрос: «Кто я и где работал?» Неужели 17 лет непрерывной работы в «Крокодиле» и в центральной печати могут быть незаметными?..

Уже теперь мне приходилось встречать много людей, совершенно мне незнакомых, знающих меня куда лучше, чем люди, которые исковеркали мне жизнь.

Один инженер прислал мне привет и говорит, что согласен пробыть в этих местах еще пять лет, только бы я работал и давал людям возможность посмеяться».

– Однажды, – вспоминал Ротов, – старшина заказал мне ковер. Он принес байковое одеяло, которое я должен был превратить в ковер. Старшина подробно рассказал сюжет. Сзади, слева – море. В море лодка с белым парусом. Сзади, справа – горы. На вершинах – снег. На первом плане действующий фонтан. У фонтана со сходством (старшина принес фотографию) должна быть изображена его любимая девушка. Рядом играет патефон. На пластинке меленько написано название любимой девушкой песни. А над девушкой летит голубь, который держит в зубах (!) письмо от старшины, о чем говорит надпись на конверте… Заказ я выполнил. Старшина был доволен, и я получил великолепный гонорар: полбуханки черного хлеба. Правда, одно условие я не выполнил. Но старшина на «зубах» не настаивал…

* * *

– Константин Павлович, я тут перелистывал старый журнал «Искусство». Там были репродукции двух панно для Советского павильона на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Среди фамилий живописцев я увидел фамилию «Ротов». Это уж не вы ли? – спросил я, уверенный, что речь идет об однофамильце.

– Представь себе, Женя, это я. Панно написаны по моим эскизам. За двое суток я сделал эскизы. Все персонажи с портретным сходством.

На панно были десятки людей. И Папанин, и Качалов, и Стаханов, и Дуся Виноградова… На двух панно – человек семьдесят! Потрясающе!

Некоторые подробности я узнал недавно от участника этой работы академика Дементия Алексеевича Шмаринова:

«Когда созрело решение украсить Советский павильон на Всемирной выставке в Нью-Йорке огромными панно (170 квадратных метров), на которых изобразить надо было лучших людей страны, стало ясно, что работу эту надо поручить Василию Прокофьевичу Ефанову. Он к тому времени уже прославился исполнением ответственных госзаказов.

Ефанов был прекрасным организатором и сколотил отличную бригаду. В нее входили живописцы Пластов, Нисский, Бубнов и еще несколько человек. В том числе и я.

Но что меня, откровенно говоря, удивило, так это то, что первым в списке Ефанов поставил фамилию сатирика, графика К. Ротова. Но объяснялось все очень просто: Василий Прокофьевич знал великолепное умение Ротова создавать многофигурные композиции.

Константин Павлович очень быстро сделал акварельные эскизы. Там были и портретное сходство (список изображаемых оговаривался в госзаказе), и компоновка групп, и масштабное удаление.

Это происходило в конце печально известных тридцатых годов. Мы то и дело были вынуждены кого-то убирать с полотна, кого-то добавлять. А Ефанову эту работу пришлось продолжить даже в Америке, в павильоне. Он и там переписывал некоторые лица.

Но, несмотря на все перипетии, работа наша получила высокую оценку. Ведь фальшивая патетика тех лет на панно присутствовала».

* * *

1936 год. Гражданская война в Испании. В каждом номере «Крокодила» один-два рисунка на эту тему. А однажды позвонили «сверху» и сказали, что «есть мнение» о необходимости выпуска специального номера журнала, посвященного событиям в Испании.

И возникла в редакции небольшая паника. Очередной-то номер уже готов. Не паниковал только Ротов. Проработав ночь, он утром следующего дня явился в редакцию с макетом испанского номера. И в нем были не просто отведены места для рисунков, а сделаны их подробные эскизы. И подписи к каждому. Обозначены места для фельетонов и стихов.

Крокодильцы от макета пришли в восторг. Номер должен получиться отличный. Но времени не оставалось… Завтра – в типографию!

Два-три рисунка на испанскую тему в редакции были.

– Остальные сделаю к утру, – сказал Константин Павлович.

И, не поспав еще одну ночь, он принес в редакцию готовую обложку и три страничных рисунка. И все это на высочайшем профессиональном уровне. На ротовском уровне!

Номер, посвященный испанским событиям, стал одним из лучших за семьдесят крокодильских лет.

* * *

Как-то Константин Павлович сказал мне:

– Вчера получил письмо от Храпова, человека, который оговорил меня на допросе. Показания его были причиной моего ареста. Однажды мы встретились с ним в пересыльной тюрьме. Он слезно просил прощения. Даже на колени становился. Но не смог я его простить… Потом он приезжал в Москву, но ко мне зайти не решился. Мне позвонил Коля Соколов и сказал, что Храпов хочет меня видеть. Я сказал Коле, что зла этому человеку не желаю, но и видеть его не могу. А теперь вот письмо… Снова просит прощения. Нечего мне ему ответить. Ничего я ему не напишу…

Были в письме такие строки:

(Вспоминая вновь и вновь историю моей катастрофы, я все же прихожу к печальному выводу, что, если, не дай бог, со мною вторично случится то же самое, то я снова поступлю так, как поступил, ибо есть предел сил каждого человека. Я сопротивлялся столько, сколько у меня было сил, и сдался только после того, как этих сил не стало. Ведь мы попали в руки многоопытных палачей, которые искусно сочетали в своей работе мучения физические с моральными… Я прошу тебя быть снисходительным ко мне и, если можешь, простить мне все зло, которое я причинил тебе».

Отбывший лагерный срок и ссылку, поселившийся далеко от Москвы, Храпов долго не решался послать рисунки в «Крокодил». Он понимал, что крокодильцы относятся к нему, как к человеку, погубившему Ротова. Но в 1959 году он все же прислал несколько рисунков. В редакции долго думали, стоит ли их печатать… Не травмирует ли это Константина Павловича? А когда тяжелая болезнь уложила Ротона в постель, рисунки отправили Храпову. Через некоторое время Константина Павловича не стало. Храпов получил бандероль с рисунками одновременно с известием о смерти Ротова. И человек, хлебнувший кошмаров Лубянки и ГУЛАГа, много лет терзаемый угрызениями совести, удара этого не перенес и через несколько дней скончался. Судьба трагическая…

* * *

– Константин Павлович, как вас встретили коллеги, когда вы появились в Москве, отбыв лагерный срок? – спросил я.

– Откровенно говоря, не все стремились со мной встретиться. Ведь я не был реабилитирован… Первым ко мне пришел Бродаты Лев Григорьевич. До моего ареста я часто бывал у него: мы проводили с ним шахматный турнир на звание «чемпиона мира» из тысячи партий… Придя, он держался так, как будто не восемь лет прошли с последней нашей встречи, а пара дней. Он пришел и сказал: «Константин Павлович, вы забыли у меня свои папиросы». Он достал из кармана начатую пачку и вручил мне. Это были папиросы, выпуск которых прекратился перед войной. Он хранил их восемь лет! Пока жив, буду это помнить…

* * *

«Когда мы были молоды, – рассказывал мне Ротов, – мы очень много работали, но и отдыхали весело. Какие вечеринки закатывали! Животы потом болели, но не от съеденного и выпитого, а от того, что смеялись много.

Мы и дачи снимали коллективно. Мне пришлось жить в одной с Ильфом и Петровым. Интересно было наблюдать, как соавторы работают. Они тогда писали свой роман. Рано утром усаживались на террасе и приступали к делу. Иногда между соавторами возникал творческий спор, переходивший в конфликт. Тогда можно было услышать, голос одного из них. К примеру, Ильфа: «Женя, вы дурак!» После этого друзья расходились по своим комнатам и два-три дня не встречались. Потом в один прекрасный день рано утром они, не сговариваясь, являлись на террасу и дружно принимались за работу.

И на курорте собирались, – продолжал Константин Павлович, – целыми компаниями. Однажды в одном санатории очутилось несколько художников и литераторов, москвичи и ленинградцы. И должен был приехать еще один ленинградский литератор. Решили его разыграть.

По приезде ему полагалось явиться к врачу. Он и явился. Только врач был ненастоящий. Эго был отдыхающий, облаченный в белый халат. Знакомы они не были.

– Раздевайтесь, – сказал «врач».

Ленинградец разделся до пояса.

– Нет, все снимайте, – сказал «врач».

Ленинградец удивился, но снял и остальное.

– Положите руки на бедра и сделайте семь приседаний.

Ленинградец сделал.

– Теперь подскоки. Чем выше, тем лучше.

Ленинградец запрыгал. А в это время вся наша компания давилась, сдерживая смех, приникнув к неплотно закрытой двери.

– Достаточно, – сказал «врач», когда вновь прибывший изрядно вспотел. – Теперь вам сделают промывание желудка…