Текст книги "Проект «Сколково. Хронотуризм». Книга 2"
Автор книги: Александр Логачев
Соавторы: Татьяна Михайлова,Кирилл Кириллов
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Внизу грохнула, открываясь, задняя дверь последнего вагона. В открытом тамбуре под ним послышались команды на чешском. Какое-то шуршание, едва слышное за шумом идущего поезда. Андрей обернулся, вытащил наган, с трудом удерживая рукоять промерзшими пальцами. Взвел курок. Лег на крышу, пошире расставив ноги.
Над краем крыши появилась голова в маленькой папахе-пирожке. Выбивающиеся из-под нее черные как смоль волосы. Черные глаза. Роскошные усы. Губы под ними распахнулись в беззвучном крике, завидев направленное в лоб дуло револьвера.
Андрей нажал спуск. Выстрела не последовало. Голова юркнула вниз. Андрей зачем-то еще раз нажал триггер, уже сильнее.
От грохота выстрела заложило уши. Во рту появился противный привкус пороховой гари. Снизу раздался ответный выстрел, железо перед лицом Андрея раскрылось розочкой с рваными краями. Щеку опалило горячим воздухом. Он дернулся в сторону, как раз вовремя, чтоб не получить пулю в горло. Третий выстрел проделал в крыше отверстие величиной с кулак ребенка где-то у его ног. Стихло. Изнутри, сквозь проделанные дырки, послышались крики. Кто-то не хотел, чтоб крышу вагона превращали в решето.
Внизу опять хлопнула дверь, над скатом появилась огромная рука, сжимающая маленький автоматический пистолет. Веером выпустила обойму. Пули прошли над вжавшимся в жесть Андреем. Он выстрелил в ответ, метя в пальцы, но рука уже успела исчезнуть. На краю, куда попала пуля из его нагана, образовалась дыра с острыми краями в ореоле высеченных латунной рубашкой пули искр.
Выходя со станции, поезд набирал ход, кренясь в повороте. Андрей поехал животом по скользкому металлу, ноги опасно свесились за край. Еще немного, и скорость станет такой, что с поезда уже не спрыгнуть. Где-то он читал, что максимально допустимый предел – сорок километров в час, потом лепешка или каша.
Рука с пистолетом высунулась снова, веером рассыпав свинцовый град. Под его прикрытием над краем появился человек с карабином. Почти не целясь он выстрелил в распластавшегося на крыше Андрея. Пуля снесла крышку вентиляционной трубы. Он несколько раз выстрелил в ответ. Наугад. Скорее всего, не попал. Велик был искус выпустить еще несколько зарядов, чтоб напугать и остановить преследователей, но у него в барабане их оставалось раз-два и обчелся, а они-то вполне могли себе позволить такой размен. Не зря все-таки только офицерские наганы стреляли самовзводом, в солдатских же каждый раз приходилось взводить курок. Не так удобно, зато экономно.
Мимо пролетел последний фонарь станции, поезд въехал в густой мрачный лес. Андрей развернулся на животе и пополз к началу вагона, стуча по крыше локтями и коленями. Вслед раздалось несколько выстрелов. Он добрался до края, глянул вниз. Зажмурился от вида грохочущей сцепки, под которой стремительно пролетали шпалы. Убедившись что в открытом тамбуре нет часового, цепляясь пальцами за край, спустился вниз, пробуя подошвой каждый шаг. Перелез, закинул ногу на бортик ограждения, вцепился в край, подтянулся, закинул ногу, перевалился, оказался на крыше другого вагона. Замер, выравнивая дыхание и прислушиваясь к боли в натруженных пальцах. Да, еще пару раз, и он выдохнется окончательно. А может, в следующий раз прыгнуть с разбега? В кино-то люди легко это делают, а тут? Почти два метра над грохочущей железом сцепкой. Против движения. Блин.
Под ним хлопнула дверь. Послышались голоса. Похоже, чехи сообразили, куда он делся. Сейчас, наверное, устроят ему полноценную облаву. Хорошо, что они думают, что он еще на том вагоне. Нет, не думают, наверх полезли. Андрей отпрянул от края, поднялся на ноги и побежал, складываясь почти пополам.
Зловредный ветер тут же уперся ему в грудь, кинул в лицо горсть снега, раздул полы шинели и захлопал ими за спиной. Отдельные порывы были такой силы, что ему приходилось прикладывать усилия только для того, чтоб оставаться на месте. Ноги скользили по промерзшему железу, какие-то выступы подворачивались под подошву, грозя скинуть за край или вывернуть лодыжку. Как же Джеки Чану это так легко удается?
Единственно, что хоть как-то могло успокоить, – преследователям, выбравшимся за ним на крышу, приходилось не легче. Край вагона. Если слезать да перелезать – нагонят, и внизу кто-то есть. Черт.
Он увеличил скорость, оттолкнулся. Замахал руками, чувствуя, как зависает над бездной. Вытянулся. Упал ребрами на край следующего вагона. Задохнулся от боли. Карабкаясь по-крабьи, вылез на крышу. Попытался встать, но ветер опрокинул его на спину.
Это спасло Андрею жизнь. В том месте, где только что была его голова, просвистела винтовочная пуля. Вторая высекла из крыши сноп искр, с визгом срикошетив в тайгу. Третья высадила стекло в чьем-то купе. Может, это их остудит? Не захотят в своих-то? Нет. Новая пуля вспорола обшивку вагона. Эдак еще немного, и попадут. Особенно если на ноги встать. Ползти? Он прислушался к лязгу вагонных дверей под собой. Поймают. Прыгать. Он взглянул на мелькающие рядом верхушки сосен и понял: не выход. В вагоне под ним зажегся свет, высветив насыпь и стволы вплотную приблизившихся к путям деревьев. Опасно.
Кто-то схватил его за ногу, потянул. Андрей пнул другой наугад в темноту. Не попал. За вторую ногу тоже схватили. Потащили вниз. Он лягался, цеплялся за крышу, все было бесполезно. Его сдернули вниз, повалили на пол открытого тамбура, стали топтать подошвами. Один удар пришелся под ребра, выбил дыхание. Он отбивался ногами, катался по полу, уходя от ударов. Прикрывая ребра и голову локтями, Андрей смог вытащить из кармана шинели наган. Выстрелил. Близкое пламя обожгло брови и щетину, почти превратившуюся в усы под его носом. Один из бивших его вниз солдат пробкой вылетел за низкое ограждение, исчез во тьме. До Андрея долетел влажный треск: то ли сломалось дерево, о которое ударилось тело, то ли позвоночник.
Другой отскочил. Выставил вперед руки с открытыми ладонями. Не отводя от него черного зрачка нагана, Андрей выпрямился и с размаху ударил его рукояткой в висок. Солдат без крика осел на ледяной пол.
Андрей рванул на себя дверь вагона. Сморщился от шибанувшей в ноздри вони немытых тел, прокисшей еды, грязных носков и махорки. А, ну да, у возвращающихся домой белочехов было около двухсот составов, в которых они жили, считай, с восемнадцатого года. Не так запаршивеешь.
Поискав глазами и не найдя рычага стоп-крана – еще не додумались, видать, он привернул фитилек горевшей в этом конце вагона керосиновой лампы, погружая коридор во тьму. Подумал, не бросить ли ее на пол, устроить пожар? А ну как сам не выберется, да и лишнего внимания привлекать не хочется. Поднял воротник, чтобы не видны были деникинские, обшитые золотом петлицы и зашагал по узкому коридору в другой конец, где горела такая же. Наган с оставшимися двумя патронами он сунул в карман, но руки с рукояти не убрал, чтоб в любой момент выхватить или стрелять прямо через сукно.
Вагон был купейный, офицерский. И жили в нем, судя по всему, не особо скученно, не то что в теплушках. Все, кроме тех двух караульных, что пытались стащить его с крыши, спали и теперь начали просыпаться от стрельбы. Загрохотали открываемые двери купе, узкий коридор стал наполняться людьми. Некоторые были в форменных брюках, сапогах и подтяжках поверх исподней рубахи, иные, наоборот, в гимнастерке и в кальсонах. Оружие в руках было у всех без исключения.
Набычившись и втянув голову в плечи, Андрей двинулся прямо сквозь толпу. Перед ним расступались, прижимались к стенам, не задавая вопросов. Даже не окликали и не ругались, если он наступал кому-то на ногу. Срабатывал старый как мир закон психологии – если человек прет напролом, значит, ему надо и мешать не стоит.
Отвернувшись от второй керосинки с опасно плещущимся внутри содержимым он толкнул дверь и вышел в тамбур. Часовой в овчинном тулупе, держа карабин на изготовку, метался от одного края до другого, вглядываясь в морозную ночь и пытаясь понять, что происходит. Часовой соседнего вагона, свесившись за край, внимательно вглядывался в вагоны, видные из-за плавного изгиба дороги, и недоуменно чесал затылок под папахой. Делая вид, что не обращает на них внимания, и молясь, чтоб они не обратили на него, Андрей перескочил через грохочущую сцепку и дернул на себя дверь, благодаря Бога, что добротное сукно, характерный для всех армий покрой офицерской шинели и золотой отблеск погон спасают от ненужных расспросов.
Изнутри хлынула волна вони, во много раз сильнее, чем в прошлом вагоне. Это оказался плацкарт. В свете керосинки было видно, что у каждого из солдат легиона есть свое место для жилья, хотя и убогое – обустроенное в лучшем случае небольшой занавеской и парой подушек.
Хозяйство же занимало совсем не отведенное для него пространство. Через проход были натянуты веревки с сушащимся на них бельем. На багажных полках стояли пустые котелки и жестяные миски. Некоторые, судя по запаху, с едой. Тихонько закудахтали невидимые куры, побеспокоенные его визитом.
Уткнув нос в поднятый воротник, он двинулся дальше. Ныряя под веревки и стараясь не топать, чтобы не разбудить спящих, он помчался мимо разноцветных занавесок в другой конец вагона. Открыл дверь, хотел выскочить в тамбур, но заслышав голоса, остановился. В тамбуре было как минимум двое часовых. И в тамбуре соседнего вагона еще двое. Причем следующий вагон был не пассажирским. Грузовым. С золотом. Наверняка и охраняли его усиленно, то есть на два тамбура…
Прежде чем его успели заметить, Андрей отпрянул, скользнул в клозет и, захлопнув за собой дверь, привалился к ней спиной.
*
«Вот и приехали», – думал он, морщась от застарелой вони вагонного клозета. Чехи наверняка уже обшаривают поезд, заглядывая во все щели. Значит, скоро доберутся и сюда. Вперед хода нет. С четырьмя караульными начеку, взбудораженными криками и стрельбой, с двумя пулями в барабане ему не справится, как ни крути. Отсидеться тут до перемещения, изображая перепой или понос, не удастся. Перед его мысленным взором предстал срывающийся со склона камень, бьющий в бок паровоза и сносящий его в ледяную бездну. Даже если эти вагоны останутся на путях, его не пощадят партизаны. «Что ж, опять на крышу», – подумал он, рассматривая небольшое оконце с мутно-желтым стеклом. А потом либо тормозить состав, либо прыгать в кучу снега. Он поежился, вспомнив глухой удар и треск ломаемого позвоночника, которым закончилось падение с поезда одного из караульных.
Дверная ручка под его рукой задергалась. Кому-то еще приспичило, черт. Он ухватился за нее, придержал, давая понять, что в туалете не пусто. С той стороны перестали дергать, рявкнув что-то в духе – пошевеливайся, мол. Да уж, совета вернее и не дашь.
Андрей уперся рукой в стекло, надавил. Оно не подалось. Сунув револьвер в карман, он навалился на него двумя руками. Дверная ручка снова задергалась. Послышались ругательства. Вот собирался же чешский выучить, а сейчас даже интуитивно непонятно. Окно не поддавалось.
Он снова вынул револьвер. Отвернув голову от возможных осколков, с размаху ударил рукоятью в стекло. С сухим треском оно вылетело наружу. Стволом он сбил острые края, торчащие из рамы. Встав ногами на скользкий ободок унитаза, сунулся в проем головой. Ветер, с которым он уже, кажется, сроднился, с радостью накинулся на незащищенную голову, захлестал по щекам, ввинтился в нос, вцепился зубами в уши.
Дверь затрещала под ударами.
Андрей влез обратно внутрь. Скользя пальцами по латунным пуговицам он расстегнул шинель, сбросил ее прямо на пол, взобрался на унитаз и снова полез на мороз. На этот раз рукой вперед. Щурясь от высекающего из глаз слезы ветра, просунул плечо, голову, другое, плечо. Ухватившись за какую-то железку, стал вытягивать тело.
За его спиной, вернее, уже задом с треском прогнулась внутрь открывающаяся наружу дверь. Он дернулся, застряв в узком окне. Дверь с треском сломалась, кто-то ухватил его за сапог. Андрей вырвал ногу и, вывалившись наружу, повис на руках. Качнулся в сторону от окна, из которого уже тянулись к нему покрытые густым черным волосом руки. Вжался в промерзший бок вагона, чувствуя спиной, как пролетает мимо придорожный столб. Подтянувшись на руках, выкатился на крышу.
Поезд, вернее, та его часть, которую он пробежал, проснулась. В окнах зажегся свет. Периодически вспыхивал он и в открытых тамбурах, когда кто-то открывал дверь вагона. На его фоне отчетливо виднелись очертания высыпавших в тамбур легионеров, ощетинившихся винтовочными стволами. И еще он заметил темные силуэты бегущих к нему по крыше людей. Ближайшие были уже за два вагона от него.
Взглянув на пролетающие мимо с дикой скоростью ветви деревьев, он снова вскочил. Разбежавшись по скользкой крыше, прыгнул. На длинную секунду завис в темной межвагонной пустоте. Вспышки выстрелов снизу и визг пуль вокруг словно дали мирозданию новый толчок. Оно рвануло вперед, услужливо подставив под гладкие подошвы его сапог промерзшее дерево грузового вагона, не такое скользкое, как жесть пассажирского. Он прибавил скорости. Впереди как минимум вагонов пять грузовых, значит, есть шанс оторваться, а дальше посмотрим.
Даже от малой тени призрачной надежды на спасение у него словно выросли крылья. Андрей несся по крышам, не чувствуя рывков вагонов и встречного ветра, позволив ногам самим выбирать дорогу в почти полной темноте. Провал, прыжок, следующий вагон. Звуки далеких выстрелов, сделанных не на точность, а для страху или от нервов. Снова провал, прыжок. Крыша под ногами и легкий бег. Он преодолел четыре или пять грузовых вагонов, перепрыгнул на пассажирский. Другой пассажирский. Снова на грузовой.
Преследователи, казалось, отстали. Снизу тоже никто не стрелял. Часовые не успевали сообразить, а может, и расслышать. А предупредить их никто не мог. Мобильников нет, рации тоже еще с полкомнаты размером, чтобы передать устно, надо преодолеть грузовые вагоны. А тут он первый. Андрей победно взмахнул сжатой в кулак рукой.
Впереди замаячили веселая мошкара искр, вылетающая из паровозной топки. Ветер стал доносить тяжелый дым грязного, с кучей примесей угля. Не сбавляя скорости, Андрей вытащил наган. Никто ведь не знает, что в нем осталось всего два патрона. Главное – внезапность. Ворваться в кабину, навести ствол на машиниста с кочегаром и, если окажутся, а они непременно там окажутся, охранников. Пообещать выпустить кишки и продырявить головы. Может, кому по морде рукояткой для острастки съездить и самому нажать на рычаг сброса пара, будя окрестности громким свистком, и, дождавшись, пока ход замедлится достаточно, сигануть вниз, под насыпь. Там сугробов должно быть изрядно, смягчит. Да, еще полушубок у кого-нибудь отобрать. И шапку. Даже снимать не надо, в кабине жарко небось, все снято и на крючки повешено.
А вот и кабина паровоза. Освещаемая сполохами огня из периодически открываемой топки, она была похожа на адскую кухню. Помощник машиниста, открывающий и закрывающий заслонку, – на черта-распорядителя. Кочегар в нагольной робе, кидающий лопатой уголь в ее разверстое жерло, походил на чертенка-подмастерья, а караульный, дремлющий в уголке, привалившись головой к винтовке, – на старого усталого демона. Машиниста видно не было. Может, дремал, пригревшись в уголке. Шум погони сюда еще не долетел, лучше получится. Неожиданнее.
Между первым вагоном и паровозом в состав была впряжена тележка с невысокими бортами – тендер. Не замедляя хода и помогая себе невидимыми крыльями, Андрей спрыгнул в нее, надеясь преодолеть в несколько шагов.
Увяз по колено. Дернулся, высвобождая одну ногу. Вторая ушла еще глубже. Нагнулся, потянул за сапог. Вагон сильно накренился в крутом повороте. Верхний слой угля посыпался к опустившемуся борту, сдавливая бедро. Андрей вскрикнул от неожиданной боли. В тот же момент пламя из открытой топки на мгновение осветило его фигуру.
Заметили? Нет? Он выхватил из кармана наган. Затрещала порванная острой мушкой ткань штанов. Направил ствол в сторону кабины. Вроде не заметили. Осторожно он стал выгребаться из кучи угля, как из зыбучего песка, крутя стопой и давая углю подсыпаться под нее. Дело пошло. Еще немного, и он будет свободен.
Топка открылась. В адском ее свете он увидел прямо перед собой престарелого демона – караульного из кабины, замахивающегося на него прикладом.
Вырвав ноги из держащего, как трясина, угля, он отвалился в сторону, выстрелил. Промазал. Пуля срикошетила о железную стойку кабины. Охранник тоже промахнулся, глубоко, как лопату, утопив приклад в поблескивающей антрацитовой россыпи. Не вставая, Андрей ударил его каблуком под колено. Нога чеха подломилась, он рухнул вперед и вбок, отвалился к стене. Кочегар выскочил на тендер, занося для удара широкую лопату. Андрей выстрелил опять. Пуля снесла совок, оставив в его руках размочаленный на конце кусок черенка. Следом метнул в кочегара бесполезный теперь наган. Попал. Тот, застонав, упал на уголь, свернувшись в позе эмбриона и прижав руки к пострадавшей голове. Андрей вскочил, бросился к кабине. Уж одного-то помощника он как-нибудь придушит.
Незаметно поднявшийся чех налетел сбоку, зажал в борцовский, поперек туловища, захват. Повалил. Андрей почувствовал под голенями твердый край тележки и с ужасом понял: они вываливаются за борт.
Страшный хруст ломающихся костей резанул по ушам. Сдавленные легкие задергались, пытаясь вздохнуть хоть немного воздуха. Голова закружилась от падения кувырком и тут же остановилась, когда в нее пришло понимание: трещали и ломались не его кости. Огромное тело караульного, оказавшись снизу, приняло на себя всю силу удара. А он-то даже и не ушибся.
Нервно хихикнув, Андрей с трудом разомкнул стремительно холодеющие объятия чеха, поднялся на трясущиеся ноги и показал оттопыренный средний палец огонькам удаляющегося поезда.
*
Опять стало невыносимо холодно. Снятый с караульного тулуп, его папаха-пирожок и оренбургский пуховый платок, прежде отобранный чехом у какой-то бабы, перестали согревать. Охотничий нож, также доставшийся в качестве трофея, мешался и бил по бедру, но Андрей почему-то не решался его выкинуть, хотя чем он мог тут помочь? Крепчающий под утро мороз забирался внутрь, холодя, казалось, само сердце.
Андрей брел по непролазной тайге, проваливаясь по колено и с трудом выдирая ноги из полуметровых снежных наносов. Без всякой цели. Просто чтобы не замерзнуть. Говорят, пока идешь – живешь, а смерть может подкараулить только того, кто перестанет бороться, остановится, решит передохнуть, привалится головой к древесному стволу и закроет глаза. «Тех бы умников да сейчас сюда», – думал он, проваливаясь по пояс в очередную занесенную снегом яму. Интересно, если здесь на склоне такая глубина, что ж делается в низине, к которой сбегает склон? А может, забрать правее и попытаться дойти до озера. Полюбоваться на рассветный Байкал? Может, даже удастся разглядеть, как поезд, проламывая лед, погружается в холодную пучину. Хотя нет, до того места по самым скромным подсчетам километров сорок – пятьдесят, не разглядеть. Только если услышать. Такой грохот был.
А все-таки хорошо, что он с поезда спрыгнул заранее. Если б он оказался недалеко от места крушения? Или встретил сам себя, что бы случилось? Произошел бы пространственно-временной катаклизм, все бы схлопнулось в какую-нибудь черную дыру? Или, наоборот, полыхнуло большим взрывом. Или ничего бы не произошло? Просто увидел бы себя лежащим на возвышенности за пулеметом и поливающим склон свинцовым дождем? А что было бы, если б он сам подкрался к пулеметчику и метнул гранату, не зная, что в гнезде он сам? А кристалл бы не сработал? Мог бы он убить сам себя в прошлом, а потом вернуться целым и невредимым в настоящее? С одной стороны, почему нет? А с другой – мало ли как оно на самом деле обстоит? С точки зрения современной науки, по крайней мере той, с которой он знаком, путешествия во времени невозможны в принципе. Так и аэродинамика не дает шмелю ни малейшей возможности подняться в воздух. Однако он вполне неплохо летает, наплевав на все ее законы.
И только где-то в глубине ворочалось понимание, что все эти мысли он нагоняет специально, чтобы не думать о той… Опять? Он прихлопнул эту мысль, как надоедливого комара, и попытался снова думать о шмеле, цветах и лете.
Эти мысли отвлекли его от всепроникающего холода и даже слегка развеселили. В конце концов, неплохое путешествие вышло, покруче, чем все сафари и спелеодайвинги, в которых он до этого участвовал. И даже без серьезных ран и увечий обошлось. А с какими людьми познакомился… Ну, за исключением… В своих чувствах к Кате он разобраться пока не мог. Жаль, конечно, что не удалось остановить поезд и бой на 181-м километре состоится с известными последствиями. Хотя почему известными? Он же их не видел. А может, та граната вообще не взорвалась и она осталась жива? И дожила лет до девяноста в какой-нибудь деревеньке на берегу прекрасного озера. Или уехала в Иркутск и на большевистской волне стала там большим человеком. Или в Питер? А может, и в Москву? Почему нет? Она ведь и его бабушкой может оказаться в принципе. Но не хотелось бы бабушку-проститутку, на самом деле.
Нога его поехала по склону, он взмахнул руками и провалился в глубокую зловонную яму. Ноги его ударились во что-то мягкое, податливое. Снизу послышалось тяжелое дыхание и утробный рев, сопровождающийся новой волной вони. Не помня себя от ужаса, Андрей ухватился за корни и полез по осыпающейся песчаной стене наверх. Пробив головой и обрушив вниз пласты уплотненного снега, вылез на поверхность. Втянул ноги. Встав на четвереньки, взглянул за край.
Снизу на него смотрел проснувшийся медведь. Худой, оборванный, со слежавшейся шерстью на впалых боках, воняющий псиной и дерьмом. Он зарычал, обнажив огромные клыки, и стал подниматься из берлоги, разворачиваясь, раскладываясь и становясь еще больше. Когтистыми передними лапами зацепился за край разрушенной берлоги и полез наверх, скребя задними по стенке.
Не помня себя, Андрей кинулся бежать, высоко задирая колени. Хищник за его спиной взревел утробно и бросился следом. Под огромным весом затрещали присыпанные снегом сухие ветки. В несколько прыжков зверь сократил разделяющее их расстояние. Это только кажется, что медведи неуклюжие, на коротких дистанциях они и лошадь догонят.
Андрей зайцем метнулся под поваленный ствол. Медведь рухнул сверху, в труху разломав сухое дерево. Андрей проскочил между двух стоящих рядом стволов. Медведь с разгона ударился в них плечом, на огромную его голову дождем просыпались прошлогодние листья. Андрей продрался через кусты, загребая руками, как пловец, пересек до краев засыпанный снегом распадок. Рванул быстрее, слыша приближающееся дыхание зверя. Оступился, качнулся, полетел вниз по склону, оставляя в огромных, с палец размером, когтях хищника вырванные куски полушубка.
*
Падение было долгим. Набрав за шиворот снега и отбив бока о выступающие камни, он съехал на дно узкой расселины. Приподнялся, отряхиваясь. Посмотрел наверх и удивился, как ничего не сломал. Стена была высотой метров сорок, почти отвесная, изобилующая торчащими острыми камнями, держащимися, казалось, на соплях. Стронь один – и накроет лавиной. Видел это и медведь. Он нерешительно переминался на краю, иногда привставая на задние лапы, мотал здоровенной мордой, на которой было написано почти человеческое разочарование.
– Ничего, брат, найдешь себе кого посъедобней, – сказал ему Андрей и погрозил пальцем: – Лучше обратно спать ложись.
А куда ж теперь идти-то? В принципе было все равно. Судя по розовеющему краю востока, догуливать ему по тысяча девятьсот двадцатому году было чуть больше часа. Партизаны уже, наверное, добрались до обрыва, и командир Зосим Саввич любовно поглаживает свою «адскую машинку». А может, уже и рванули это дело и заставляют его нырять.
Нет, все же надо пойти на озеро глянуть, решил он, а то все вокруг, да около, да в суматохе. Так ни разу и не увидел толком. Тем более, что лощина на русло небольшой речушки похожа, а она должна, просто обязана впадать куда надо. Да и карабкаться наверх уж больно неохота.
Какой-то странный шум привлек его внимание. Сверху? Нет, спереди, просто обманчивое эхо, отражаясь от стен, ввело в заблуждение поначалу. Вроде разговоры, всхрапывание лошадей. Стук, будто одним промерзшим куском дерева ударяют в другой. Народу много. То ли партизаны, то ли каппелевцы, то ли еще кто. В любом случае от людей, шныряющих вооруженными группами по лесам, хорошего ждать не приходится. Повернуть обратно от греха? Нет уж, дудки. Коль попал на этот спектакль, нужно досматривать его до конца. Прижавшись к склону, под которым густели утренние тени, он стал пробираться дальше, стараясь не скрипеть снегом. Дошел до поворота. Выглянул. И чуть не закричал, схватившись за рукоять ножа.
Прямо в стене, противоположной той, у которой он прятался, была пещера. Естественный, не знавший кирки вход располагался на высоте пары метров над дном лощины. К нему вела пологая каменная терраса, шириной – двум всадникам с трудом, но разойтись. На террасе, а также над и под ней суетились люди. Выстроившись в цепочку, они передавали друг другу какие-то ящики, которые подвезли десятка два саней, запряженных конфискованными у окрестных крестьян лошадками. На некоторых ящиках Андрей разглядел грубо намалеванных по трафарету двуглавых орлов и аббревиатуру М. Ф. Р. И. – Министерство финансов Российской Империи, надо полагать. А в ящиках, соответственно, золотой запас империи, если и не весь, то немалая его часть. Перегрузка золота уже заканчивалась. Одни чехи натягивали на вспотевшие гимнастерки полушубки, кидали лопаты и ломы на сани и уезжали по длинной, специально расчищенной дороге, полого уходящей наверх. Другие закладывали специально собранными камнями вход. Третьи перекуривали в сторонке. Их никто не журил, не звал помогать. И почему везде это занятие приравнивается к делу, а не к безделью?
Вот, значит, куда делось золото из эшелона! Как он и предполагал в прошлый раз, ушлые чехи на станции перегрузили его из вагонов на сани и свезли в лес, заменив камнями, чтоб снаружи видно было, что не пусто. Наверное, не все, на что-то же они банк свой открыли. Но тут, он попыталсся пересчитать сани и ящики на них, не меньше десятка тонн будет. А если еще ходка не первая? Состав на станции пару дней стоял.
А что, отличная идея. Украсть, переждать, а потом вернуться, когда поспокойнее станет. В Сибири и в двадцать первом-то веке можно город построить и прожить лет двадцать, прежде чем кто-то его заметит. И то из космоса. А уж в двадцатом-то и подавно. Не говоря уж о том, чтоб подогнать поезд и вывезти что-нибудь куда-нибудь.
«Только вот, собаки, не удастся вам просто так этим поживиться! И плевать, что на моем настоящем, по обещаниям высоколобых из Сколкова, эта акция никак не отразится. Здесь и сейчас вы его, суки, не получите!» – думал Андрей, перебегая лощину и начиная карабкаться на склон.
Созревший в его голове в одно мгновение план обретал все более явные черты. Забравшись на косогор, он отошел подальше в лес и выбрал деревце покрепче, с радостью прислушиваясь, как уезжают последние сани. В четыре удара срубил его трофейным ножом, заточил, очистил от веток и вернулся на склон. Заглянув вниз, убедился, что белочехи уехали, и поразился тому, как быстро поглощает природа следы человеческой деятельности. Заносит снегом лошадиные и человеческие следы, забивает неровности кладки.
Высмотрел большой валун, нависающий над самой пещерой. Прячась за ним от ветра и снега, выждал минут двадцать, чтоб уж точно никто ничего не услышал и не надумал вернуться. Подсунул под основание камня импровизированный рычаг. Налег.
Валун качнулся. Он налег еще. Огромный кусок скалы сдвинулся лениво. Нехотя перевалился за край. Покатился вниз, увлекая за собой целый поток камней помельче и перемешанной со снегом земли. Подождал, пока перестанет метаться меж стенами лощины эхо, и полюбовался делом рук своих.
Теперь без карьерного экскаватора эту пещеру Али-Бабы не раскопаешь. А летом ручеек оттает, вода прохода не найдет и вообще тут озером разольется. Золоту-то пофиг, оно не ржавеет, а вот тому, кто решит его достать, водолазное оборудование понадобится. Но это тут. В его-то реальности вполне может статься, что никто ее не заваливал и никто до нее не добрался, так что надо бы наведаться по возвращении в двадцать первый век. Пять, ну пусть не пять, но не меньше двух вагонов золота – это тебе не вшивых пятнадцать кило. А пока можно до возвращения и отдохнуть.
Он уселся на камень и подставил лицо первым лучам восходящего солнца.
ИСТОРИЯ 1.1
Воевода Яик-города Демьян Свиридов с самого утра недужил головой. Голова была будто бы чушкой, раскалываемой топором. Не помогали ни травы, коими потчевал воеводу лекарь-немчин, ни заговоры, кои все утро нашептывала над старостой старуха Лукерья, даже рассол – настоящий, пахучий, ядреный, на огурцах и капусте – не помогал; болела голова, и хоть ложись и помирай. Прохиндеи с кружечного двора, племя иродово, опять вина накурили из навоза, что ли, с приставом к ним бы надо, да с обыском: не утаивают ли явочные пошлины да на каком продукта зелье свое дьявольское курят…
Демьян Свиридов передернул плечами, повертел незнакомую вещицу и так и сяк, потряс, посмотрел сквозь него на свечу и вернул на стол, к остальным. Думать не моглось. И пальцы, сговор учинив с головой, тоже не повиновались, дрожали мерзостно и словно мураши внутри них бегали…
Штука и в самом деле презанятная, тут дьяк прав. Черным, нечеловечьим умыслом отдает та вещь – церковник так же прав. С палец длиной, плоская, точно из цельного кусочка янтаря выточенная, с металлической нашлепкой в навершьи, да еще колесико махонькое рядышком с нашлепкой, туго так – чирк! – проворачивается. А за колесиком – плошка, и если на плошку нажмешь, так шипение идет из трубочки под нашлепкой и запах раздается препротивный. А янтарь сам тоже не простой, изнутри выдолбленный, и видно за прозрачной желтой стенкой, что разделен он напополам перегородочкой и вода в нем бултыхается. Тонкая работа, заморская, не иначе…
– Колдовство, как есть оно – колдовство, – в который раз зашипел убежденно в ухо воеводе отец Герасий, протоиерей церкви апостолов Петра и Павла. Несло от шепота чесноком.
Демьян Свиридов поморщился. Не жаловал он отца Герасия. За то хотя бы не жаловал, что ходили слухи, будто церковник каждую седмицу грамоты в Москву строчит – о том, что, дескать, Демьяшка Свиридов казенные деньги на ветер пускает, на кружечном дворе денно просиживает, а ведь Степашка-разбойник рядом уже, скоро приступом на Яик-город пойдет, войско к отпору не готово…
