Текст книги "Спиноза. Жизнь мудреца"

Автор книги: Александр Фёдоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Спиноза продолжал:

– Даже там, где религия еще не пала так низко, всякие установленные законом рамки для суждений и мыслей представляют большую опасность, так как это ведет к сосредоточению власти в руках духовенства, которое ревниво охраняет свое господство и часто, не довольствуясь осуждением и преследованием людей, мыслящих иначе, разжигает религиозные распри в возмущении против законной государственной власти.

Религия при таких условиях совершенно вырождается, так как вместо страха Божия заступает страх перед духовенством, служители церкви превращаются в грязных и суетных стяжателей, а храмы – в трибуны, на которые ораторы всходят не для того, чтобы поучать народ и наставлять его в добре, но чтобы, подкупая слушателей звонкими фразами, сеять ненависть и вражду к инакомыслящим и бранить разум, уверяя, что он дан природой на погибель человеку.

Философ испытующе взглянул на политика.

– Совершенно с вами согласен, – хмуро кивнул головой великий пенсионарий.

– Именно поэтому, – продолжал Спиноза, – в моем новом сочинении отдел, посвященный богословию, весьма велик по объему, и этому не следует удивляться, принимая во внимание характер нашей эпохи: в наше время религиозные интересы стоят на первом плане, проявляются ли они в форме добровольного усердия верующих или кичливости сановников церкви, поощряемой малодушными и эгоистичными властителями.

– Должен заметить, мой дорогой друг, – подал реплику Ян де Витт, – что ваша историческая заслуга именно в том и состоит, что вы первым обратили на это внимание и подвергаете беспристрастной критике притязания богословия на исключительную и руководящую роль в области умственной жизни. Но удалось ли вам определить, на чем основывает богословие эти свои притязания?

– Разумеется, – невозмутимо ответил Спиноза. – Именно с этого мне и пришлось начать. Прежде всего свои непомерные притязания церковь основывает на авторитете Священного Писания, и значит, оно тоже должно быть подвергнуто критике с точки зрения разума.

8

Великий пенсионарий невольно передернул плечами.

«Как далеко зашел в своей критике этот бесстрашный человек, – подумал он. – Неужели он и в самом деле безбожник, как о том твердят на каждом углу бывшие его единоверцы?»

– Какие же выводы делаете вы из критики Священного Писания? – спросил он, испытывая невольный суеверный страх.

– Мои рассуждения таковы, – спокойно ответил философ. – Все церковники и их приспешники твердят в один голос, что Писание есть слово Божие, что оно учит человека истинному счастью и указывает ему путь к спасению; но в общем никому, кажется, и в голову не приходит согласовать свою жизнь с этими указаниями – и меньше всего самим богословам. Эти господа хлопочут только о том, чтобы выдать собственные измышления за слово Божие, отыскать, хотя бы со всевозможными натяжками, подтверждение своим умствованиям в Писании и поставить их под защиту божественного авторитета.

«Но ведь он абсолютно прав!» – пронеслось в голове у великого пенсионария.

Спиноза между тем продолжал:

– Они пользуются религией как предлогом заставить других думать так же, как думают они. Толкуя Писание, они стараются только доказать свою правоту и победить противников в спорах вместо того, чтобы благоговейно вникать в христианское учение, предписывающее нам совсем не такой образ жизни, какой ведут надменные, одержимые непомерной алчностью наставники веры и большинство их последователей.

Честолюбие и беззаконие их довели до того, что религиозность они видят не столько в соблюдении Божия завета, сколько в защите порядков, установленных людьми, что религия уже не учит людей любви, но раздувает их вражду между собою и поселяет в их сердцах беспощадную ненависть, ложно выдаваемую за ревность о Боге и глубокую преданность вере.

– И это совершеннейшая истина! – невольно вырвалось из уст Яна де Витта.

Но философ будто не услышал его и чеканным слогом, словно отточенным на шлифовальном станке до полнейшей прозрачности, развивал свои мысли дальше:

– Богословам чудятся какие-то необычайно глубокие тайны, будто бы сокрытые в Писании, но, чтобы напасть на след этих тайн и подготовить людей к принятию их, этих последних учат презирать разум и природу и только тому поклоняться, только то чтить, что противно и здравому смыслу, и законам природы.

Существует лишь один выход из лабиринта богословских предрассудков: надо исследовать само Писание, как натуралист исследует природу.

9

Спиноза внезапно закашлялся и прижал к губам носовой платок.

Ян де Витт с тревогой наблюдал за ним. «Да он ведь серьезно болен! – подумал он. – Ну да, его друзья предупреждали меня об этом».

От приступа кашля на глазах Бенедикта выступили слезы. Он взял свой бокал и сделал несколько глотков, чтобы усмирить кашель.

– Вы устали, дорогой друг, – участливо произнес великий пенсионарий. – Быть может, при вашей болезни вам было бы лучше жить в столице, где есть хорошие врачи. Вряд ли в здешнем уединении вы можете рассчитывать на квалифицированную медицинскую помощь.

– Все уже прошло, – с заметной одышкой выговорил Бенедикт. – Мы можем продолжать наши занятия.

– Не лучше ли отложить их до того времени, когда вам станет лучше? – мягко возразил Ян де Витт.

– Нет, дорогой господин де Витт, – кротко улыбнулся Спиноза. Кажется, он дышал уже ровно. – Вы государственный деятель и не обладаете достаточной праздностью, чтобы часто навещать изгнанника. А предмет нашего разговора я нахожу настолько важным, что не хотелось бы прерывать его на середине. О, да ваш бокал уже пуст! Позвольте мне снова наполнить его. И, может быть, желаете выкурить трубочку?

– А табачный дым вам не повредит? – нерешительно произнес великий пенсионарий, которому давно хотелось курить.

– Напротив! Он только успокоит мой кашель.

10

Окутавшись облаком душистого табачного дыма, оба собеседника вернулись к прерванному разговору.

– Итак, вы полагаете, – восстановил его нить правитель Голландской республики, – что Священное Писание подлежит исследованию, как и любой другой письменный текст. В принципе я не нахожу здесь ничего особенно греховного – ведь даже Иисус Христос наиглавнейшей своей заповедью называет ту, которая гласит: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим».

– Вот именно, – кротко улыбнулся Спиноза. – «...и всем разумением твоим». Об этом почему-то часто забывают те, кто внушает пастве своей заповеди Господни.

– Так каким же путем исследуете вы Священное Писание? – спросил Ян де Витт.

– Я полагаю, что использую для этой цели единственно правильный метод, если учесть то, что мы уже говорили с вами об отношении к Писанию, как к любому другому письменному тексту. Правда, мой метод идет прямо вразрез с общепринятым отношением к Библии.

Спиноза глубоко затянулся табачным дымом и продолжал:

– Принято думать, что Священное Писание дошло до нас в чистом и неподдельном виде, что божественное Провидение позаботилось предохранить его от всяких искажений. Из-за этого воздают божественные почести самой Библии как книге, а не содержанию ее, не учениям, которые ведут человека к спасению.

В то же время утверждают, что Библия не может быть понятой при свете простого разума, что для истолкования ее необходимо особое, сверхчеловеческое проникновение. Но кто же может похвалиться таковым?

Толкования тех, кому приписывают эту высокую способность проникновения, поистине не обнаруживают ничего сверхъестественного. Туманность выражений зачастую показывает только, что толкователь сам хорошенько не понимал смысла того места, которое брался разъяснить, и в лучшем случае мы имеем дело с догадками. А это вполне доступно и разуму. Не нужно сверхъестественного освещения, чтобы составить себе правильное мнение, если только человек дает себе труд поразмыслить и проверить свои выводы.

Так же мало правды и в утверждении, будто сверхъестественный дар понимать Писание дан только верующим. Пророки и апостолы проповедовали не только верующим, но и неверующим, и безбожникам, причем, конечно, старались, чтобы эти последние понимали их, а между тем они единственно обращались к природному уму своих слушателей.

Тем не менее, изучая Писание, хотя бы и в естественном освещении, весьма важно не руководствоваться простыми внушениями разума и предвзятыми мнениями, а черпать разъяснения из самой Библии, ибо, если кто-то хочет судить о ней непредубежденно и толковать ее правильно, тот должен сомневаться в собственных предположениях и проверять их снова и снова.

Для правильного толкования Писания на основании его же самого недостаточно разбирать содержание книг по существу. Надо считаться еще и с особенностями языка, на котором они были написаны, с оттенками мысли и способа выражения их составителей.

Все книги как Ветхого, так и Нового завета написаны евреями, поэтому для правильного их понимания существенно важно выяснить себе характер и ход развития еврейского языка. Это относится не только к древним книгам, на нем написанным, но и к новым.

Чрезвычайно затрудняют правильное понимание Библии некоторые особенности еврейского письма. Чтобы добраться до истинного смысла некоторых мест, необходимы многосторонние и тщательные лингвистические исследования, а станут ли тратить время на исследования те, кому нужно только одно: выискать во что бы то ни стало подтверждение своим догматическим предрассудкам?

Тем более не принимают в соображение эти господа, что судьба книг Священного Писания по большей части неизвестна нам, а уж об авторах их, за редким исключением, мы решительно ничего не знаем: не знаем, когда и при каких обстоятельствах были написаны эти книги, почему возникали различные варианты их и сколько именно их уцелело.

Тот, кто подвергает Библию добросовестной критике, непременно должен восстать против одного из главных составных элементов Священного Писания, а именно: своеобразного понимания Бога и вытекающих отсюда ложных представлений о Нем. Венцом этих представлений является вера в чудеса; человеку непременно хочется, чтобы деятельность Божества проявлялась временным или даже полным нарушением естественного порядка вещей, хотя об этом самом порядке тоже говорится, что он установлен или создан Богом.

Бога и природу представляют себе совершенно раздельными и отличными друг от друга силами, из которых одна действует, а другая остается праздною. Неразвитый ум простолюдина нередко дивится чуду там, где он не в силах распознать естественную причину; а иной раз чудеса просто выдумывают для того, чтобы иметь предлог хвастаться особым благоволением к себе Божества.

На что не осмелится невежество и глупость человека, который не имеет здравых понятий ни о Боге, ни о природе, мерит Бога на свой аршин, а о природе судит так узко, что воображает, будто она создана исключительно для него!

В природе, несомненно, происходит многое, чего мы не можем объяснить себе сразу, в чем не можем уловить связи и причинности, но из этого вовсе не следует, что такие явления противоречат ее вечным законам или что Бог создал природу настолько убогой и несовершенной, что она временами нуждается в помощи извне.

В природе нет ничего такого, что не вытекало бы из ее незыблемых и неизменных законов, и слово «чудо» может иметь смысл только как выражение известных взглядов или как символ человеческого невежества.

Многие видят в чудесах особое доказательство бытия Божия и ссылаются при этом на Божественную волю, как будто она может быть изменчивой и зависеть от частностей!

Эта воля достаточно ясно сказывается в бесконечной закономерности природы и незыблемости ее законов, но, конечно, не всякому уму дано сразу постичь это, и менее всего это доступно умам, ослепленным тщеславием и суеверием; а между тем они не страшатся называть разум слепым, а науку суетной.

И наоборот: почитают собственные фантазии, сны и вздорные бредни за ответ Божества. Более того: утверждают, будто Бог неблагосклонен к мудрецам и не открывает своих велений уму человеческому, но предоставляет угадывать их по внутренностям животных, полету птиц и тому подобному; что веления Его начертаны там, а не в душе человеческой.

Доказывать бытие и могущество Божие посредством чудес нелепо уже потому, что дьяволу также приписывают власть творить чудеса, что их творили лжепророки и идолопоклонники, – о чем неоднократно упоминается в Библии и чему те же самые богословы верят как факту.

В природе все повинуется вечным, неизменным и незыблемым законам; чудеса бессильны доказать что бы то ни было по отношению к Божеству, и потому я полагаю, что само Писание подразумевает под Божественными определениями и проявлениями Божественной воли не что иное, как законы самой природы.

Рассказы же о чудесах объясняются просто-напросто тем, что в те непросвещенные времена люди мыслили и воспринимали иначе, а кроме того, присущей большинству людей неспособностью передавать факты без добавлений от себя и приукрашиваний.

Благодаря этому свойству людям часто кажется, что они видят и слышат совсем не то, что они в действительности видят и слышат. Когда же факты превосходят их понимание или когда в деле замешан личный интерес, одно и то же событие в передаче разных лиц легко может превратиться в столько же совершенно различных событий.

Действительные происшествия, о которых повествует Писание, могли происходить только в соответствии с законами природы; все же, что противоречит этим законам или не может быть выведено из них, следует безусловно признать за вставки, внесенные в Писание нечестивыми руками.

На такие речи у защитников веры, требующих благоговейного уважения к каждой букве Писания, всегда находится под рукой готовый ответ: обвинение в безбожии. Им не мешало бы припомнить, что чудеса могут быть только нарушением естественного порядка вещей, раз и навсегда установленного самим Богом, и допускать возможность их – значит сомневаться в непреложности Божественных определений. Но в таком случае можно и во всем сомневаться, а это в конце концов ведет к полному отрицанию Бога, то есть к атеизму.

Ибо только путем разума доступно истинное и чистое познание Бога, и ничто не может быть нелепее желания подчинить этот высший дар, этот божественный светоч мертвым буквам, искаженным человеческой небрежностью, извращенным человеческой низостью. Ничто не может быть нелепее, чем видеть истинное благочестие лишь в недоверии к разуму и собственному суждению и объявлять безбожником всякого, кто сомневается в полной правдивости и надежности тех, через чьи руки прошли книги Священного Писания.

Неужели за веру и религию стоит только тот, кто умышленно знать ничего не хочет и отворачивается от разума? Неужели нет другого способа защищать их?

Разумеется, умственное, интеллектуальное, наиболее совершенное постижение Бога доступно далеко не всем верующим, но лишь немногим избранным. Это редкий и божественный дар, но именно потому ни разум, ни философия не должны делать религию своей прислужницей, ни религия и богословие не должны делать своим слугой разум.

Здесь и лежит граница между богословием и философией – граница, которую ни передвинуть, ни уничтожить нельзя, потому что эти две науки не имеют между собой ничего общего и принадлежат различным областям человеческой деятельности. Одна есть искание истины и знания, доступного лишь избранным; другая же стремится к тому, что безусловно доступно пониманию каждого человека и чем он может руководствоваться в своих поступках.

Ибо религия, или вера, имеет смысл и значение лишь постольку, поскольку она одинаково доступна всем людям и всех охватывает кругом своего влияния. Влияние же это выражается в следующей форме: со стороны Божества – откровением через признанных им учителей веры; со стороны людей – мыслями и поступками, соответствующими указаниям свыше.

Веровать, по моему глубокому убеждению, значит знать о Боге то, без чего немыслимо послушание ему, а также то, что совместимо с этим послушанием.

Если отбросить все случайное, наносное, произвольное и ненужное, мы увидим, что истинная цель Священного Писания и главная идея, красной нитью проходящая через все книги Библии, есть учение о послушании Богу и любви к ближним.

Если Писание дает меру благочестия для образа мыслей и действий, то при этом имеется в виду исключительно послушание или сопротивление, а никак не истинность или ошибочность верований.

Напротив, Писание воздает должное справедливым и благородным поступкам, вытекающим из чистоты сердца, хотя бы совершивший их и не знал Божественного откровения. Потому-то и ценно Священное Писание, потому-то и не иссякает никогда его целительная сила.

Есть люди, способные укрепиться в добродетели, руководствуясь одними лишь указаниями разума, но таких людей сравнительно мало, а между тем согласовать свою жизнь с требованиями добродетели необходимо для блага человечества и в известной степени доступно каждому. Вот почему Божественное откровение является необходимостью.

Тому, что для спасения души или достижения счастья достаточно повиноваться Божиим велениям как закону, хотя бы и не понимая, что они в то же время являются вечными истинами, разум учить не может. Этому учит лишь откровение, ссылаясь на то, что Бог по особой своей милости, – которой мы не можем постичь разумом, – даровал нам возможность достигнуть блаженства путем простого послушания; потому-то Священное Писание и составляет великий источник утешения.

При всем том слово Божие вовсе не заключено в книгах, которым нас обязывают воздавать божеские почести. Они служат лишь средством и орудием к спасению – истинная же религия начертана Богом в сердцах, в самой душе человеческой, и призванным Им учителям, именуемым пророками и апостолами, остается только пробуждать в душах это скрытое знание, указывая на значение его для душевного мира и спокойствия.

Вначале Бог всего явственнее открылся евреям и, как видно из Писания, проявлял по отношению к ним особую заботливость. Благодаря этому в Библии содержится множество указаний и предписаний, имевших целью благоденствие Иудейского царства и с падением его утративших всякий смысл. Правда, сами евреи не хотят соглашаться с этим, продолжают считать себя во веки веков избранным народом и думают, что только среди них восставали истинные пророки, осененные благодатью Божией.

Не говоря уж о том, что сама Библия упоминает об истинных пророках, восстававших среди иноплеменников, что и у других народов встречаются примеры богоугодной жизни, то есть благочестия и чистоты сердца, тогда как евреи нередко изменяли своему Богу и впадали в идолопоклонство.

С появлением Христа положение вещей совершенно изменилось, ибо Он пришел в мир не для одних только иудеев, но для всего рода человеческого.

Произнеся эти слова, философ, вдохновенно излагавший основные положения своего новаторского учения, благоговейно умолк, словно склоняясь перед величием Того, о ком только что упомянул.

11

Пораженный Ян де Витт напряженно всматривался в горящие неземным светом глаза Бенедикта Спинозы. «Нет, вовсе он не безбожник, – подумал великий пенсионарий. – Только истинно верующий способен так произнести земное имя Сына человеческого».

– А что вы можете сказать о Новом завете? – задал он волнующий его вопрос. – К нему тоже применим ваш критический метод?

Спиноза слегка смутился.

– Видите ли, – не слишком решительно произнес он, – оригинал Нового завета написан на греческом, а я недостаточно владею этим языком, чтобы высказываться об этой книге так же обстоятельно, как и о Ветхом завете.

– И все же, – настойчиво продолжал задавать вопросы великий пенсионарий. – Вы ведь составили свое суждение об учении Христа?

Спиноза ненадолго задумался.

– Сущность Божественного учения, – начал он после паузы, подбирая каждое слово, – я вижу не в построенных на нем позже церковных догматах, о которых я как раз не могу составить суждения на том основании, что все они чересчур мудрены и что простому, неизвращенному уму разобраться в них не под силу, так как даже ученые, при самом добросовестном отношении к делу, дают по этому поводу объяснения уклончивые или противоречивые.

Божественность Священного Писания, в моем понимании, основывается исключительно на том, что оно указывает путь к добродетели, а учение об истинном благочестии по необходимости должно быть изложено самым простым и обыкновенным языком, чтобы всем быть понятным и доступным.

Образец такого учения я вижу в Нагорной проповеди, которая, по моему мнению, заключает в себе сущность учения Христа.

Тут я могу сослаться на апостола Павла, который считал, что, как Сын Божий, Христос пришел для всех народов, ибо Бог есть Бог всех народов и ко всем одинаково милостив. Всех без исключения он освободил от рабства перед законом, чтобы отныне они поступали нравственно не по приказанию извне, но по твердому внутреннему убеждению.

Правильно понятое Писание, в чем я уверен, не допускает никакого нарушения справедливости. Оно учит простому послушанию и ничему больше, то есть учит любить и чтить Бога, что также доказывается послушанием.

Послушание же есть не что иное, как любовь к ближнему.

Как говорит апостол Иоанн, «всякий любящий рожден от Бога и знает Бога; кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1 Иоанн. 4, 78).

Таким образом, о вере или неверии можно судить только по делам. Кто рад доказать свое послушание на деле, тот имеет и веру истинную; вера же без дел мертва.

«Что мы пребываем в Боге и Он в нас, – еще раз процитирую Иоанна, – мы узнаем из того, что Он дал нам от духа своего», то есть из того, есть ли у нас любовь.

Укоренить в душе человека любовь к ближним – это и есть вечная и единственная цель Священного Писания. Только посредством любви человек пребывает в Боге и Бог в нем. Только тот приобщился Христу и носит его в своем сердце, чье сердце пламенеет ревностью о Боге и любовью к ближнему.

Свести религию к немногим простым наставлениям, преподанным Христом своим ученикам, было бы, конечно, чрезвычайно желательно, так как это не только разрушило бы всякие религиозные суеверия, но и примирило бы между собой их защитников. Споры о разных религиозных догматах и распри из-за них ведутся еще с апостольских времен, и вся беда состоит в том, что люди примешали к религии свои умозрительные проблемы.

Каждый понимает и формулирует догматы веры по-своему именно для того, чтобы уверовать в них всей душой, чтобы, оставаясь в мире с самим собой, чтить Бога и повиноваться Ему.

Без сомнения, каждый имеет на это полное право, но плохо то, что этот каждый не желает предоставить и другим такой же свободы, что всех, думающих иначе, чем он, будь то даже люди вполне честные и добродетельные, он преследует как врагов Господа и любит лишь своих единомышленников, как избранников Божиих.

Не учения и взгляды определяют достоинство нашей веры, но сила любви, которую мы носим в сердце, и соответствующие ей дела. Если бы одно это служило мерой религиозности, люди везде жили бы в мире и согласии...

12

«Как это справедливо сказано, – подумал Ян де Витт, когда Спиноза закончил пространный ответ на последний заданный великим пенсионарием вопрос. – Именно так и я понимаю веру граждан свободного государства. Но что сам философ думает по поводу роли государства в жизни граждан?»

Словно услышав его не высказанный вслух вопрос, Бенедикт, сделав глубокий вдох, заговорил снова:

– Для государства, которое поставило себе главной задачей доброе согласие между подданными, особенно важно ограничивать проявление своей власти поступками и не простирать ее на мысли, ибо можно человеку приказать или, если потребуется, заставить его силой поступать так, а не иначе, но заставить его мыслить иначе, чем он хочет, – нельзя.

Государство только в том случае удовлетворяет своему назначению, если власть его вполне соответствует правам и законам, которые оно должно соблюдать и поддерживать. Делать же область веры предметом постановлений закона – значит, только поощрять известную форму веры за счет других, а так как это сразу дает большие преимущества известной группе духовных лиц, эта группа начинает оказывать влияние на государственную жизнь и даже грозит опасностью государственному порядку, так как может побуждать к возмущениям свою паству.

Когда политики и парламенты принялись решать вопросы религии, они достигли только того, что вызвали религиозный раскол. Законы и указы, имевшие целью примирить спорящих, не улучшили дела, но лишь обострили отношения, ибо расколы вытекают не из стремления к истине, источнику кротости и снисходительности, но единственно из властолюбия.

Власть государства и правителей складывается из ограничений естественных прав каждой отдельной личности. От природы человек имеет неограниченное право делать все, что он хочет и что ему под силу. Но, хотя такое положение вещей и вполне естественно, оно имеет много дурных сторон, ведет лишь к спорам и борьбе, которых можно избегнуть, если действовать сообща, дружно и подчинить свои действия известным правилам.

С этой целью каждая личность уступает часть своего естественного права государству или его представителям в размере, необходимом для поддержания порядка.

Первым делом государство должно принять меры к нарушителям мира и спокойствия и вообще злоумышленникам, так как, если бы все люди сплошь были вполне честны и миролюбивы, незачем было бы и вводить государственный строй, основанный на силе, то есть на страхе и наказании за сопротивление. Все же то, к чему нельзя побудить ни посулами наград, ни угрозами, лежит вне полномочий правительства и вне его компетенции.

Какими принудительными мерами можно заставить верить, что целое не больше своей части, что тело неограниченно и бесконечно, или заставить усомниться в истинах, осязательных и очевидных для нашего разума?

Высшее право мыслить свободно, хотя бы и о религии, есть прирожденное, неотъемлемое право каждого человека. Тем не менее, в пределах культа и всяких внешних постановлений, государство имеет право голоса и может давать законную силу различным формам религии, которые, однако же, должны быть подчинены государству.

Если в области религии человеку должно быть предоставлено право свободного суждения, тем большей свободой имеет он право пользоваться в области науки, и ничего не может быть нелепее и опаснее вмешательства закона и ограничений извне в области знания. Это порождает одно лишь лицемерие и притворство и ожесточает всех искренних людей, посвятивших свою жизнь неустанному исканию истины. Что такие люди считали справедливым, то и будут считать, как бы ни осуждали это законы; но те, которые добивались и добились осуждения законом известных взглядов, будут держаться за изданные ими постановления как за привилегии, отмена которых грозит опасностью мудрому и справедливому правительству.

Решать теоретические вопросы законами – плохой способ управлять государством, и мудрый правитель должен остерегаться этого, ибо законы, которыми каждому предписывается, во что верить, и воспрещается говорить и писать против того или другого взгляда, в сущности являются лишь уступками ярости и властолюбию тех, кому ненавистны люди свободного образа мыслей, кому хотелось бы всем распоряжаться по произволу, даже религиозным усердием верующих.

Законы же, которые могут быть нарушены только теми, кто по собственному почину служит добродетели и науке, ставят государство в весьма незавидное положение, обязывая его не терпеть у себя людей выдающегося ума.

Изгонять, как преступников, честных граждан только за то, что они думают не заодно с толпой и не хотят лицемерить, – что может быть хуже для государства?

Преследовать, как врагов отчизны, тех, кто мыслит свободно, посылать их на смерть, превращать плаху – место казни и ужаса для злодеев – в трибуну, с которой народу преподаются высокие примеры терпимости и добродетели, к публичному посрамлению государства – что может быть для него гибельней?

Тот, кто сознает себя честным человеком, не боится смерти, как злодей, и не молит о пощаде, ибо сердце его не терзают стыд и раскаяние. Умереть со славой за хорошее дело и за свободу – он вовсе не считает такую смерть наказанием, а скорее честью для себя.

13

Великий пенсионарий не отрывал восхищенного взора от сияющего светом всепроникающего разума лица Спинозы. В нем чувствовалось такое мощное биение умственного пульса, такая грандиозная духовная сила, открыто и неутомимо боровшаяся ради приобретения идеальных благ, полное обладание которыми и составляло предмет стремления и усилий для мыслящего человека, что обаяние его было неотразимо.

– Господин де Спиноза, – сказал он наконец. – Вы настолько покорили меня блеском своего разума и мощью своей убежденности в собственной правоте, что я предприму все усилия к тому, чтобы ваши прежние и будущие труды были опубликованы и получили широчайшее распространение не только в Голландии, но и по всей Европе. Продолжайте ваш самоотверженный труд и ни о чем не беспокойтесь. Пока у власти в Голландии будет стоять Ян де Витт, никто больше не посмеет преследовать вас и запрещать ваши произведения.

– Дай Бог, чтобы во всей Европе у власти оказались просвещенные правители, подобные вам! – взволнованно воскликнул Спиноза. – Тогда людям легче было бы сбросить с себя гнет суеверия и мракобесия.

– Будем надеяться на это и работать для этого, дорогой мой друг, – ответил великий пенсионарий и крепко обнял философа.

14

Когда они расстались, за окнами серел рассвет. Беседа двух великих сынов Голландии незаметно растянулась на всю ночь.

Проводив высокопоставленного гостя, Спиноза возвратился в свою комнату и налил себе бокал бургундского. Так он приветствовал наступившее утро, открывшее перед изгнанником и отшельником новые горизонты.

15

Несколько последующих лет жизни Спиноза неустанно трудился над завершением большой работы, которая стала предметом долгой ночной беседы между ним и великим пенсионарием.

Когда, наконец, работа эта была окончена, философ переселился из Ворбурга в Гаагу.

Сельское уединение как нельзя лучше подходило для кропотливой повседневной работы, требовавшей полной сосредоточенности. Теперь же пришла пора предъявить миру готовые свои труды, а для этого столица была более подходящим местом. Возможно также, что к переезду в большой город побудило Спинозу все слабеющее здоровье и необходимость иметь под рукой медицинскую помощь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ХУЛА И СЛАВА

Глава I

ГААГА

1

В 1670 году, уступая единодушным просьбам своих друзей, Спиноза переселяется в Гаагу.