Текст книги "Звездный час Иуд (СИ)"

Автор книги: Александр Кузнецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)

Система строгой отчетности в лагерях к началу тридцатых годов была отработана до совершенства. Контроль внешний и внутренний за настроениями, и, даже мыслями узников действовал круглосуточно. В лабораторию Карпинского постоянно наведывался Кураков. В первые посещения шумно нюхал воздух, и интересовался, а не может ли бывший научный элемент в своих пробирках вместо лекарств изготовить что – то взрывчатое, или особо ядовитое с целью удушения вредными испарениями сотрудников лагерной администрации. На эти обвинения Сергей Николаевич возмущался, и пытался втолковать этому, как его там, недоразвитому гэпеушнику – энкаведешнику о предназначении разрабатываемого им препарата. Сотрудник молча слушал, смотрел непонимающими глазами, зачем – то вертел пробирки с содержимым, хмыкал, качал головой и уходил. Периодически забирал тетради с пронумерованными страницами для обязательной проверки на «наличие антисоветских призывов и элементов враждебной агитации». Карповский про себя злорадно ухмылялся.

Интересно, как этот, по всей видимости, полуграмотный особист будет разбираться в научной терминологии. Данный вид служаки был полным подтверждением теории аномальных отклонений профессора Ломброзо, чем меньше развития у данной особи, тем более выражена склонность к самореализации за счет унижения, подавления и оскорбления окружающих.

Сегодня выдался относительно спокойный день. Осмотрев больных, которые помещались в бывшей монастырской больнице, Карповский направился в лабораторию. Он привык, что здесь его считали не от мира сего, даже коллеги по медицинской части – такие же бывшие свободные граждане.

– Ага, стоит только Куракову отвернуться, а коварный шпион задумал очередную пакость…– толстая дверь в лабораторию открылась, и в нее заглянул Виктор Иванович Якимов, приятель, и, естественно зек, да только не совсем обычный. Несколько лет назад служивший в этих самых органах, которые к ночи поминать жутковато, – разрешите, Сергей Николаевич?

– А-а, гражданин начальник! Милости просим. – Как можно язвительнее ответил Карповский, – В библиотеке вам сегодня не сидится? Читателей нет.

Библиотека для тюрьмы была очень даже приличной. Не побоюсь сказать, едва ли не самая лучшая изо всей системы Гулага. В ней сохранялась большая часть монастырского книгохранилища с уникальными рукописными изданиями.

– Есть повод, и очень значительный, – улыбнулся посетитель и аккуратно повесил свой зековский черный ватник на, кованный две сотни лет назад, гвоздь.

– Ну, да и светишься ты Витя, как семилинейная лампа под абажуром. Как обычно, по чистому?

– Фу, как не интеллигентно. Вам государство спирт для опытов выделяет, а вы его… ай– ай, гражданин ученый, для личного употребления. Сегодня будет водочка.

– Да, можете вы товарищи в жизни хорошо устраиваться. Даже здесь, на краю ледовитого океана дополнительную пайку находите. Я же совсем забыл, вы же по библиотечному делу числитесь. Это про вас говорят, кому тюрьма, а энкаведешнику дом родной. Даже угадывать не буду, кто вам эту мелкую радость незаметно доставил. Тайный агент через монастырскую стену перебросил?

– Все вам расскажи. Хотя, почти угадали…

Бывший сотрудник органов ВЧК быстрым движением извлек бутылку водки и сложенную газету. Ученый из ящика извлек нехитрую закуску. Судя по тому, как быстро был организован нехитрый стол, подобную процедуру они проводили не один раз. Водку разлили в разнокалиберные лабораторные емкости. Автор в этой сцене абсолютно ничего не придумал. Есть отчеты тайных агентов, где ясно говорится, кто, где и с кем, по какому поводу и во сколько. Уверен, что подобная бумажка, подписанная очередным Ветровым или Хетровым, с фактом распития спиртных напитков заключенными Карповским и Якимовым тихо лежит себе в пожелтевшей картонной папке в нынешнем архиве ФСБ и ждет своего радостного и светлого дня. В тюрьме в каждой стене не по паре глаз и ушей, а по целой дюжине. Не меньше и носов, которые принюхиваются ко всем подозрительным запахам. Конечно, большая часть лагерного населения была лишена таких праздников, но, тонюсенькая прослойка придурков, к которым относилась данная пара, порой могла себе позволить прикоснуться к радостям жизни.

Все же Гулаг, даже в самые жуткие годы совсем не походил на фашистские концлагеря – настоящие фабрики смерти. Как бы сегодня не старались провести насильственные аналогии. Во многих лагерях приветливо раскрывали свои двери лавочки с нехитрым набором товаров, а в более продвинутых и демократически выдержанных зонах, продвинутые начлаги в рамках соцзаконности могли организовать, что – то похожее на кафе. В некоторых местах этого не было.

– За наше ближайшее освобождение, – торжественно провозгласил экс чекист.

– Шутки у тебя Витя самые неуместные, – ответил Карповский, немного отдышавшись после первого стакана. – Мне лет семь, если не прибавят еще, в лагерях топтаться. Да и тебе, не меньше. Я то ладно, шпион, но тебе – то за что впаяли?

– Завистники, клеветники, доносчики даже в нашу среду пробрались, – привычно ушел от надоевшего вопроса Виктор. Он не обращал внимания на постоянные подначки ученого. Что с них взять, с цивильных. Шпак, он и в Африке шпак, пусть даже с ученым званием. Хотя человек хороший. Да и знаком он с Сергеем Николаевичем давно, с двадцатого года. По мобилизации тот попал в армейский госпиталь. Тогда врачи на вес золота были, что у белых, что у красных. А юный Виктор, лихой кавалерийский разведчик два раза попадал к нему на операционный стол. Первый раз руку зацепило, а вот второй раз серьезно. Не успел в быстротечной кавалерийской сшибке увернуться, и чиркнула казачья шашка по голове. Да так, что прорубила череп. Так бы и умер в мучениях комразведвзода, если бы не этот доктор, оказавшийся превосходным нейрохирургом. Вытянул его с того света. Золотые руки у него. Даже обидно, что такого талантливого ученого с энциклопедическими знаниями лишили свободы. Взяли после научной командировки в Вену, где проходил очередной всемирный съезд психиатров и психологов. Свои же завистники из ученой среды от всей широты души дали показания, причем добровольно и радостно, чуть ли под праздничный туш духового оркестра. Да и сам Виктор после перевода в центральный аппарат в Москву, примерно с середины тридцатых годов почувствовал, что в органах что – то стало меняться. Причем, в худшую сторону. Нет, на первый взгляд, все оставалось по прежнему. Борьба с вражеской агентурой и их подлыми приспешниками, велась днем и ночью.

Количество забросов с сопредельной стороны стало увеличиваться с середины тридцатых годов. Как бы не иронизировали нынешние зубоскалы, а всех усерднее и наглее вели себя спецслужбы Румынии, Польши, Финляндии и азиатских государств. Пресловутое клише – английский шпион, в приговорах звучало намного реже, а немецкий агент был вообще эксклюзивной вещью до начала войны. Атмосфера стала другой. Незаметно стали заменяться кадры. Вместо прошедших фронты сотрудников, начальниками отделов, даже второстепенных, вспомогательных подразделений и служб, стали назначаться малознакомые люди. Про более высокие инстанции и говорить нечего. Та прослойка видимо, пустила корни основательно. Большинство из них в самые опасные дни страшной гражданской войны обитали в тылу. И было странно видеть, как они очень быстро делают карьеру. Правда, у них было колоссальное преимущество перед ними – служивой гопотой. Новая начальственная прослойка в отличие от многих прошедших ад войны, умела говорить красиво и в нужное время сыпать плакатными лозунгами. Если Виктору каждая ступенька и более высокое звание в южном приграничном округе давались потом и кровью, в прямом смысле этого слова, то назначенцы просто перепархивали с легкостью мотыльков. Мысли о протекции появлялись сами собой.

Естественно, эту тему между собой обсуждали. Но не в курилках и кабинетах, а на улице, подальше от посторонних. Особенно активизировалась внутриведомственная служба по надзору и контролю. На каждый чих требовалась подтверждающая бумажка. Понятно, что строгости были всегда, но не доходящей до явного идиотизма. Некоторые из бывших оперативников пробовали возмущаться. Например, Цыдрюк, Емелин, Степанов.

И где они сейчас? Они, настоящие коммунисты, пламенные и преданные борцы с мировой буржуазией, написали докладные в вышестоящие инстанции, где прямо говорили о подмене настоящего революционного духа, сознательной дисциплины, непонятной и мешающей настоящей работе бюрократизацией и пусканием пыли в глаза. Степу Цыдрюка, смешно сказать, обвинили в предательстве. Вспомнили, как его, девятнадцатилетнего разведчика, внедренного в банду батьки Махно из – за измены связника схватили и подвергли жутким истязаниям. Степа вынес все мучения, и не признался.

Даже сам батька на допрос приходил, лично пару раз плеткой приложил несговорчивого хлопца. А еще атаман! До такой низости опуститься.

Махновцы издевались похлеще, чем в белогвардейской контрразведке. А такое могли выдержать лишь единицы. И где сейчас все эти честные ребята?

Сгинули. А после неожиданного убийства Кирова, вообще прокатилась волна чистки, о которой никто в стране и не догадывался. По закону подлости, лучших выгоняли, приспособленцев оставляли. Все было сделано тихо и жестко. Многие сотрудники начали уходить на периферию. Хоть в захудалый гарнизон, хоть с понижением, но подальше из осиного гнезда. Виктор чувствовал, что и он попал в непонятную сеть. Предчувствуя худшее, обсудил этот вопрос с другом Колей Кураковым. Тот понял все правильно, и вскоре сумел перейти в отдел системы лагерей. Здесь помог по старой памяти Чернышевский. Теперь затихарился в спецчасти. А когда Виктор попал под бесплатную раздачу гостинцев из новогоднего мешка Деда Мороза, то честно говоря, и не надеялся на светлое будущее. С ним разбирался сам Ежов. Правильно про него поговаривали ребята – беспринципный службист и законченный карьерист. Виктор чудом, в самый последний момент, ужом проскользнул между стенкой и расстрельной командой. Ему даже тень от винтовочных стволов почудилась. Лагерь не самый худший вариант в его положении. Спасибо Коле, вытащил с лесоповала, где бы он однозначно сдох, и пристроил лагерным придурком в библиотеку.

Администрация, считай, у него вся в руках была. На каждого сотрудника имелась папочка с описанием не только положительных моментов, но и некоторых маленьких ошибочек и отдельных заблуждений в личной и общественной жизни. Чего – чего, а этого добра при малейшем желании и минимальных затратах можно наскрести сколько угодно. А Коля если вцепится, то его силой не оторвешь от объекта разработки. В тюрьме времени на раздумье было больше, чем достаточно. Выводы выходили не самые положительные. В последнее время карающий меч революции незаметно стал выскальзывать из цепких рук руководства страны и диктовать свою волю и условия. Траектория его движения стала очень опасной и непредсказуемой. Многие из первых лиц руководства страны откровенно боялись связываться с могущественной организацией и молчали в тряпочку.

Даже Сталин не рисковал первым начать операцию зачистки, чего то выжидал. Поводов для этого хватало, а вот сил и решительности было еще недостаточно. А отдельные высокопоставленные товарищи со слабым идеологическим позвоночником начали заискивать перед руководством карательных органов. Документов на эту тему выше крыши. На каждого из них в секретных сейфах такие убойные бумаги хранились, что одной странички для приговора к расстрелу хватало с головкой, если не на осиновый кол без смазки. Виктор пытался понять, какая же сила смогла перехватить руль в ЧК? Где, на каком этапе произошел сбой в сложной иерархической системе. Ответов ясных и четких у него не было. А предположения и домыслы, к делу не пришьешь. Кое – какие мысли, разумеется, крутились в голове, но Виктор даже боялся их не то что озвучивать, а анализировать. Но чувствовал, все равно придется. Ясно было одно, зрело что – то нехорошее, страшное. И это неведомое совсем не зависело от него. Оставалось только ждать и наблюдать. Складывалось такое ощущение, что политическое руководство страны совсем потеряло нюх, и не знало, как поступать со своей могущественной «ежовой рукой», которая в любой момент могла показать форменный кукиш, а затем по примеру древних римлян ткнуть большим пальцем в сторону земли. А та газетная трескотня о единении партии, славных рыцарей революции и всего трудового народа его обмануть не могла. Внутри партийные течения, группы влияния рано или поздно должны были выхлестнуться наружу. Пока же в тюрьме ему было, если так сказать, относительно комфортно. Сидят интересные люди. Есть историки, филологи, переводчики. Можно сказать – самое идеальное место для самообразования. Много общался с бывшими белыми офицерами. А среди них весьма интересные экземпляры попадались.

Взять того же офицера Иванцова. Коллега, так сказать, хотя и враг классовый. Но силен мужик, силен. Даже здесь в тюрьме в отрыве от информации, такие выводы делает, что Виктор удивлялся его аналитическим способностям. Талант, несомненный талант. Несмотря на заключение, дружбы между ними не завязывалось. Скорее всего, ровное общение двух зеков, матерых волков, вынужденных терпеть друг друга. Но было то, что их, как ни странно объединяло. Они оба категорически не принимали всю эту разномастную политическую шоблу, которая даже в тюрьме умудрялась устраивать грызню по самым незначительным вопросам. Один не мог им простить развал и уничтожение самодержавной России, и с радостью бы самолично затянул на их шеях петли, а другой слишком хорошо знал гнилую внутреннюю сущность всех этих бундовцев, эсеров, меньшевиков, анархистов и прочих бандитов. Виктор, честно говоря, не ожидал встретить здесь своего спасителя доктора. Казалось, тот был готов находиться в гораздо худших условиях, лишь бы давали возможность заниматься своими многолетними поисками. Даже сейчас Карповский перевел свой взгляд на ящики с лабораторными мышами, и похоже мысленно улетел в те научные сферы, до коих рядовому зеку нет никакого дела. Виктор даже позавидовал, вот бы мне так отгораживаться от проблем. Так нет же, гложут мысли окаянные, покоя не дают. Ведь по настоящему человек осознает ценность свободы, даже минимальной, только в заключении. Даже та категория граждан, про которую говорят, что для них тюрьма дом родной, и то рвется на волю изо всех своих сил. Хоть, на последних конвульсиях, но, что бы хоть на метр подальше от надоевшей колючки. От натасканных, на мертвый хват, овчарок. Чтобы последний разок вдохнуть воздух свободы, даже лежа в придорожной канаве с тухлой водой, напоследок улыбнуться посиневшими губами солнышку и синему небу. Чтобы ни конвой, ни старший роты над душой не стояли. Одно слово – воля! Бывший сотрудник органов опять налил водочки, на два несколько небольших глотков. Старался растянуть удовольствие подольше.

– Чтобы в следующий раз, мы, в ресторане выпивали. Под пальмой, как в Национале, – улыбнулся он.

– А что ожидается такая возможность? – Карповский усмехнулся. Ну не просто так бывший лихой разведчик намекает на отсутствие в будущем каменных стен с колючей проволокой. Не тот человек, чтобы такие оговорки делать. Да и совсем не по Фрейду это. Виктор протянул в ответ газету «Правда» за восьмое декабря и ткнул пальцем в колонку с официозом.

– Ну и чего тут может быть интересного? Ага, наркомом народного комиссариата внутренних дел назначен товарищ Л.П. Берия…Ну и что? А собственно говоря, что это нам дает? – хмыкнул ученый.

– Да многое, – загадочно улыбнулся Виктор. Уж он – то лучше разбирался во всех этих хитроумных кадровых рокировках грозного ведомства, в скрытых глубинных течениях. По крайней мере, потянуло едва осязаемым ветром возможных перемен. – Надежду.

– Блажен, кто верует, тепло ему на свете, – засмеялся ученый.– Тюрьмы закроют, лагеря расформируют, Соловецкий монастырь вернут монахам. Видел я такое еще в семнадцатом. По улицам с транспарантами ходили и кричали, что все тюрьмы с землей сравняют. А что мы видим? Вспомни Витя, сколько лагерей у Беломор – Канала стояло? Не забыл, кто своими ручками землицу кидал? А сколько туда же и полегло?

– Дураков у нас много. Они языками треплют, а мы потом отдуваемся, – пожал плечами чекист, – к твоему сведению, в Соловецком монастыре со времен царя гороха тюрьма была. Еще в начале шестнадцатого века сюда узников ссылали, если не раньше. По ним историю можно изучать. Что не сиделец, то личность. Например, последний кошевой атаман Запорожской Сечи Петр Калнышевский в возрасте 84 четырех лет в 1775 году сюда был сослан. А умер в 113 лет! В начале девятнадцатого века. Его только за год до смерти император Александр первый помиловал. Шесть лет в заточении провел князь Симеон Бекбулатович, помощник царя Ивана Грозного. Атаманы и казаки Степана Разина здесь мучились.

Наполеоновский разведчик Турнель также испытал на собственной шкуре, каково на южном побережье Северного Ледовитого океана находиться. В 1830 году из – за интриг масонских петербургских клубов сюда попал иеромонах Иероним. А когда все же освободили, то решил здесь остаться. А условия содержания в те царские годы были куда жестче, чем у нас с тобой. У нас есть возможность во весь рост на нарах вытянуться. Спим, можно сказать, с комфортом. А ты загляни в башню Корожню. Не камеры – норы настоящие. А в Головленковской башне настоящие собачьи конуры, полтора метра в длину, да по метру в ширину и высоту. Вот и представь себе, как люди годами в них обитались. Однажды жандармский полковник Озерецкий с ревизией сюда приехал. В ужас пришел. А, между прочим, в этом ведомстве люди с крепкой психикой служили. Нас за пояс заткнут. Только к концу девятнадцатого века тюрьму прикрыли. Без малого пятьсот лет действовала.

– Честно говоря, таких подробностей не знал, – растерялся Сергей Николаевич, – только помню, что во время Крымской компании 1854 года англичане сюда пожаловали. Попытались Соловки взять. Целый день из пушек палили, через бухту Благополучия, а на стенах из валунов ни одной царапины. Потом капитан жаловался, что ядер и бомб столько израсходовали, что для уничтожения нескольких городов бы хватило.

– Умели предки строить – на века,– согласился Виктор и из бутылки долил остатки. – За волю!

Часть вторая

Сергей Николаевич слова Виктора о возможных изменениях во внутренней политике государства забыл быстро. Хотя, и он чувствовал, что вскоре изменения начнутся, да такие, что впору не высовываться из – за крепких монастырских стен, и продолжать свои исследования в тесной, но по своему уютной келье – лаборатории. Все чаще и чаще он вспоминал слова старого шамана лопаря, которые тот говорил ему много лет назад еще во время первой экспедиции на Кольский полуостров. Ну не ирония ли судьбы, добровольно принять участие в тяжелом походе в дикие края в 1922 году, и уже под конвоем на Север попасть в тридцать шестом. Да какой он шпион.

Господи! Кому такая дурость только в голову пришла.

– А ты не думай об этом. Неси свой крест достойно, – наставлял его лагерный товарищ священник, философ и ученый Павел Флоренский, – лучше уж через людское узилище пройти, через божье судилище. Христос вон, через какую Голгофу ради рода человеческого прошел.

Да вот не стало светлого человека, а его спокойная тихая речь до сих пор в ушах звучит. Сколько уж людских судеб проглотила лагерная система, и не сосчитать. Да ведут себя все по разному. Одни в себя уходят, замыкаются, опускаются. Как, например, те же интеллигенты. Там, в прошлой жизни, в тепличных условиях, они гоголями ходили. Из других злоба полезла. За пайку удавят. Про стукачество и говорить нечего. Тот же самый Кураков предлагал ему доносы строчить на своих товарищей медиков. В секретные сотрудники вербовал. А как хотелось послать его куда подальше, с трудом сдержался. Да, верно говорят, тюрьма человеческую натуру наружу выносит. Все, что есть мерзкое, сразу всплывает. Хуже всего с уголовными порядками уживаться. Законы там волчьи и честному человеку противны. Только немногие сохраняли человеческое достоинство. Вот взять бы того же Виктора Ивановича. Ну, видно же, что в глубине души возмущен таким наказанием, а точнее предательством со стороны родных органов, а как держится. Поддерживает себя в хорошей физической форме, в отличие от многих заключенных.

Справедлив, ко всем относится ровно. Его даже бывший белый офицер Иванцов признает, хотя и у самого характер стальной.

А вообще – то слухи о возможных изменениях в судьбах сидельцев поползли по СТОНу – прямому преемнику Соловецкого лагеря особого назначения – СЛОНа. Хотелось верить, пусть даже, в иллюзию амнистии, ее зыбкую тень на древних монастырских стенах. Даже всегда флегматичный, бывший профессор истории Никольский, который попал в тюремную больницу с сильной простудой, поинтересовался у врача.

– Сергей Николаевич, вы ведь ближе всех из нашего брата к начальству, может, знаете, ожидаются ли послабления. Под старость лет не хочется, по правде говоря, в общей яме жизнь заканчивать здесь или на Анзерском острове, в кладбищенской роте.

– У вас явные фантазии, гражданин профессор, – хмыкнул Иванцов, который четвертый день ходил на перевязку. Повредил руку при разгрузке пиломатериалов. – Я седьмой год сижу, и поверьте, сколько уже раз слышал такие слова, что со счету сбился. Как говорится, оставь надежду всяк сюда входящий. Для советов мы с вами враги. Вот у меня срок пятнадцать лет. Кем я выйду, если доживу, естественно. Стариком, болезненным, слабым и беззубым из– за цинги. Нужен ли, я буду своей жене и детям? Это вопрос. Так что, смерть может быть лучшим избавлением от наших мук. Не скрою, что мечтаю о домашнем уюте. Но, надо иметь мужество, чтобы смотреть своей судьбе в глаза. Если кому повезет, так это вам, Сергей Николаевич, и, так полагаю нашему чекисту.

– Почему именно нам? – Удивился ученый.

– Во – первых; вы что – то там изобрели, как я полагаю весьма ценное и полезное. Для существующей власти будет большой ошибкой не использовать ваши открытия. Тем более, нас ждут тяжелые времена. Война будет. И это очевидно. А значит, понадобится много докторов в госпиталях и медсанбатах. А с гражданином чекистом также все ясно. Видно по всему, человек бывалый, подготовленный. Чувствуется, что уровень у него весьма и весьма высокий. Мне в свое время с такими бойцами приходилось сталкиваться на Германской и Гражданской. Перекусят, и не поморщатся.

Голову на ходу снесут. Не дай Бог Якимова во врагах иметь. Одним пальцем на тот свет отправит.

– Ну, насчет скорой смерти загадывать не будем, – Сергей Николаевич посмотрел на пациентов, – сидел в давние времена в здешней тюрьме атаман Калнышевский. Почти двадцать лет в одиночке отмучился. А умер в возрасте сто тринадцать лет.

– Да– да, – оживился Никольский, – был такой уникальный случай. По повелению императрицы Екатерины второй, за непослушание властям, и подстрекательство к бунту, его приговорили к такому суровому наказанию.

– У меня только от одной мысли об этом волосы дыбом поднимаются. – Иванцов провел по голове. – Это что ж, мне, например, чуть ли не до конца века маяться? Это же шестьдесят с лишним лет за колючкой!

– Зато в историю войдете, – засмеялся Никольский. – Только представьте.

Выпустят вас на свободу с чистой совестью чуть ли не в двадцать первом веке. Куда до вас аббату Фариа из сочинения Дюма «Граф Монте Кристо». А в истории отмечен уникальный случай, когда заключенный во Франции вышел на свободу через семьдесят пять лет.

– А возьмите нашего ученого Морозова. Он в Петропавловском равелине двадцать пять лет в одиночке отсидел. Случай редчайший. При изоляции человека через полгода с ним начинаются необратимые психические изменения, – сел на любимого конька врач, – по статистике девяносто процентов людей без внешней информации лишаются рассудка. Оставшиеся девять теряют способность адекватно реагировать на окружающую обстановку. Морозов же совершил немыслимый подвиг. Он самостоятельно принялся изучать науки, истязать себя гимнастикой. Все эти годы он упражнял свой мозг и тело. А когда вышел на свободу, то все ахнули.

Перед ними был не дряхлый старец, как представляли многие, а настоящий атлет с блестящим умом ученого. Так что возможности человека потрясают.

Сейчас ему за восемьдесят лет, но он по прежнему активно занимается научной деятельностью. Здесь я не согласен с некоторыми философами материалистами, что бытие определяет сознание. Наоборот. Сознание определяет бытие. – Сергей Николаевич начал ходить по палате и активно жестикулировать. Впрочем, многие уже знали, если ученый начинал рассуждать о высших проявлениях психики, то остановить его было непросто.

– Хм, все это конечно интересно с точки зрения высшей науки, – Иванцов скривился, – но, не смотря на такие прекрасные перспективы прославиться, мне лично такой подопытной мышью быть не хочется. А как представлю, что вы Сергей Николаевич начнете увлеченно копаться в моих мозгах, так, извините – мороз по коже. Вы так хищно посмотрели на мою голову, что мне не по себе. Где – то читал, что вы, ученые, ради науки животных живьем режете.

– Это называется вивисекция, – улыбнулся врач,– успокойтесь, я даже без трепанации вашей черепной коробки могу сказать, о чем вы сейчас думаете. А именно – ваша мечта улететь отсюда в дальние края.

– Да вы профессор телепат!

– Все гораздо проще, – отмахнулся врач, – просто об этом сейчас думают все здесь находящиеся.

– А этому есть историческое объяснение, – напомнил о себе профессор Никольский, – еще древний греческий мудрец Геродот, которого называют отцом истории, писал, как бог Аполлон каждые двенадцать лет с Эллады на крылатой колеснице летал на Север, в так называемую – Гиперборею.

Она находилась на древнем материке в центре Северного Ледовитого океана. Сейчас от нее остались лишь острова покрытые льдом и снегом. А эта легендарная страна включала в себя все северные районы России – Кольский полуостров, Сибирь, Колыму, Аляску. Да и это место, где мы в данный момент с вами находимся, Соловецкий архипелаг, также находился в составе прародины всего нашего народа. Дай Бог памяти, еще в 1903 году индийский брахман Тилак, издал весьма любопытную книгу. Он изучил Веды, и прочие древние рукописи, которые еще не известны большинству западных ученых, так как они хранятся в высокогорных монастырях Тибета и Гималаев. В подземных залах и пещерах располагаются целые библиотеки, которые сохранились от прошлых цивилизаций. Он однозначно указывал, что отсюда вышли наши предки арии. А мы с вами друзья, получается, прямые потомки древних гипербореев. Именно с нашим народом многие философы и мыслители прошлого связывали будущее всего мира. Взять того же Парацельса, жившего в 1493 – 1541 годах. Он неоднократно писал, что «Гипербореи в своей бурной будущей истории познают много – и страшный упадок с великим множеством всевозможных бедствий и мощный великий расцвет с великим множеством всевозможных благ, который наступит уже в 21 веке, т.е. еще до 2040 года. В этой стране гипербореев, о которой никто никогда не думал как о стране, в которой может произойти нечто великое. Над Гиперборей воссияет Великий Крест». А другой мыслитель, монах – франксиканец, астролог, прозванный еще Черным Монахом, Раньо Неро в четырнадцатом веке написал: «В северной стране Гипербореев – в России – появится новая универсальная религия Огня и Света… Религия Солнца в 21 веке познает победоносное шествие, и опору она обретет в северной стране Гипербореев, где она будет явлена в новом качестве». Или возьмем нашего современника провидца, писателя Макса Генделя. Он умер в 1919 году. Он оставил такое пророчество: «Из славян произойдет народ, который образует последнюю из семи подрас Арийской Эпохи. Высочайший посвященный появится публично в самом конце нынешней эпохи… именно из славян произойдет Новый Народ Земли. Человечество сформирует единое духовное Братство». А вспомните изречение ныне здравствующей писательницы, эзотерика Элисы Бейли. Она четко написала: «России предстоит великая задача выявление духовности в жизни. Россия будущего выявит все добрые черты духовности – и тогда мир без всякого навязывания с ее стороны будет учиться на ее примере. Так Россия, идя своим путем, просветит себя светом, который озарит весь мир». Я могу друзья мои, долго цитировать также и восточных мудрецов, индийских гуру, буддистов.

А наши старцы и мистики оставили еще больше откровений про нашу матушку Русь Святую. Среди них монах Авель, Серафим Саровский, Сергий Радонежский и многие другие. Во всех этих пророчествах прямо указывается на Великую Гиперборею, и прямых потомков – славян – ариев.

– О -о, да вы начитались мадам Блаватской! И являетесь ее поклонником, – усмехнулся Иванцов, – И, прочей мистики. Мне даже самому захотелось увидеть будущее своими глазами. Каким же образом, мы с вами, заключенные можем принести счастье не только себе, но и все другим народам. Хотя, признаться, я верю.

– Ошибаетесь. В теософский кружок я не вхожу, как и прочие масонские клубы. Ваша ирония мне понятна. Подавляющее большинство образованных людей к этим словам относятся скептически. Но, если есть пророчества, то они обязательно будут исполнены. Я в свое время очень тесно занимался Востоком, Индией и Тибетом. Скажу даже больше, по указанию последнего русского царя Николая готовилась весьма серьезная экспедиция в Тибет.

Меня включили в ее состав. К сожалению, началась великая война, и планы рухнули. Насколько я знаю, между царем и далай – ламой, была секретная переписка. Возможно, хранится в тайных архивах. В частности в ней были предостережения о революции, и о тех силах, кто за ней стоял.

Тибетские ламы торопились заключить с Россией тесный и братский союз. С одной стороны Тибету угрожали китайцы, с другой англичане. И, между прочим, речь шла о взаимной поддержке. У нас ведь немало приверженцев этой религии, именно северной традиции. По моему, в Санкт – Петербурге лет двести существовал самый северный в мире буддийский монастырь. Все древние тексты написаны на санскрите – языке ариев, в отличие от южной школы. Я в своих руках держал такие раритеты! То, что в них было написано, не укладывалось в голове. Это было описание необычных аппаратов с потрясающей мощью, а про чудеса медицины я вообще молчу.

Наверное, нет такой болезни, которую мы нельзя вылечить, используя эти рецепты. Буддийские монахи нам давали их читать только после клятвы не записывать ни одного слова из этих удивительных документов. А эта поразительная библиотека, возможно, часть ее, находится в России, у бурятских лам, и других приверженцев древних знаний. Да и вы Сергей Николаевич, насколько я помню, тоже изучали санскрит?