Текст книги "Мортен, Охвен, Аунуксесса"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

8

Очнулся он, совершенно голый и измазанный кровью на берегу реки. Все происшедшее в памяти не сохранилось, зато исчезла ноющая боль от голода в желудке.

Тело горело, будто после хорошей бани. Молчун с наслаждением вымылся ледяной осенней водой, потом, подумав, нырнул. Вопреки ожиданиям, плавать было как-то дискомфортно. И дело было вовсе не в холоде, он-то как раз бодрил.

Вернувшись в лагерь, он переоделся и с удивлением обнаружил, что двух его друзей по былой дружине нет на своих местах. Занимался мутный осенний рассвет, начал накрапывать невесть откуда взявшийся дождик. Он разбудил торговый народ, порасспрашивал про потерявшихся товарищей, но никто ничего не знал. Только кто-то сказал, что посреди ночи слышал неясный крик то ли волка, то ли медведя. Молчун решил, было, отправиться на поиски, но народ засобирался продолжить путь. К вечеру они планировали добраться до места.

– Сам же ночью караулил обоз! Должен был видеть, куда твои кореша подевались! – укорили его.

Молчун согласно кивнул головой. Про то, что вся ночь у него выпала из памяти, да, вдобавок, он оказался под утро с головы до ног измазанным кровью, он, естественно, ничего не сказал. Может, повздорили они из-за чего-то. Из-за денег, что ли? Вопросы рождались, ответы – нет. К тому же спать хотелось просто ужасающе. Молчун махнул на все рукой и завалился спать: получив расчет, он вернется сюда, чтобы разобраться.

Но, заимев кое-какую наличность, возвращаться он не стал. Двинулся дальше в сторону германских лесов. Если бы кто-нибудь спросил, зачем – ответить бы он не смог. Его гнал инстинкт, потому что где-то здесь, в захолустье, Молчуна ждал невысокий, скорее, даже низкорослый, человек. Весь облик этого человека говорил о недюжинной силе: длинные толстые руки, доходящие чуть ли не до колен, мощные кривые ноги, широкие плечи. Выражение лица было таким притягательным, что люди, попадавшиеся навстречу, уступали ему дорогу, старательно отворачиваясь в сторону. Собаки – так те просто в обморок падали, даже натасканные на волков. Маленькие глаза, глубоко упрятанные под могучими валиками бровей, не имели никакого выражения при любой ситуации. Кроме одного – смерти. Если находился храбрец, который выдерживал взгляд этих глаз, то он, без всякого сомнения, был слепым. Лоб вообще отсутствовал, жесткие, как щетина, черные волосы начинались сразу же над бровями. Короче говоря, внешность полностью соответствовала тупому сукину сыну, как его мог вообразить любой творческий человек. Как бы он был удивлен, если бы ему довелось услышать, что этот неотесанный урод легко может разговаривать на десятке языков, и не может – на дюжине, потому что просто уже не найти собеседников, знающих загадочные ныне слова – все вымерли.

Вот этот вечно мрачный человек и ждал Молчуна на перекрестке дорог, одна из которых вела на заброшенное заросшее кладбище.

Молчун, снова снедаемый болью голода в желудке, решил, было, пройти мимо, но остановился рядом с этим коротышкой. Зачем он это сделал, он бы не объяснил.

– Пришел? – спросил незнакомец.

– А ты ждал? – ответил Молчун.

– Это ты ждал.

– Чего?

– А что позову тебя, дурак!

Молчун сглотнул, но в ссору не полез.

– Стало быть – это ты, – продолжил его собеседник. – Ладно. Придется тебе сказать несколько простых правил, которых следует придерживаться.

– Зачем?

– Чтобы выжить. Хотя, правильнее будет сказать: чтобы не прекратить свое существование.

Молчун ничего не сказал, только смотрел исподлобья. А незнакомец тем временем продолжил:

– Надеюсь, ты помнишь нашу с тобой первую и пока единственную встречу? После того, как вам датчане всыпали, как следует. В лесу ночью, у озера.

В глазах Молчуна отразился вопрос: хоть убей, но этого человека он не видел раньше никогда. Странного волка, неожиданно напавшего на него – он помнит. Больше никого.

– Ну-ка, присмотрись ко мне повнимательнее, – сказал незнакомец и встал под тень здоровенного куста. На улице и так по-осеннему было сумрачно, а теперь, шагнув в темноту, его собеседник, казалось, поглотился мраком. Хотя, глаза были видны хорошо: маленькие злобные красные, как у той твари в лесу. Напрягая свое зрение, Молчун с удивлением заметил, что еле угадываемые контуры человеческой фигуры временами меняются и становятся похожими на… Бог мой, на того монстра, с кем пришлось биться той памятной ночью.

– Да, да, не сомневайся – это я, – коротышка вновь подошел к нему. – Было такое племя на Земле, каждое полнолуние меняло свой облик на несколько ночных часов. Давным-давно. Ловили мы древних людей, которые кутались в шкуры, ели все, что попадало под руку, и отличались от прочего зверья лишь тем, что научились добывать и использовать огонь. Называли они нас саблезубыми тиграми и очень боялись. Года текли, люди распространялись по все Земле, потому что могли размножаться. А мы потихоньку вымирали, потому что такой способностью здесь, в этом мире, не обладали. Некоторых из нас уничтожали, хотя это было очень даже непросто. К чему я тебе все это говорю? Я – оборотень. И ты – теперь тоже, как это ни странно.

– Почему – я? – нисколько не доверяя словам чужака, спросил Молчун.

Незнакомец обошел его вокруг и похлопал по плечу.

– Потому что воин ты хороший, но это к делу не относится. Оборотень, становясь зверем, не умеет миловать. Он только убивает. Чтобы потом съесть. Когда волею судьбы мы встретились на том озере, я был сыт после вашей дурацкой войны, но инстинкт не позволил пройти мимо тебя, когда мы оказались нос к носу. Не льсти себе, я бы тебя все равно убил и сожрал, пусть даже потом мучился от переедания. Но время было на твоей стороне. Близился миг моего обращения в человека, поэтому я не успел расправиться с тобой. Если бы я тебя не приголубил, то остался бы ты обычным человеком, как все. Очень редко мы не добиваем свои жертвы, оставляем их раненными. Не потому, что дело принципа, просто, когда ты зверь, то и мыслишь как зверь. Убиваешь слабых, бежишь от сильных. Вы же – слабые. Люди, я имею в виду. После укуса оборотня человек умирает. Так что для людей теперь ты – труп. Правда, ходячий. Потому что рождается оборотень, а он не принадлежит к миру живых. Ты умер прошлым полнолунием. Как человек. Но потом родился, как оборотень. Если у тебя и была когда-нибудь душа, то теперь о ней можешь не вспоминать. Скоро ты забудешь такие вещи, как совесть, сострадание, жалость и любовь. Ты будешь жить исходя только из своего главного инстинкта – самосохранения. А это, уж поверь мне, очень удобно. Многие люди могли бы завидовать нам.

– Но, чтобы не пропасть, тебе предстоит смириться с некоторыми правилами, без которых ты, вообще-то можешь обойтись, – незнакомец внимательно смотрел Молчуну прямо в глаза. – Если решишь исчезнуть неминуемо и безвозвратно. Итак, твой выбор?

Молчун не верил говорившему ни на грош, но что-то заставляло его не уйти, не перебивать, не броситься на него с мечом.

– Чего-то я не помню, чтобы умирал, а потом возрождался снова. Или перед этим мне кто-нибудь по башке здорово приложился? – разразился он рекордной для него по количеству слов фразе.

– Ты и не мог ничего помнить. Еще не скоро наступит та лунная ночь, которая следующим утром сохранится полностью в твоих воспоминаниях. Разве это важно?

Молчун только пожал плечами.

– Слушай же сюда, сын шакала! – вздохнул незнакомец.

Это было уже оскорблением. Или еще пока не было?

Коротышка внимательно наблюдал за ним.

– Правильно, научись контролировать себя, когда разговариваешь с перворожденным. Итак, продолжим.

Он сделал небольшую паузу и начал расхаживать взад-вперед, как петух перед курами.

– Перед полнолунием найди обязательно укромное место, где тебя никто ни при каких обстоятельствах не увидит. Например, старое заброшенное кладбище. До восхода луны скинь всю свою одежду – иначе порвешь. Помни, что первое время, обернувшись зверем, будешь с непривычки очень туго соображать. Поэтому заранее найди то место, откуда сможешь выдернуть жертву без лишней беготни, возни и драки. Чтобы дожить до следующего полнолуния тебе обязательно нужно будет кого-нибудь сожрать. Лучше всего человека, или двух. Тогда голод будет не так сильно донимать. В отсутствие людей, можно, конечно, валить и животных. Тех, что покрупнее. Но они не так питательны. Поэтому перед следующей кормежкой у тебя сил будет ровно столько, чтобы лежать где-нибудь в логове и кручиниться от недоедания. Боль будет гораздо сильнее, чем сейчас, но тоже не смертельная. В человеческом обличье ты можешь питаться, чем хочешь, но чем ближе к ночи перевоплощения, тем противнее тебе будет есть: тебе надо будет накормить того зверя, который в тебе пробуждается. Кстати, необходимо пользоваться благовониями, а то смердит от тебя, как от двухдневного трупа. Все очень просто: пожрав ночью, ты восполняешь силы, но чем дальше от нее (ночи), тем слабее становишься. Однажды умерев, все твое человеческое естество будет упорно цепляться за смерть, то есть начнет планомерно разлагаться. И тем сильнее, чем слабее будешь ты. Можно как-то выдержать без еды два полнолуния, но больше – вряд ли. Мясо у тебя отвалится от костей, и ты не сможешь перевоплотиться. И – прощай молодость. Поэтому, даже если ты до этого хорошо перекусил, то к следующему циклу хоть какой слабый, но запах будет. Пока не поешь. Но жить-то нам приходится среди людей. А зачем их лишний раз травмировать понапрасну?

– И последнее: что может тебе причинить вред, несовместимый с дальнейшим существованием. Кроме, голода, об этом мы уже говорили. Любая рана на тебе заживет, не переживай. Если ее не нанесли серебряным оружием или осиновым колом. Природа у этих веществ одинакова, вот и ранят они одинаково жестко. Ты сдохнешь, если пробьют тебе голову стрелой с серебряным наконечником и воткнут в сердце осиновый кол. Если промажут, и тебе удастся улизнуть, то заживать эти раны будут долго и трудно, как у обычного человека. Также избегай быстрой воды: ручьев, горных речек, родников. Такая вода может вымыть из тебя все звериное. А так как человеческое в тебе держится лишь только благодаря зверю, то мясо быстренько отделится от костей и так далее. Ну, ты понял, как при голоде.

Молчун внимал рассуждения незнакомца, как проповедь, интересную, познавательную, но бестолковую. Зачем ему все это? Он не монстр, он просто чем-то заболел. Но это пройдет.

– Вопросы есть? Давай быстрее, а то задержался я тут с тобой, – поинтересовался коротышка.

– Откуда ты взялся? – спросил Молчун.

– Моя родина в этом мире – земля Маа. Была она давным-давно. Была, да сплыла – раскололась. Все?

– Все, – сказал воин.

– Ну, тогда – прощай! Учти, что я тебе сказал. Выживешь – оценишь. Сгинешь – все оборотни это сразу узнают. Специально мстить не будут, но при удобном случае поквитаются за тебя. Мы, перворожденные, высоко ценим всю нашу породу. Не так уж нас много осталось. Пока! Бывай здоров и удачной охоты!

Молчун смотрел в спину удалявшемуся коротышке и размышлял: а не порадовать ли того хорошим внезапным ударом по голове? Тот, словно, угадав, что былой собеседник думает сейчас о нем, вдруг повернулся:

– Кстати, там по дороге не так уж далеко захудалая деревушка. Домик стоит на отшибе, где живут два братца-акробатца. Они – вроде, как изгои. Рекомендую. Кроме того – перворожденные гораздо сильнее любого оборотня из аборигенов, на нас и законы другие. Это – чтобы ты знал свое место.

И ушел, а Молчун, разохотившись драться, взялся за ноющий живот и пошел вглубь кладбища: стало совсем темно. Он решил переночевать это дело на более-менее цельной могильной плите, страхи перед нежитью перестали быть страшными. Он даже не подумал, что выбирать ночлег на погосте, пусть и заброшенном – не очень нормально. Просто укутался в плащ на ровной плите и закрыл глаза.

Совсем скоро он внезапно проснулся. Что-то было нехорошо. Тело все горело, как в адском огне. Он лихорадочно сорвал с себя одежду и посмотрел на небо: сквозь густой кисель облаков даже намека на луну не было.

Он вновь посмотрел вокруг, не удивляясь обретенному не так давно ночному зрению, и вдруг обнаружил, что лицо, руки и грудь – все в крови. Странно, никаких ран он не ощущал, да и вообще чувствовал себя прекрасно: живот, только что донимавший его, теперь абсолютно не беспокоил. Неожиданно он осознал: ОН СЫТ! От этого открытия его бросило в пот, несмотря на то, что тело все так же продолжало гореть. Молчун вскочил на ноги, обтерся кое-как выдранным из могилы мхом, оделся и поспешил прочь. Ему было страшно даже думать о том, что произошло, потому что теперь он был уверен, что с того мига, как он проснулся посреди ночи, до этого момента прошло несколько часов: уже вовсю занимался неуверенный осенний рассвет.

Пока он шел, держа путь по дороге, приведшей его сюда, в памяти неожиданно расцветали картины, одна краше другой, словно бы увиденные им через чужие глаза.

Вот кривобокий дом, стоящий наособицу от других. Вот дверь, слетевшая с петель. Вот поднявшийся с лавки испуганный человек, не успевший даже закричать, потому что с его перекушенной шеи голова отвалилась и глухо стукнулась об утрамбованный земляной пол. Вот другой человек, появившийся с топором в руках, и на его лице играет улыбка. Эта улыбка так и не исчезла, даже когда грудная клетка его раскрылась, как диковинный цветок, и там, в глубине, продолжало пульсировать сердце.

Больше ничего Молчун не помнил.

Превозмогая желание спать, он добрался до первого городишки, не останавливаясь на отдых. Нашел постоялый двор и заказал хозяину комнату, чтобы никто не беспокоил, горячую воду в корыте по пробуждению, гору жареного мяса с кровью и много браги.

– Может быть, пожелаете что-то еще, для тела? – вкрадчиво поинтересовался хозяин, когда Молчун выложил перед ним из тугого кошелька плату за сутки.

– Может быть, – кивнул головой воин и поднялся к себе.

Хозяйская собака, вздыбив шерсть на холке, заползла под сарай и просидела там все время, пока Молчун сутки отсыпался, а потом несколько часов ел, пил и развлекался.

Решение пришло само по себе, когда он ушел из этого городка. Приходилось передвигаться исключительно пешком, потому что лошади, как и собаки, стали к нему относиться довольно скверно. Вот тогда он и решил, что ему надо двигать домой, к родному пепелищу. Там устроить себе уединенное логово. Впрочем, не логово – дом. Пусть он и становится временами зверем, но дом ему нужен человеческий.

Но перед этим неплохо бы запастись кое какими средствами к существованию. Вот и стал он, медленно двигаться к узкому проливу, который соединяет Данию с прочим миром, не гнушаясь никаким заработком: был он и охранником, был он и разбойником. Но всегда один и всегда имел возможность в полнолуние кормить своего зверя. Урок коротышки оказался полезным, а сам Молчун оказался прилежным учеником. Теперь он помнил практически все из своего подлунного действа, и это уже нисколько не смущало.

9

Спустя несколько лет он ранним летом пришел на поляну, где мрачным памятником стояли ветхие стены охотничьего дома, ставшие свидетелями гибели родных ему людей.

 
– На земле бушуют травы,
Облака плывут кудрявы.
И одно, вон то, что справа – это я.
Это я, и нам не надо славы.
Мне и тем, плывущим рядом.
Нам бы жить – и вся награда.
Но нельзя. (В. Егоров)
 

Молчун заплакал, проговорив эти слова. Как бы ему хотелось, чтобы те проклятые датчане тем злополучным днем прошли бы мимо! Он зашел внутрь дома, присел в углу на землю и то ли задремал, то ли отключился от реальности. Теперь, сидя здесь, он слышал, как переговариваются тени некогда знакомых ему людей, мог различать даже по голосу, кто говорит. Слезы катились по его совсем недетскому лицу, когда он узнавал голос мамы.

Он их слышит, наверно, потому, что и сам теперь не принадлежит к миру живых. Но вот они его услышать не могут, как бы он ни старался шептать их имена. Они – это часть прошлого. А он, Молчун, каким бы он ни был – настоящее. Не пересечься им никак.

Перед приходом сюда он плотно перекусил каким-то оборванцем посреди леса задумавшим переночевать у костра. Может, это был беглый раб, а, может быть, бедняга – промысловик. Какая разница! Зато теперь у Молчуна было достаточно времени, чтобы обойти окрестности, продумать, каким образом можно здесь выжить, оставаясь незамеченным для людей. Очень не хотелось беспокоить земляков.

Он обошел все ближайшие деревни, отмечая расположение жилищ и сараев для скота. Навестил также пастбища, где нагуливала молоко домашняя скотина. Все это приходилось делать крайне осторожно, потому как встреча с кем бы то ни было грозила ему неприятностями. Особенно остерегался он собак-пастухов.

Но однажды, забравшись на старую узловатую сосну, чтобы осмотреться вдоль реки, он почувствовал внезапный страх. Просто физически он ощутил исходящую откуда-то с берега угрозу, в которой угадывалась непереносимая боль его соплеменника, испытанную перед окончательной смертью. Это было настолько жутко, что он застонал, завыл в голос перед тем, как кулем полетел вниз, не в силах больше держаться. Зверь, дремавший в человеческом обличье, в ужасе проснулся, чуть не переломав шею от удара оземь своей людской оболочке.

Бежать! Надо бежать отсюда, из этих опасных мест, уносить подобру-поздорову голову свою неприкаянную!

И Молчун побежал. Не сделал даже крюк, чтобы зайти в ветхий лесной дом взять пожитки. Молодой зверь, просыпавшийся в нем раз в месяц, запаниковал и в испуге гнал своего хозяина прочь от ужасных мучений, застывших неведомо в чем. Так он дошел до самой Свеи, где требовалось слегка подкрепиться. Для Молчуна это уже не было сколь-нибудь сильной проблемой: одинокие путники, разбойный люд – да мало ли кого можно было затрепать, без риска быть обнаруженным. Страх прошел, уступив место человеческой любознательности – что это было? Да, к тому же, почему-то хотелось вернуться «домой».

И однажды Молчун решился. Он старательно собрал все необходимое, на его взгляд, чтобы обустроиться до зимы в лесном доме. Холод его не пугал, главное – чтобы еду можно было добывать вовремя, да дождь сквозь худую крышу на голову не лил. Про загадочную ужасную вещь он старался не думать. К тому же он решил попробовать, что значит «стать вегетарианцем», то есть, исключить из рациона человечину и перейти временно на подножный корм: коров, баранов, оленей. Если это ему удастся, то можно решить проблему с возвращением к людям, поселиться где-нибудь на отшибе, завести скотину на прокорм, жить нормально.

Его возвращение прошло незаметным, работа по благоустройству пристанища потребовала времени больше, нежели он предполагал. Зато в полнолуние он легко добыл себе из загонов пару баранов и до отказа набил свой желудок. Поутру былое чувство голода почти пропало. Только где-то в глубине оставалось желание чего-нибудь еще перекусить. Но он решил, что это дело привычки, поэтому не стал беспокоиться.

К следующему полнолунию Молчун пришел в плачевном состоянии: голод выворачивал внутренности. Но это не давало повода для беспокойства, думал он. Главное – желание и сила воли. Однако, перекусив коровой до полного насыщения, утром он с беспокойством обнаружил, что есть все равно хочется. Но характер заставлял терпеть.

Перед последующим восходом луны Молчун уже просто лежал в своей берлоге, стиснув зубы. Голод вытеснил из головы все мысли, сила воли куда-то пристыжено задевалась. И снова, как бред, откуда-то пришло это чувство чужого страдания и угрозы ему самому.

Он встал, держась обеими руками за живот, словно тот мог нечаянно выпасть, и пошел по направлению, откуда шла волна ужаса. Молчун, подавив в себе животную панику, шатаясь, брел, чтобы узнать причину.

Но не дошел – все пропало, осталась только сосущая боль пустого желудка. В ярости он взвыл, решив, было, пройти дальше, но потом передумал: сегодня ночью он сможет гораздо быстрее добраться до истока этой угрозы.

10.

На следующее утро Молчун лежал на покрытом лапником полу хижины в полузабытьи. Ему повезло, что, удирая с того несчастного берега реки, случайно натолкнулся на большое дикое животное, которое без раздумий и разбирательств ошеломил переламыванием хребта и сожрал. Если бы не эта возможность, то силы бы, наверно, давно покинули его. Сколько, говорил коротышка, можно прожить, не питаясь?

Между ног слабо пульсировала, затихая, боль. Проклятая собака! Нашла же куда вцепиться! Но не эта травма его сейчас беспокоила – она-то как раз заживет со временем, отрастет, что положено, лучше прежнего. Еле удалось успокоить кровь, сочившуюся с раны, которая осталась вместо уха. Здесь все обстояло гораздо хуже.

Теперь Молчун знал, что вызывало такую волну ужаса и боли – меч. Возможно, он сделан из серебра, как предупреждал коротышка. Но было в нем еще что-то, как последний крик нестерпимой боли, навеки застывший в этом металле и от этого продолжающий терзать слух всякого, кто может слышать. А Молчун слышать как раз мог, хоть и не испытывал от этого радости. Надо было убивать этого мальчишку, только вот собака оказалась некстати.

Молчун лежал, скрючившись, и слабо скулил. Слезы текли по его лицу. Он снова слышал голоса из прошлого. «Потерпи, сынок, все пройдет», – прошептал ему на ухо мамин голос. Молчун давился слезами: «Мама, ведь нет у меня уха и никогда больше не будет. Как же ты можешь мне в него шептать?» «Сынок, сынок! Тебе следовало тогда убежать дальше!» – укоризненно шептал родной голос. «Но ведь я убежал! Они меня не догнали!» «Дурачок! Тебя они не догнали, тебя настигла ненависть! С ненавистью жить нельзя», – ласково говорила мама. «Мама! Я же мстил за вас! Они мне заплатили сполна!» «Мой маленький зайчонок! Ты душу свою потерял в ненависти!» «Что же делать, мама?» «Лежи, сынок, выздоравливай! Скоро все кончится!»

И Молчун проваливался в забытье, чтобы, приходя в себя на некоторое время, думать: что делать дальше? Разговоры теней уже не отвлекали. Он искал вариант выхода.

План сложился сам собой, едва только он задался вопросом: кто виноват? Конечно же, проклятый коротышка! «Перворожденный, так его и разэтак!» С ним, безусловно, нужно посчитаться. А лучше всего – убить напрочь, чтоб тот не смог отлежаться где-нибудь и продолжать творить свои дела. Для этого нужен меч. Тот самый клинок, что был в руках у мальчишки. Поэтому его тоже придется валить. Впрочем, его нужно просто по жизни уничтожить. Отрубленное ухо должно быть отмщено. Сначала этого парня необходимо найти, а для этого нужны силы. На вегетарианской пище бодрости не напастись, значит, пора завязывать с диетическим питанием.

Впервые Молчун заснул спокойно, если, конечно, не считать того, что голод – не тетка. И даже не дядька. Голод – брат. Его никогда не забываешь, с ним считаешься, заботишься, а в ответ – одни беспокойства.

Последующие дни до полнолуния были заняты подготовкой к акции возмездия: «Ухо за ухо». Молчун выяснил для себя, где находятся ближайшие поселения, в одном из которых, без сомнения, доживал последние дни обладатель дивного меча, выкопал в лесу яму, куда планировал закопать недоеденные останки грядущего ночного пира. Вероятнее всего пропавшего человека будут искать, надо сделать все возможное, чтобы поиски не увенчались успехом. Также он делал и расставлял ловушки на зверей, чтобы было чем питаться в человеческом своем обличье. Зайцы попадались регулярно, над ними даже не всегда успевали поглумиться местные грызуны. Молчун заготавливал тушки впрок. Попробовал, было, с голодухи съесть самого свежего прямо живьем, запивая кровью, но ничего, кроме рвотных позывов не добился. Надо терпеть! Осталось всего несколько дней.

На охоту он отправился еще в сумерках: решил осмотреться, пока звериные инстинкты не взяли верх над здравым рассудком. В деревню соваться было опасно: хижины располагались довольно близко друг к другу, могли поднять тревогу, не дав ему уйти. К тому же по периметру селения располагались посты с викингами на стороже. В межсезонье они с удвоенной энергией стерегли покой, отрабатывая еду. Коротали, так сказать, время до очередного похода.

Придется брать стражника. Навряд ли он весь внимание – отбывает свой долг, скорее всего. Повезет – не хватятся долго. В любом случае, можно рассчитывать на то, что искать устремятся лишь только с рассветом: чего толку бегать по лесу в кромешной темноте? Так, по ближайшим кустам пошарятся с факелами – и будут ждать восхода. Если не поднимут тревогу во время его, Молчуна, нападения.

Но все прошло гладко: викинг даже не мяукнул, когда удар могучей лапы в прыжке свернул ему шею, чуть не оторвав голову напрочь. Шапка с нашитыми железными полосами улетела в темноту, а викинг осел на непромерзшую еще, мокрую землю. Пока был живым, он, отложив копье, усердно ковырялся у себя в заду: поправлял одежду, что ли? Оборотень, наблюдавший за ним из кустов, бесшумно пошел на сближение. Перед самим решающим прыжком викинг что-то почувствовал, наверно. Он поднял голову и встретился взглядом с горящими красными глазами голодного зверя. Стражнику хватило времени только прошептать: «Мама!» и умереть, получив удар, каким по силе никто из смертных похвастаться не мог.

Утром, конечно, собрали собак, обеспечили их людьми и пошли искать пропавшего викинга. Обнаружили слетевшую шапку, чуть дальше в лесу обрывки одежды и следы крови – здесь оборотень утолял свой первый голод, сожрав сердце с внутренностями. Также нашли следы лап громадного волка. И больше ничего – собаки наотрез отказывались идти по следу зверя, поджимая хвосты и кокетливо поглядывая на людей. Лучшие следопыты прошли по редким отпечаткам в грязи до реки, где путь странного волка обрывался, хоть и старательно проверили берега на пятьсот шагов вперед и назад от последнего следа перед водой. Человек пропал практически бесследно. На том и остановились.

А Молчун в это время уже сладко спал, убаюканный голосами из прошлого, в заброшенной избушке посреди леса. Впервые за последнее время он был сыт. «Эх, сынок, сынок», – горечь угадывалась в шепоте матери. Но Молчун уже спал.

Он проспал два дня и две ночи и, когда вышел из лесного дома то, прислушавшись к себе, обнаружил, что бодр, как никогда. Отрубленное ухо зарубцевалось, между ног восстановилась былая красота. Можно было идти на поиски мальчишки.

В выбранное селение он прошел мимо скучающего стражника: бородатого викинга – брата-близнеца переваренного зверем.

– Кто таков? – сурово поинтересовался тот и перехватил для уверенности копье.

– Путник.

– Чего ищешь, путник?

– Свою долю!

– Ах, ну тогда давай я тебе меч твой перевяжу, чтобы поиски у тебя буйством и непотребством не кончились!

И не дожидаясь ответа, протянул руку за мечом, висевшим у Молчуна за плечами. Тот, не противясь, отдал.

Стражник перехватил меч и ножны красной ленточкой, туго затянул на рукояти и для пущей важности залил узел воском. Дождавшись, когда воск остынет, шлепнул сверху подобие печати. Сверху. Вдобавок, натянул облезлый холщовый мешочек – чтоб печатка не повредилась.

– Вот теперь порядок, можешь идти. Да смотри – не балуй!

Молчун пошел, было, да остановился:

– Что за строгости такие?

– А ты не знаешь! – стражник ухмыльнулся, порадовавшись случайному развлечению во время рутинной службы. – Несколько дней назад пропал у нас человек. Вот тоже, как я, стоял себе на посту – и канул. Искали, искали, да где там! Только обрывки одежды да пятна крови нашли. Был человек – да нету! А у нас тут завтра осеннее торжище начинается. Много всякого народу торговать соберется. Люди-то разные бывают! Вот мы и блюдем, чтоб все было в порядке. Проверяем, если кто оружием печать повредит – лихой человек, значит. Пытать того железом – и в воду. Глядишь, кто сознается, куда подевали нашего дружинника.

– Сурово!

– А ты думал! Ну, ладно, бывай! Не положено нам на посту разговаривать.

– Погоди! Пригласил меня на торг человек один, коз он тут у реки пас. У него еще пес такой здоровенный. Как бы мне его найти?

– Охвен, что ли?

Молчун только покивал головой.

– Да, говорят, хороший пес у него был. Да задрали его недавно волки. Ты, поди, собаку себе высматриваешь?

– Точно.

Стражник объяснил, где живет этот Охвен. Молчун не придал значения, что не должны стражники знать каких-то там мальчишек, к тому же козлопасов. Просто решил, что удача ему улыбнулась, и пошел осматриваться. Нужного ему человека он, конечно, не увидел, но зато старательно запомнил все пути входа-выхода. Возвращаться обратно не стал. Завтра, на торге, поспрашивает еще, маскируясь интересом к собаке. Ну а потом, разузнав все возможное, можно вернуться к себе и старательно обдумать предстоящее дело. С такой мыслью он подошел к постоялому двору.

Следующий день принес ему много полезных сведений, в голове даже начали вырисовываться детали будущего дела. Он, погруженный в свои мысли, проходил мимо торговых рядов, где оживленно спорил за цену и качество возбужденный народ. Теперь нужно было только задать кому-нибудь словоохотливому несколько вопросов, как вдруг на него налетел молодой бугай.

– Куда прешь, раззява! – выругался тот, обдав перегаром.

– Дай пройти! – ответил Молчун.

Но Бэсан, изрядно принявший на грудь браги, внутренне порадовался: незнакомец немогучего сложения в нелепой шапке, надвинутой на самое ухо. Бэсан выпятил вперед нижнюю челюсть, предвкушая, что сейчас потреплет как следует этого человечишку. Разговаривать и угрожать он не собирался, внезапность – вот лучшее средство не потерпеть неудачу.

Бэсан, почти без замаха, ударил правой рукой. Вес у него был изрядный, рост – тоже. Поэтому попадание в голову, а именно туда Бэсан и метился, должно было вызвать у оппонента кратковременное или долговременное отключение от реальности. Вот тогда можно было уже, ничего не опасаясь, попинать ногами, пока не начнут кричать в толпе самые испуганные. А еще лучше – сорвать печатку с меча. То-то стражники позднее повеселятся!

Но, к своему удивлению, Бэсан промазал. Нет, все было правильно, но в самый последний момент незнакомец успешно уклонился, словно такое внезапное нападение для него было совсем не в диковинку. Только слетела с головы наземь шапка, задетая кулаком.

– Но ты, одноухий! – обиженно взревел Бэсан и осел на землю, прислонившись спиной к чьему-то лотку.

Никто, в том числе и сам Бэсан, не увидели ответного выпада Молчуна. А он, разозлившийся на этого недомерка, очень быстро ударил в переносицу, за долю мига до удара сложив пальцы в кулак. Бэсана такой щелбан привел в состояние крайнего потрясения: небо вспыхнуло мириадами звезд и потом погасло. Надолго.