Текст книги "Вредители (СИ)"

Автор книги: Александр Накул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Кимитакэ задумался.

– По-моему, ты говоришь что-то невероятное,― сказал он,― В духе сёгуна Оды Нобунаги. Зачем бить по школе? Она труднодоступна, к ней не выйти с моря, она не стоит на важном перекрёстке. Рядом императорский дворец ― почему тогда по нему не ударить? Или по какому-нибудь из министерств. Здесь нет ни старших офицеров, ни секретных бумаг.

– Потому что это самая престижная школа страны. Да, здесь нет старших офицеров ― но здесь учатся их сыновья. Скандал будет невиданный, и государство может треснуть от него изнутри. Напротив, бить по министерствам сейчас бессмысленно. В министерствах и во дворце давно уже нет никого, только слуги и курьеры изображают бурную жизнь. Все, кто отвечает хоть за что-то, давно уже спрятались ― кто в бункер, кто в главную резиденцию.

– Если так рассуждать, то под угрозой корпус девочек. Мальчики в случае чего будут только рады погеройствовать.

– Но это же не будет атака сорока семи самураев ночью через забор. К тому же, за школой тщательно наблюдают. Танк сюда скрытно не подвезёшь. Противнику придётся действовать тоньше.

– И где же эти наблюдатели?

– Они есть и внутри и снаружи. Наблюдают достаточно хорошо, чтобы никто из учеников ничего не заметил.

– Я не помню, чтобы у нас были какие-то происшествия.

– Потому и не помнишь, что наблюдатели справляются хорошо. Но возникли новые обстоятельства и было решено отправить в школу ещё одного наблюдателя.

– И этот наблюдатель ― ты?

– Верное наблюдение!

– И что ты успел увидеть?

– Ничего особенного. Но случилось кое-что значительное. Я встретил тебя. Человека, который занимается древними, ныне забытыми способами войны. А это куда ценнее простых наблюдений.

– То есть ты думаешь, что диверсант ― это я?

– Наоборот. Я думаю, что ты и есть тот самый человек, который поможет нам вычислить и поймать этого диверсанта.

Кимитакэ почти рассмеялся.

– Послушай, ну это нелепо. Я плохо гожусь в солдаты и совсем не гожусь в боевые маги-каллиграфы. Я знаю и умею совсем немного. Да и это узнал только потому, что меня учил Старый Каллиграф.

– Видимо, непростой человек, этот Старый Каллиграф.

– Господин директор упоминал, что он сын портного. А его красивая печать ― просто псевдоним.

– Ты даже не представляешь, как это сужает круг подозреваемых. Подумай сам: тебя учил человек, которого взяли преподавать каллиграфию в кружке самой престижной школы страны. Я даже больше скажу. С тех пор, как он пропал, замены ему не нашлось…

– Но кто-то же делает всю каллиграфию там, где она ещё нужна! Весь город в вывесках.

– А вот про боевое применение что-то не слышно…

– Я должен вас кое о чём предупредить,― перевёл дыхание Кимитакэ,― Мои знания очень, очень, невероятно ограничены. И они определённо подсказывают мне только одно: я не выдержу битвы с достаточно тренированным магом.

– Так тебе и не надо его побеждать,― ответил Юкио,― Тебе не придётся его побеждать. Тебе будет достаточно помочь нам его вычислить и найти. А подавление потенциальной угрозы ― уже задача императорской армии и флота.

Пластинка закончилась. Игла соскользнула с чёрного диска и в раструбе зашипело, как если бы где-то в недрах патефона проснулась голодная кобра.

12. В чащах юга жил бы цитрус? Да, но фальшивый экземпляр!

Юкио поднялся и прошмыгнул к патефону, обдав лицо холодком. Вернул иглу на начало пластинки, а когда началась музыка, сначала прислушался, наклонив голову, а потом вдруг принялся дирижировать. Он размахивал руками так страстно, что, казалось, ломаная музыка из раструба и правда подчиняется движениям белоснежных перчаток.

Наконец, он успокоился. Пошёл обратно к прежнему месту. Только сейчас Кимитакэ заметил, что тот самый нелепый фонарь в форме Золотого Храма стоит на столе ― и горит достаточно ровно.

Юкио бросил в рот сигарету, другой рукой схватил фонарь. Отработанным движением прикурил от Золотого Храма, а потом оттолкнул ногой раздвижные двери, что вели во мрак ночного сада.

Юкио поднял фонарь над головой и несколько раз закрыл и открыл его ладонью. Потом вернулся и сел, не переставая дымить сигаретой.

Кимитакэ впервые вспомнил, что он ещё не ужинал. Но не мог даже встать ― музыка неумолимо давила на плечи, словно мешок, набитый камнями.

– Сейчас придёт ещё один человек,― сообщил Юкио.

– Он тоже будет меня проверить?

– Нет,― Юкио выпустил едкий дым,― Нужно поработать над её образованием.

В саду затрещали ветки и на пороге показалась подозрительная маленькая тень. Мгновение ― и тень шагнула на свет, превратившись в девочку.

– Ёко-семпай???― только и смог выпалить Кимитакэ.

Ёко Атами бесшумно задвинула створки и комната снова стала походить на тесную коробку. Потом подошла ближе и подсела к столу, как раз напротив Юкио.

– Вот теперь все в сборе,― весела сообщила она.

– Она что, тоже состоит в Стальной Хризантеме?― осведомился Кимитакэ.

– Ты догадлив,― заметил Юкио.

– И какие же у неё сверхъестественные умения?

– Ты мог их не заметить, но не мог не испытать их на себе.

Кимитакэ покопался в памяти, но смог вспомнить только Леви. Человек взрослый и знающий ― но его не пригласили. Видимо, его способности были недостаточны.

А может бы причина в том, что такие дела поручают только подросткам.

– Расскажи нам, что ты умеешь,― сказал Юкио.

– Немногое,― ответил Кимитакэ.

– Мы и хотим знать пределы твоего искусства.

– Мои способности невелики. А пределы искусства каллиграфии скрыты во мраки. Я и правда не знаю всех существ, которые я могу призывать. И тем более не знаю, приходят ли они из других мест, или рождаются прямо под кистью.

– А скажи, можно с помощью каллиграфии уничтожить, к примеру, штат Калифорния?

– Может быть и возможно,― ответил Кимитакэ,― но потребуется лист размером с половину Токио. А главное ― зачем это нужно?

– Да так. пара идеек наметилась… Ты рассказывай, рассказывай, с самого начала.

– Мне придётся рисовать и показывать,― пояснил Кимитакэ и поднялся. Покопался в сундуках и достал стопку бумаги, уцелевшей от дедушки Садаторо. Когда в очередной раз описывали имущество, на неё никто не польстился ― но сейчас, по военному времени, такая плотная бумага для записей государственной важности была настоящим богатством.

За ней последовала шестиугольная губернаторская чернильница из зелёного китайского мрамора. Чернила наполовину засохли, но их удалось разболтать.

– То, что я буду говорить, относится к глубочайшим корням нашей культуры,― начал Кимитакэ,― Иностранцы почти не могут её понять, да и сами японцы мало в таких вещах разбираются. Иногда даже может оказаться, что иностранный исследователь разбирается в этом лучше коренного японца. Но одно дело разбираться ― а другое прикоснуться к корням.

Что касается европейцев ― они, конечно, могут научиться красиво писать иероглифы, но понять этот фундамент далеко не способны. Их почему-то волнует Бог, как он создал этот мир и почему сделал это так плохо. Они даже моего дедушку по этому вопросу искушали. Якобы раз этот Бог нас всех сотворил, то его вмешательство совершенно необходимо, чтобы человек имел шанс на спасение.

А я на это могу возразить, что в записях “Кодзики” перечислено возникновение великого множество богов разной степени значимости ― но нет ни слова о сотворении человека. Люди появляются на её страницах словно сами собой. Возможно, они тоже появились от какого-то божественного брака, просто боги, занятые устранениями безобразий, что учинил Сусаноо, не успели обратить своё внимание.

В этом уникальность нашего национального сознания. Люди страны Ямато подобны богам и не нуждаются, чтобы их спасали!

– Это,― заметил Юкио,― известно и мне. Только я пришёл к пониманию через практику.

– Что до европейцев,― продолжил юный каллиграф,― то они уже вторую тысячу лет не могут перебраться через проблему Бога, который наделил весь мир смыслом, но не сказал каким.

Для наглядности это можно изобразить в виде картины.

Ехал трамвай, далеко-далеко. В конце концов пассажирам стало скучно и они начали спорить:

одни говорят, что выпустить их может только водитель

другие – что водитель может только поворачивать, трамвай двигается за счёт мотора, а дверей не бывает,

третьи – что водитель есть, но найти его нельзя,

четвёртые – что весь трамвай это и есть один огромный мотор,

пятые – что пассажиры тоже часть мотора,

шестые – что при движении по замкнутому маршруту водитель не нужен, а достаточно мотора,

седьмые – что мотор только толкнул трамвай, а дальше он своим ходом,

восьмые – что если ездить по кругу, то и мотор не нужен, достаточно инерции,

девятые – что раз никто ни разу не был за пределами трамвая, то нет смысла делить мир на трамвай и нетрамвай

десятые – что если хочешь понять трамвай, надо проложить через вагон рельсы и пустить ещё один трамвай, можно игрушечный

одиннадцатые – что нет ни мотора, ни водителя, ни трамвая, ни рельс, а все пассажиры – одновременно водители и каждый ведёт трамвай в свою сторону…

– Что-то какая-то чушь получается,― заметила Оно.

– Вот поэтому и нет во мне веры в европейскую философию. Оружие у них хорошее, а мышление никуда не годится. Только и умеют, что слова переставлять.

– Ты хорошо говоришь о скверном оружии наших врагов,― заметил Юкио,― Теперь расскажи про наше, хорошее.

Кимитакэ наморщил лоб, кисть замерла в воздухе.

– Я думаю, мы сможет разобраться в этом вопросе, если посмотрим на невероятно древней символе, который мы, японцы, читаем как “бун” (и ещё другими способами), а китайцы – как “вэнь”. Вот как он выглядит в чистом виде.

И Кимитакэ изобразил: 文.

– На географических картах он обозначает школу, поставленное после названия страны – язык этого государства, вместо со знаком Человек – литератора, вместо со знаком Воздействие – культуру, вместе со знаком Умысел – смысл сказанного, а в женском имени Фумико – что родители были люди литературные и образованные. Как видите все они так или иначе связаны с письмом, украшением, узорчатостью.

Более того, само название классического китайского вэнь-янь есть ничто иное, как вэнь+янь (то есть Вэнь+Слово!). И даже наш классический литературный язык называется бунго (Вэнь+Язык!). Ну и, говоря о твоём тайном увлечении, сама литература – это бун-гаку, Вэнь+Изучение!

Вспомним и ещё одно значение знака Вэнь в нашем языке – Монета!

Согласно классическим комментариям, этот значок произошёл от древнего рисунка, который изображал человека с татуированной, или, возможно, разукрашенной грудью.

Мудрецы древности “беседовали кистью”, без слов, просто писали вопросы и ответы. Они учили, что подлинный язык – узор, а звуки не имеют значения, ведь жители разных провинций произносят одно и то же слово по-разному.

У других народов сохранилось подобное учение об Истинной Речи, на которой невозможно солгать ― ведь каждое слово на ней обозначает некоторый предмет, а если такого предмета нет ― он немедленно возникает. Великий аргентинский исследователь Франсиско Асевадо утверждает, однако, что эта трактовка даже не индоевропейская, а восходит к традиции культуры Укбар, чьи следы обнаружены неподалёку от Армении. Этим объясняется то, что маги Европы произносили заклинания, а маги Китая ― писали. Но это не имеет большого значения ― как все мы знаем из младшей школы, многие иероглифы содержат в себе второй ключ-подсказку, который сообщает, как их примерно читать. Только это чтение существовало, разумеется, в Китае и глубокой древности, так что от этих подсказок мало толку даже самим современным китайцам.

Следует понимать, что современный китайский очень сильно отличается от древнего. Видимо, в этом причина деградации их государства. На страницах “Книги о Дао и Дэ” или “Бесед и суждений” каждый иероглиф выражает целую бездну смыслов. Теперь же требуется целых два, а то и три иероглифа, чтобы перевести на китайский какой-нибудь новомодный термин. Например, вот как пишутся на современном китайском такие актуальные слова, как: гуманизм, порнография, демократия, концлагерь, социализм, геноцид, джаз.

Однако могущество иероглифов по-прежнему весьма велико и в современных языках действует своя вэнь.

Даже представляясь новому человеку, мы, японцы, обычно поясняем, как пишется наше имя. А про того, чьё имя не написано, можно смело сказать словами поэта:

Это было просто слово,

Это был не человек.

Когда император Фу Си изобрёл триграммы, чтобы уловить в сети Вэнь тайну великой Переменчивости и составить Книгу Перемен, он взял за основу созвездия, которые суть Вэнь Неба, и следы птиц и зверей, которые суть Вэнь Земли. Вэнь покрывает шкуры горных тигров, изгибы жертвенного дыма приоткрывают вэнь духов воздуха. В древности гадали так: записывали ответы на черепашьем панцире, а потом бросали в огонь и вэнь трещин возвещал Истину.

Конфуций писал, что именно Культурность (вэнь) уравновешивает Природность (чжи). Но позже, когда государство добралось до самых глухих уголков Поднебесной, обратным к Культурности-Вэнь стали называть Воинственность – У. Ведь ещё во времена династии Чжоу Вэнь-ван был сменён на престоле У-ваном. И уже в те далёкие времена династия Чжоу полагалась на Вэнь – и именно поэтому к ней перешёл мандат неба от династии Шан, что вела записи узелками и полагалась на духов!

В тайных китайских союзах Белого Лотоса (которые, без сомнения, пришли туда из Ямато, и произошли от почтеннейшего Нитирэна-хоси, чьё имя и значит Белый Лотос) различали учение У и учение Вэнь. У ― это алтари для простонародья, где совершали радения и обучали боевым искусствам. Вэнь – алтари для высших посвящённых, где давались тайные наставления по магии и стратегии.

Южные варвары, как водится, всё перепутали. Именно отсюда возникла странная сказка про “Хризантему и Меч”, которые якобы лежат в основе культуры Ямато. Ещё до войны ей пугали штабных генералов и прочих детей. Но разве не объяснил нам Старый Каллиграф, что между У и Вэнь нет ни малейшей разницы? Разве фигуры, которые описывает меч при фехтовании и тело при занятии боевыми искусствами – не Вэнь? Разве письмена, которые приводят в порядок умы и сердца людей в государстве – не У?

Недавние события войны открывают нам и другие смыслы великого знака Вэнь.

Разве не Вэнь узоры кишок в человеческом животе, этом удивительном дворце внутренних органов? И разве не вэнь эти удивительные изгибы на схеме, по которой можно собрать тысячи стандартных радиоприёмников? А водопровод, электрические сети, телеграфные столбы – чем эти системы не вэнь, опутавший всю страну?

Содержит ли хоть один европейский язык настолько же простые и глубокие символы? И как можно после этого сомневаться в превосходстве нашей культуры (нашего Вэнь!) над варварской?

Но сможет ли современный человек, испорченный варварскими влияниями, узреть дракона, изваянного в сердце Вэнь?

Все дела равно ничтожны перед величием Неба, все желания неуместны, если противоречат Воле Императора. А раз так, то, как учил нас мудрейший Ван Янмин, все наши дела одинаково не важны.

– Но если иероглифы настолько сильнее букв ― почему тогда каждое любовное письмо не вызывает взаимности?― осведомилась Оно.― Ему что ― вэнь не хватает?

В ответ каллиграф написал ещё два символа: 字甲.

– Что это может значить?― спросил Кимитакэ.

Ёко прищурилась.

– Как ни посмотри ― какая-то чушь получается,― признала она.

– Это чушь только на нашем языке. На классическом китайском, если верить словарям, это сочетание означает “алфавит” или “набор доступных слов”. Мы, японцы, не заимствовали это слово, потому что в повседневной жизни мы им не пользуемся. А маги и так знают классический китайский язык, им переводить не обязательно. Но присмотритесь внимательно к этому слову.

Но я думаю, не нужно всю жизнь учиться в самой престижной школе страны, чтобы заметить, что первым идёт иероглиф 字, который, среди прочего, означает “слово”. А вторым ― иероглиф 甲, который среди прочего, означает “оружие”.

В языке, как видите, заключены многие истины.

И какой бы жёсткой не была цензура словарей, мы всё равно способны разглядеть в этом сочетании его потаённый, магический смысл. Если переводить его на наш язык, то получится что-то наподобие “словооружие”. То есть написанный знак, который используется для победы в войне и установления мира. Нечто вроде трубы, которая позволяет женской энергии Вэнь перейти в мужскую энергию У, и с помощью мужской энергии У установить женскую энергию Вэнь: культуру, порядок и законопослушность. Или, если говорить ещё проще, это способ войны с применением особого сочетания и начертания знаков. Именно в этом смысл искусства каллиграфии. А вывески борделей, чернильные драконы и стихи для пейзажей ― так, сопутствующие технологии. Как сказал поэт, это просто доспехи, переплавленные на орудия труда.

– Ты можешь это нам показать?― спросила Ёко.

– Показать, значит... Ну, давай попробую.

Кимитакэ взял ещё один лист и написал на нём иероглиф. Потом взял другой лист и написал следующий. Над третьим пришлось задуматься, над четвёртым попотеть. Но пятый был настолько тривиален, что он мог бы написать его с закрытыми глазами.

Кимитакэ подул на листки, убедился, что написанное высохло. Потом свернул их в трубку, как учили. Сделал тем самым ножиком несколько разрезов. Засунул палец ― и вытащил из трубки самый настоящий меч с языками пламени пляшущими возле клинка.

Кимитакэ покачал этим импровизированным мечом, так, чтобы языки пламени собрались в ровное алое сияние.

– Ёко-сэмпай, давай лимон!― скомандовал Юкио.

Девочка печально вздохнула, но лимон из портфеля достала. Это был замечательный гибрид сорта Кабосу, похожий на крошечное жёлтое солнышко. С таким и правда тяжело расставаться.

– В чащах юга жил бы цитрус?― осведомилась у мальчиков Ёко. И сама же ответила:― Да, но фальшивый экземпляр!

– Это какое-то заклинание?― поинтересовался Кимитакэ.

– Этому меня моя русская бабушка научила,― отозвалась девочка,― Что-то вроде этого алфавита-словооружия, только по-русски, наподобие нашей “Ирохи”. Фраза, сама по себе не особенно умная, но зато в ней есть почти все буквы русского алфавита. И несмотря на власть коммунистов, этим цитрусом до сих пор телетайпы проверяют.

– Неплохо, неплохо,― заметил Кимитакэ,― Я всегда догадывался, что русские так и мечтают о реванше.

– Кидай!― внезапно крикнул Юкио.

И Оно-семпай бросила свой лимон.

Команда для Кимитакэ не было. Но руки сами сообразили, что делать.

Взмах сияющим бумажным мечом, короткий всхлип, удар в нос внезапным цитрусовым ароматом ― и вот две половинки разрубленного цитруса звонко падают на стол и катятся по лакированной столешнице, продолжая источать аромат.

– Великолепно,― произнёс Юкио и поймал одну половинку. Принюхался и довольно улыбнулся. А потом сказал:

– Пойдёмте к семье, ужинать и пить чай с лимоном. Надо же это куда-то девать.

За ужином Юкио объяснял отцу, что ставил пластинки, надеясь поднять культурный уровень Кимитакэ и обучить его современной новаторской музыке, беседу о которой очень важно уметь поддержать для карьеры в бюджетном секторе Министерствоа. Отец в ответ постоянно смотрел на уплетавшую рис Ёко и определённо хотел спросить, чему тот собирался обучать его сына, когда пригласил девочку ― но вопрос так и не был задан, а потом семья Кимитакэ пошла спать, а Юкио вызвался проводить Ёко до дома.

Вымотанный лекцией Кимитакэ провалился в сон, словно в погреб, и спал без сновидений, только изредка вздрагивая, когда казалось, что за ним крадутся враги.

А наутро открыл глаза и обнаружил, что Юкио преспокойно спит между ним и братом. Тонкое, алебастрово-светлое лицо в обрамлении чёрных, как лучшие чернила, волос было совершенно невозмутимо, а нос сопел в своём особенно ритме, который неуловимо напоминал ритмы безумного композитора Леверкюна.

13. У адмирала

На следующий день после уроков Кимитакэ сказал младшему брату, чтобы тот ехал домой один. А у него есть ещё пара дел в школе.

– Я даже знаю, что это за дела?― гордо заявил Тиюки.

– И что это за дела?

– Разумеется, свидание.

– И что, ты даже знаешь, с кем?

– Нет. Мне это совершенно не интересно.

Младший, разумеется, ошибался, но не сильно. Предстояло не свидание, а встреча, причём куда более опасная.

Кимитакэ собирался зайти к директору школы и поспрашивать его о Старом Каллиграфе.

Дом директора располагался здесь же, на школьной территории. Его построили в год основания школы, когда страна ещё жила преклонением перед европейской культурой. Причём из всех государств Европы архитектор вдохновился Россией ― возможно, потому, что разбирался в традиционной архитектуре этой страны хуже всего.

Снаружи он напоминал деревянный ящик для снарядов: в два этажа, идеально квадратный и словно сколоченный из совершенно одинаковых коричневых досок. На каждой из сторон ― по четыре совершенно одинаковых прямоугольных окна, высокие и узкие. Даже водосточных труб было ровно четыре, по трубе на каждый из углов.

Дом стоял на территории школы, но утомительно далеко ― между сосновой рощицей и оградой. Поэтому издалека казался неестественно маленьким, словно кукольным.

Кимитакэ стучал с опаской ― говорили, что адмирал слишком устал от ведомственных жилищ и может себе позволить проводить время в особняке где-то поблизости и именно там обитают все его слуги. Но, тем не менее, в ответ раздался знакомый голос ― и пригласил войти.

Школьник думал, что откроет горничная или дворецкий. Но дверь оказалась просто не заперта.

Кимитакэ прошёл через тесный и совершенно пустой коридорчик. Каждый шаг, словно по илистому дну, давался всё труднее, и на пороге кабинета он невольно замер.

В первые годы школой руководили виконты и принцы ― видимо, аристократического происхождения считалось достаточно. Именно к той эпохе относилось правление легендарного генерала графа Ноги ― и такое это было правление, анекдоты про старика ходили до сих пор. Потом, с установлением международного мира, школой руководили крупные деятели естественных наук, отправленных сюда на покой после ректорства в каком-нибудь престижном университете. Когда Кимитакэ начал ходить в школу, он ещё успел застать ту эпоху ― но не успел ей проникнуться.

После инцидента на мосту Марко Поло, той самой искры, из которой разгорелось и охватило всю Азию пламя войны, школой опять стали руководить люди военные. Казалось, вернулись времена старого Ноги ― только на этот раз было вообще не смешно.

Адмирал Номура руководил недолго и вскоре отбыл на какую-то другую дедовскую должность. Его сменил ещё один адмирал ― Яманаси. Этого побаивались даже учителя.

Кимитакэ вдохнул поглубже для смелости и толкнул створку двери. Створка отъехала и он увидел, наконец, адмирала.

Тот сидел в высоком начальственном кресле за огромным, почти в половину комнаты дубовым столом европейской работы.

Это был худой и низкорослый человек с тонкими, словно нарисованными усиками. Ему уже было за пятьдесят, но старость пока не придумала, как к нему подступиться. Одет, как всегда, в похоронно-чёрный костюм, которые сидит на нём идеально, словно униформа офицера флота.

Заметив школьника, адмирал отложил бумаги и ощутимо повеселел.

– Здравствуй, Кимитакэ-кун. Присаживайся и рассказывай, с чем пришёл.

Кресло для посетителей тоже было роскошное, с гнутыми лакированным каркасом и ситцевой обивкой в мелкий цветочек. Такие стоят в поместьях английских лордов.

– Я не ожидал, что вы так быстро вспомните моё имя,― заметил школьник, устраиваясь на непривычно мягком сидении.

– Оно у тебя достаточно редкое. К тому же, приходится помнить всех выпускников, которые достаточно хорошо учатся. Нам же именные серебряные часы в дворцовой канцелярии заказывать… Так с чем ты пришёл?

– Это совсем небольшое дело,― произнёс Кимитакэ,― Мне нужно как-то связаться с нашим бывшим учителем каллиграфии.

– А зачем он тебе? Ты что, боишься разучиться писать?

– Учитель упоминал, что у него хранятся подлинники некоторых работ… скажем так, весьма древних. Возможно, среди них есть образцы, изготовленные сразу после смуты годов Дзёкю, если с датировкой ничего не напутали. И мне кажется, сейчас самое время уговорить его передать рукописи в более надёжное хранилище. Где они смогут пережить войну в безопасности и занять потом достойное место среди наших национальных сокровищ.

Директор посмотрел на бумаги. По его лицу пробежала едва заметная тень отвращения. Потом поднялся, полез в едва заметный лакированный шкафчик из красного дерева и вернулся к столу с бутылкой тёмного стекла и двумя шестигранными стаканами, ― в американском кино из таких пьют виски.

На бутылке не было этикетки ― только инвентарный номер. Адмирал снова уселся в кресло и принялся увлечённо откручивать пробку. Кимитакэ так и не разглядел, откуда взялся штопор ― казалось, директор школы извлёк его прямо из воздуха.

– Это красное сухое вино из муската, его делают в префектуре Ниигата для наших героических подводников,― заметил адмирал,― Его свободная продажа запрещена, не достать даже на чёрном рынке. Однако все документы на его оформление идут через министерство финансов и там застревают. Поэтому вино до подводников не доходит. Ты, я думаю, догадался, где оно застревает. Но не думай, наша школа пока ещё не стала частью министерства. И никогда не станет ― чтобы льготами не делиться.

Красная жидкость хлынула в стаканы.

– А вы часто пьёте с учениками?― поинтересовался Кимитакэ, но стакан взял.

– Только если есть повод,― отозвался адмирал,― А хороших поводов в наше время всё меньше. Поэтому ― кампай!

Терпкое вино было приятным на вкус, но почему-то глоталось тяжело. Организм словно сопротивлялся непривычному ощущению.

– У вас много связей,― заметил школьник,― и на флоте и в армии, и среди придворных, и в министерствах.

– В моём положении этого не избежать. У меня же их дети учаться. Да и сами они здесь учились.

– Получается, и Старый Каллиграф получил своё место не просто так. За ним тоже кто-то стоял?

– Почему ты думаешь, что не за таланты.

– Разве может сын провинциального портного стать нашим учеником?― Кимитакэ выдержал паузу и ответил сам себе:― Вот и я думаю, что не может. Несмотря на любые таланты. Не то, чтобы есть специальное правило. Просто: не положено.

– Ты хорошо усвоил здешние уроки. А так-то его устроили по рекомендации господина Блайса. Был у нас такой британец, учитель английского языка. Ты, наверное, его даже успел его застать.

Кимитакэ прищурил глаза и действительно смог припомнить иностранца, который появлялся всего лишь на паре уроков. Тяжёлое лицо, взгляд, всегда устремлённый куда-то в сторону, и грузное тело в светлом костюме. Он говорил медленно, словно черепаха ползла, и в качестве примера для разбора приводил цитаты из переведённых им сочинений великого мастер дзен Дейтаро Судзуки, которые и на родном языке непросто понять…

– Мы познакомились с ним лет двадцать назад, в Корее.,― продолжал тем временем адмирал,― Он всё искал способа приобщиться к местной культуре. Для начала просто усыновил какого-то корейского мальчика. Я не успел объяснить ему, насколько это плохая идея для исследователя Японии. Потом он стал делать успехи: развёлся с женой, женился на японке и сделал с ней двух дочек. Такой способ постижения культуры явно ему был ближе… Этот мистер Блайс считал меня своим лучшим другом и самой всесторонне развитой личностью, которую он встречал. И даже как-то заявил, что если бы я стал премьер-министром, а почтенный Судзуки ― самым главным буддистским монахом, Япония была бы идеальной страной. Конечно, должности самого главного монаха у нас в стране нет, но эту недоработку недолго исправить. Видимо, и правда во мне было немало того, чем люди вроде него восхищатся. Например, то, что я мог дать ему должность в школе, которая и доход приносит, и оставляет кучу времени на исследования хайку. Или то, что меня вызывают давать советы самому императору.

Как и многие иностранцы, которые смогли зацепиться в предвоенном Токио, он мнил себя единственной связью между императорским двором и посольством своей великой державы. Каждый из них был уверен, что только он способен объяснить по-настоящему, какие цели приследует его великая держава. Но почему-то ни у кого из них не хватило ума понять, что таких советчиков много, очень много.

Он всё время просил меня что-нибудь доложить императору. Например, у него был смелый план прекращения войны. Оказывается, для этого достаточно нанять правильного воспитателя наследнику престола. Воспитатель должен быть во-первых, женщиной, во-вторых, американкой, в-третьих, убеждённой пацифисткой, а по религии ― квакером. Со временем наследник вступит на престол и, вооружённый новым мышлением, найдёт способ прекращения войн.

– По-моему, самое безумное в этом плане то, что он всерьёз в него верил и пытался донести наверх,― заметил Кимитакэ.

– Подчас европейцы способны на идиотизм настолько грандиозный, что жители страны Ямато не могут его даже до конца представить, не то, что понять. Возьмём преследование евреев, которое устроили наши немецкие союзники. Непонятно, какой в этом смысл ― ведь если уничтожить население, кто будет нести всякие тыловые повинности? С кого налог драть и продовольствие выколачивать? Я понимаю, убийство несколько тысяч человек, чтобы запугать сотню тысяч может быть разумной мерой ― но какой смысл убивать вообще всех, даже самых запуганных? Мы предлагали им план по переселению европейских евреев на опустошённые китайские земли под Шанхаем. Но из этого так толком ничего и не вышло, со временем на наши письма просто перестали отвечать. Получается, истребление еврейского народа для Рейха ― вопрос политический и такой же важный, как герб или принцип вождизма. Но почему Я специально спросил об этом американского консула, мистера Снайдера. А он в ответ заявил, что евреи сами виноваты в этих убийствах. Почему? Потому что если бы не было евреев ― некого было бы и убивать! Выходит, дело-то не в немецком народе. Есть что-то у европейцев, что оправдывает такую политику.

– А может быть, этот мистер Снайдер просто придумал отговорку.

– Согласен. И даже больше: придумал отговорку для себя самого! И раз она сработала ― значит, привычна и понятна им. Это для нас она звучит бредово.

– Что-то похожее мой дед говорил про айну.

– Ты не путай дикарей-айну с высокоразвитым азиатским еврейским народом,― сурово заметил директор,― Когда волосатый айну идёт по улице ― его даже дети пугаются. А еврея от европейца на лицо не отличить. Многие из тех, кто попал под волну убийств, удивлялись не меньше тебя и меня ― они уже не знали ни запретов, ни обычаев и успели даже позабыть, что среди их предков были люди еврейской культуры.