Текст книги "Молчание бога"

Автор книги: Александр Золотько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

V

Очевидность умаляется доказательствами.

Марк Туллий Цицерон

Бог, которого можно понять, уже не Бог.

Сомерсет Моэм

Ничто не строится так легко, как планы. Очень просто на сон грядущий прикинуть, как завтра, с утра, начнется новая жизнь, как всхрапнет конь, выходя из ворот на дорогу... Как вскрикнет радостно женщина, как побледнеет враг... Все решено, спланировано, предопределено.

А утром выясняется, что планы так же легко рушатся, как и созидаются. Или даже не утром, а через несколько ударов сердца... Например, в бою. Вот закончится драка – все брошу, вернусь домой, женюсь... А потом – щелк, и стрела в горле. Или твоя собственная рука пауком копошится у тебя же под ногами. Или еще что...

Левша знал, что говорил. В жизни он повидал всякого, черпнул полной миской и сладкого, и вонючего. Уже почти пятнадцать годков отпахал он в Отряде.

– Четырнадцать, – поправил Стук.

– А я говорю...

– Четырнадцать, четырнадцать, – Стук взял кувшин с молоком и отхлебнул через край. – Вспомни, как раз после той разборки на перевале. Мы с тобой на герцога тогда работали. В лагерь приехал какой-то мужик...

– Ловчий, – сказал Левша.

– Ловчий, – согласился Стук, – но мы же тогда не знали, как его кличут. – Мужик и мужик. Даже немного кручёный какой-то...

– И – что? – спросил Левша. -Что?

– И какого хрена ты мне сейчас это бормочешь?

– Четырнадцать, – сказал Стук. – В отряде ты четырнадцать годков.

– Задрал! Пусть четырнадцать, – Левша махнул рукой и оглянулся на ворота сарая.

Дождь стоял стеной.

Собственно, этот самый дождь и стал причиной философского выступления Левши. По приказу Ловчего, отряд должен был выезжать именно сегодня, перед рассветом, но с полуночи пошел дождь. Началось вот это светопреставление.

Земля отказывалась принимать влагу, вода текла потоком, а тропинки между домами превратились в болото, трясину.

Охотники никогда не вышли бы из дома священника под такой ливень по собственной воле, но Ловчий приказал перебраться в замок. От греха подальше.

Деревенские мужики косились неодобрительно на чужаков, а те с интересом поглядывали на местных девок и баб. Гости Хозяина, оно, конечно, гости Хозяина, но...

Хозяин это понимал. Ловчий это понимал. Все охотники с этим соглашались. С другой стороны, деревенское мужичье никогда не было для охотников особой помехой.

Две-три оплеухи, пара запаленных хибар и, как послание на долгую память, один повешенный, из особо непонятливых. Проделывалось такое неоднократно и особых эмоций не вызывало. Но Три Деревни – под защитой Хозяина. Это понимал Хозяин. Это понимал Ловчий. Это понимали охотники. И очень хорошо знали мужики.

А вот когда отряд перебрался в замок, все сразу же успокоилось. Даже деревенские парни под предводительством Длинного явились поболтать с приезжими, захватив с собой еды, несколько кувшинов с молоком и кожаный мешок с вином. Не каждый день удается поговорить с такими опытными людьми, как охотники.

Так что ливень не стал помехой для разговора.

Охотники угощались вином, сидя на соломе, а парни слушали, не перебивая, их истории. Самим им не доводилось, слава Богу, сталкиваться с нечистью, они даже не совсем верили в то, что упыри могут превращаться в летучих мышей, а ведьма в голом виде летает на метле... Не верили, но все равно слушали.

– Вот мы собирались уезжать. Упыриху одну нужно найти и замочить, – продолжил свой рассказ Левша, – Сейчас бы уже проехали мимо Хуторов, а к вечеру добрались бы до Перевоза. У меня там вдова одна есть...

– Та вдова, – хмыкнул Стук, – не у тебя одного есть. Шустрая баба...

Охотники довольно заржали. История с вдовушкой на Перевозе была их любимой историей. Левша так потешно злился, когда кто-то из охотников – тот же Стук например, – начинал строить предположения о личной жизни вдовы в отсутствие Левши.

На этот раз Левша решил особо не обижаться. Деревенские парни, затаившие дыхание в ожидании потасовки, выдохнули.

– Вот я бы ее этой ночью уже... – Лицо Левши приняло мечтательное выражение. – А тут – дождь и грязь.

– А у нас всегда такой февраль, – сказал Длинный, – Каждый год. У нас потому в деревнях и дети обычно родятся в ноябре. Все сидят по домам, делать нечего. Вот и...

– И в феврале родятся, – добавил Мышь, паренек из Новой деревни. – По весне, в мае, наши очень любят с девками в холмы ходить...

– А в замок ваши девки не любят ходить в феврале? – спросил Ворюга. – Типа, поговорить, это, поиграть в чего-нибудь... Нет?

Парни не ответили. На местных девок у них были свои планы, и охотники с этими планами увязывались плохо. Совсем не увязывались.

Ворюга кашлянул неуверенно.

– А мне Хорек книгу показывал, – прервал неловкое молчание Длинный, – про зверей разных,..

– Ты ж читать не умеешь, – в один голос засмеялись деревенские.

– Так и не умею, – легко согласился Длинный, – он мне ее показывал. И даже пересказывал кое-чего... Про грифона рассказывал, про эле... элефанта тоже... Как его дракон кольцами сжимает и душит... И про то, как если пантера трахнет верблюдицу, то получается из этого тварь с шеей лошади, ступнями быка и головой этого, верблюда. В пятнах вся и бегает – фиг ее догонит даже лошадь... Еще про орикса говорил, скиену, катоблепа...

Длинный произносил заковыристые имена быстро, чтобы не перебили. Любил он блеснуть таким вот образом.

– Мы тут спорили... – Мышь даже понизил голос, – спорили – какой зверь самый страшный? Кто говорит – дракон, кто левиафан. Волк опять же. Если его успеешь первым заметить – он замрет неподвижно, а уж если он тебя... Ты сам как деревянный стоять будешь, пока он тебя не съест. У оборотней так же?

– У оборотней? – переспросил Гвоздь. – Полная фигня. Ты сам, что ли, волка не видел? Несете околесицу...

– Ага, – засмеялся Ворюга. – Ты про лося помнишь? Про то, что у него нету суставов в ногах и он спит, на дерево облокотясь. Серьезно, Ловчий рассказывал. Он про это в книге римского императора прочитал.

– Нынешнего? – спросил Стук.

– Давешнего, – отрезал Ворюга, – того, что больше тысячи лет назад был. Первого императора. Он почти что в этих краях, чуток севернее, воевал с местными. И написал про то книгу. Так у него там получается, что на лосей охотятся так – подкрадутся к дереву, подпилят, лось прислонится: и вместе с деревом – на землю.

– И че? – спросил Мышь. – Правда? Охотники снова засмеялись.

– Я и говорю, оборотень страшнее всех, – сказал Длинный.

– И опять дурак, – махнул рукой Левша. – Оборотень... Волк – он и есть волк. Больше только, крупнее... Не оборотень, если хотите знать, самый страшный зверь... Мне волк...

– Ты им про Городок-на-Камне расскажи, – Гвоздь сгреб себе под спину соломы, поворочался, устраиваясь, и замер, приготовившись слушать.

Это была его любимая история. И ее каждый раз рассказывали всякому, вступающему в отряд.

Левша отхлебнул вина. Историю про Городок-на-Скале не следовало рассказывать абы как или делать перерывы на еду и питье.

– Это, значит, давно было. Ну... Считай десять лет назад. Почти десять лет, – быстро поправился Левша, глянув на Стука.

Тот кивнул.

– Мы как раз упыря нашли. След. Он, гадина, на тракте промышлял, вроде как под разбойников работал. Перехватит одинокого путника, кровь не всю выпьет, оставит, чтобы лужа получилась. И следы своих зубов ножом прикрывал. Располосует, блин, и бросит. И товар унесет. Деньги, одежду... Хитрый был... Но Ловчий его просек. Нюх у нашего Ловчего на таких тварей. Вот мы и пошли. Аккурат после Пасхи мы тварь эту нашли, кол в брюхо, как положено...

– А зачем кол в брюхо? – не удержался Длинный.

На него шикнули. Левша подождал, пока снова установится тишина, и продолжил.

– Упыря мы припечатали, потом спалили – вместе со шмотками, со всем добром. Нельзя после упыря наследство принимать. Сожгли, значит, и двинулись к Полю. Там герцог турнир устраивал, а Ловчий иногда на турниры заезжал, потолкаться, поболтать, а то и поучаствовать... Он у нас из благородных. Я сам слышал, как его звали в бугурт...

– Куда? – переспросил Мышь.

– В бугурт. В свалку, по-нашему. Типа, стенка на стенку у рыцарей. Сойдутся и давай молотить друг дружку. Вот Ловчего звал сам герцог. И сулился озолотить. Только наш Ловчий... Вот. И дорога к Полю шла как раз через Городок. Так себе город, если честно, тысяч на пять народу, стены, правда, каменные, башни, как положено, хутора вокруг. Короче – город и город. Они там живут в тесноте, по головам друг у друга ходят, где живут, там и гадят...

– Мы тут в город ездим, – закивал Длинный, – и точно, свиньи...

Левша снова помолчал. Длинный кашлянул.

– И черт вынес нас к Городку к вечеру, – Левша огорченно покачал головой, снова до сих пор, уже десять лет не может смириться с этим вопиющим фактом. – Нас на дороге задержало... Ну, в общем, задержались мы. Въехали в город как раз перед тем, как они ворота закрывали. И ничего не почувствовали. То есть – ничего. То, что улицы пустые, так они всегда пустеют... Короче, разместились мы кое-как на постоялом дворе. И ведь снова – не обратили внимания, что чужих нет. Пустой двор. Только нас десяток.

Ловчий в замок пошел, его пригласили, как услышали, что сам Ловчий прибыл. Только и ему в замке ничего не сказали. Уроды.

Зверинец показывали, стол накрыли ему. А не сказали. Мы, значит, выпили, в кости поиграли, а Жмот, упокой Господи его душу, говорит, что бабу бы сейчас приласкать... Хозяин двора своих дочек спрятал. И, тварь брехливая, подсказал, куда можно по этому делу сходить. Была там у них вдова с тремя дочками, подрабатывала.

Вот Жмот и пошел. И я с ним поперся, тоже мягкого захотелось. Туда мы сходили нормально... Пару раз в дерьмо вступили, но это, сами понимаете, обычное дело. На обход наскочили, но те быстро сообразили, кто мы, – и отстряли.

Я еще тогда подумал, чего они целым десятком по улицам шастают, да еще с луками, и в полном железе... Какие такие дела у них ночью творятся?

И уже почти дошли мы со Жмотом...

...Они уже почти дошли до постоялого двора. Если бы не ошиблись поворотом и не уперлись бы в тупик – уже бы сидели с приятелями, прихлебывая местное пиво и рассказывая, какие заводные дочки у вдовы. Но Жмот решил, что нужно идти налево, Левша спорить не стал, а потом Жмот, когда они уперлись в чью-то запертую дверь, сказал, что отлить не мешало бы. Левша снова спорить не стал. Его немного мутило после выпитого. Или съеденного. Ему хотелось поскорее добраться до постели и уснуть. В разборке с упырем Левше достался ощутимый удар в грудь, и сейчас, покувыркавшись с девкой, он почувствовал боль, вроде как от треснувшего ребра.

– А я ей говорю, – голос Жмота звучал совсем рядом, но Левша приятеля не видел – в городах было запрещено жечь огонь после захода солнца, – я ей говорю, наклонись, говорю, а она мне – ты сюда пришел из меня акробатку делать? А я...

Левше показалось, что Жмот поперхнулся. И вроде как закашлялся. Тихо-тихо... Или всхлипнул. Или...

– Ты чего? – спросил Левша.

Тишина. Потом что-то зашуршало. Звякнуло что-то.

– Жмот! – окликнул Левша.

Он услышал дыхание и попятился. Дыхание было... чужим, что ли... напряженным. Левша уперся спиной в стену, вынул кинжал.

Чужое дыхание приблизилось. Левша до боли в глазах всматривался в темноту, но ничего не видел, только искорки плавали перед ним. Маленькие такие, разноцветные.

Дыхание было совсем рядом – протяни руку. Но Левша медлил. Он слушал дыхание. Дыхание всегда выдает человека в бою. Видишь ли ты, как поднимается грудь противника, или только слышишь, как он дышит в темноте, – все едино. Нужно только вовремя...

Левша взмахнул кинжалом еще до того, как понял, что противник атакует. Просто дыхание в темноте чуть изменилось, запнулось на выдохе. Клинок с хрустом вошел в плоть.

Крик. Протяжный крик боли.

Левша провернул клинок, стараясь удержать противника на лезвии, не отпустить его, не дать раствориться в темноте. В левой руке – кинжал. В правой – нож из-за голенища. Взмах туда, где должно быть лицо противника. Его горло.

Снова крик. Что-то острое обожгло скулу Левши. Толчок в грудь, Левша ударился затылком о стену. Перед глазами полыхнуло. Главное – не упустить оружие, подумал Левша. И не упасть. Не упасть...

Он так и простоял до утра, прижавшись спиной к стене и выставив перед собой клинки. Когда серый рассвет смог протиснуться между городскими строениями, Левша увидел Жмота, лежащего неподалеку, в луже крови. И увидел приоткрытую дверь напротив. И чью-то руку, свесившуюся с порога.

Потом в доме напротив открылось окно. И раздался крик. И ударила колотушка. И лихорадочный этот стук покатился по улочке, умножаясь и выплескиваясь к небу. Скоро уже весь город гремел, стучал и звенел. Ударил колокол. Казалось, каждый горожанин бьет, стучит, колотит во что-то, уже даже не предупреждая об опасности и не сообщая о преступлений, а отгоняя кого-то от себя, от своего дома, от своей души.

Оказалось, что кто-то, убивший Жмота, вырезал перед этим семью местного портного: отца, мать и четырех сыновей. И ничего не взял. Ничего. Левша решил поначалу, что спугнул грабителя, но потом оказалось, что это не первый случай в городе.

Вот уже почти полгода по ночам гибнут на улицах люди. Кто-то врывается в дома и убивает всех, кого настигнет. И ничего не берет – ни с тел, ни из домов.

– Я его порезал, – сказал Левша. – Я его порезал, мать его... Грудь и лицо... Он должен был сдохнуть...

Кровь на земле и пунктир из кровавых пятен подтверждали – убийца ранен. Ранен тяжело. И город стал искать раненого.

Каждая семья стояла перед своим домом, каждого проверяли. Мужчин – мужчины. Женщин – женщины. И никто не мог уклониться. Каждый проверял каждого.

И уже к полудню стало понятно – среди горожан нет убийцы. И в замке нет раненого. И среди чужаков нет раненого. И тогда кто-то выкрикнул – Демон!

Демон, закричали люди. Тогда Ловчий шагнул к тому, кто громче всех кричал, и выбил ему зубы. Развернулся и сломал челюсть второму. И сказал, что лично зарежет всякого, кто еще хоть раз произнесет это поганое слово вслух.

Люди замолчали.

Мы здесь, сказал Ловчий, и мы найдем эту тварь.

И слово свое сдержал. Хотя получилось все не так, как думалось.

Судьба, удача, предначертание – как угодно назовите это. Дочь смотрителя зверинца. Маленькая девочка восьми лет. Она пришла к отцу и сказала, что умирает волк. Волчику плохо.

Отец подошел к клетке, потом бросился в замок. Потом все пришли в зверинец. С топорами, факелами, ножами и дубинами. Посмотреть.

Волк лежал, левый бок тяжело вздымался. Из-под тела продолжала течь кровь. Морду пересекала свежая рана.

– Оборотень, – пробормотал кто-то, Левша не рассмотрел кто именно, – оборотень.

Волк попытался встать. Упал. Снова попытался. А потом стал превращаться в человека. Перетекать в человека, словно расплавленный воск в новую невидимую форму.

Человек схватился руками за прутья клетки, встал на ноги.

Всем вначале показалось, что он по-звериному скалит зубы. Потом Левша понял – смеется тварь. Смеется над ними всеми.

Левша шагнул вперед, и клинок вошел оборотню под нижнюю челюсть...

– ...Так я и говорю: оборотень самое страшное и опасное... – начал Длинный, схлопотал затрещину от Левши и отлетел к стене.

– Не перебивай, – сказал Левша. – Не перебивай. Когда я его заколол, он упал на пол клетки, как куча Дерьма, и превратился в волка. Понимаешь? Волка. Не в человека, а в волка. Оборотень, он всегда превращается после смерти в человека... В того, кем был изначально. Кем родился. Понятно? Волком он становится, чтобы удобнее и безопаснее было убивать. Типа, хищником.

А этот стал волком. Это получается, что он человеком становился, чтобы убивать... Человеком. Клетку, там, открыть, замок. Изнасиловать. Убить. И снова вернуться в зверинец. Ясно? Нет? Человек самое страшное животное. Не зверь. Человек.

Длинный вернулся на свое место, потирая ушибленную щеку.

– Да я... – пробормотал Длинный.

– А ты – про верблюда, траханного пантерой, – Левша махнул рукой.

– Я хотел...

– Ты хотел! Мы хотели сегодня утром уехать, – сказал Левша.

– Левша хотел сегодня вечером потереться о вдову с Перевоза, – подхватил Стук. – А вместо этого – сидим тут в сарае, пьем ваше кислое вино и травим старые истории.

– Потому что жизнь такая, – подвел итог Левша. – Хочешь одно, а выходит...

Если бы Левша знал, что именно сейчас происходит с послом из Рима, то еще больше утвердился бы в своем мнении по поводу планов и их осуществления.

Посол хотел стать бессмертным. Ему даже показалось, что он стал бессмертным. Но сейчас он умирал. Недавно он мечтал о бессмертии, но сейчас хотел смерти.

Мост и трупы на мосту. Мешок на голову – и два дня в пути. Двое суток, показавшихся бесконечностью. Посла трясло и бросало. Его сбрасывали с седла, словно мешок, и снова, после привала, забрасывали на коня. Никто не разговаривал с ним, и никто не снимал с его головы мешок. Ему не развязывали руки.

Посол терпел, пока это было возможно. Потом стал просить. Ерунду. Мелочь. Просто отпустить его на минуту. Можно не снимать мешка с головы, только развязать руки. Он не сбежит. Ему нужно... Поймите, нужно... Пожалуйста... Никто не ответил.

Через некоторое время – посол потерял счет – его швырнули в ледяную воду. Подумал – все, отмучился. Но его вытащили. Просто помыли, как тряпку, прополоскали и вытащили из воды.

Было очень холодно. Колотила мелкая дрожь, но онемение не растекалось по телу. Бальзам, понял посол. Его защищает бальзам. И даже чуть не возблагодарил Господа.

Потом посла кто-то нес. Кто-то один. Небрежно ухватив за пояс. Легко, словно мешок с сеном.

И швырнул на пол. На холодные камни. Рука посла неловко подвернулась: хруст ломающейся кости, слепящая боль... И тепло, растекающееся от места перелома. И – спокойствие.

– Ты меня слышишь? – спросил чей-то незнакомый голос.

– Да, – тихо ответил посол.

– Слышишь? – вопрос был повторен.

Посла ударили. В правый бок, сзади. Посол вскрикнул, повалился на пол. Руки были связаны за спиной, и встать после удара не получилось. Да ему никто и не позволил бы встать.

Удары следовали один за другим. Ногами, понял посол, его били ногами. Без суеты, методично и неторопливо. Удар – боль – пауза. Ровно настолько, чтобы боль утихла. И снова – удар.

– Что вы делаете? – вскричал посол. – Я – посланник Папы...

– И что? – спросил голос. – Что это нам дает?

Пол был холодным. Затхлый воздух. Гулкое эхо где-то вверху. Какой-то зал?

– Именем Его Святейшества... – попытался выкрикнуть посол, но удар в лицо заставил его замолчать.

– Ты будешь говорить только тогда, когда тебе это позволю я. Ты меня понял?

– Я... – удар, – ... понял.

– Вот и хорошо, – сказал голос. – Я сейчас сниму с тебя мешок.

Рывок поднял посла на ноги. Хруст разрезаемой ткани и внезапная боль на лице, на левой щеке.

Посол вскрикнул, почувствовав, как течет кровь из раны.

– Не скули, – сказал голос. – Уже прошло. Действительно, кровь перестала течь. В лицо пахнуло сыростью. Посол попытался рассмотреть, куда его притащили.

Церковь. Насколько позволял рассмотреть серый свет из открытой двери – заброшенная и разоренная. И человек в черном, стоящий рядом.

– Меня называют Псом, – сказал черный человек, – Но это – не важно. Ты можешь называть меня как угодно. Можно даже сволочью.

Пес взмахнул рукой, клинок блеснул.

– Мерзавец... – пробормотал посол, когда рана на горле затянулась, и кровь перестала заливать рот. – Подонок...

– Так меня тоже называют, – сказал Пес. – Всяко бывает.

Он склонился над лежащим послом.

– Ты думаешь, что уже изведал боль? Что дьявольское снадобье тебя защитит? Глупости все это. Полное дерьмо. Все только начинается, и ты только начинаешь постигать боль. Все ее значение. Я всегда был вынужден осторожничать, пытая людей... Чтобы не умерли раньше времени. А с тобой все проще... Вот если обычного человека ткнуть вот сюда клинком...

Пес медленно погрузил лезвие под ребро послу.

– Вот сюда...

Посол захрипел и засучил ногами.

– И потом вот так повернуть... Хриплый выдох. Даже уже и не стон.

– Человек должен умереть. Обычный человек. Но ты... Перекатиться на спину послу мешали связанные сзади руки, поэтому он лежал на боку.

– Теперь нужно просто подождать, пока у тебя зарастет эта смертельная рана. И можно начинать снова. С той же силой, в ту же боль, – Пес снова взмахнул кинжалом.

Капли крови слетели с лезвия и упали на лицо деревянного Иисуса. Распятие кто-то свалил на пол. Кровавые бусинки испятнали лицо Бога.

– А еще боль можно сделать непрерывной, – прошептал Пес, присаживаясь на корточки возле своей жертвы. – Нужно воткнуть клинок и медленно вращать его... Медленно... Чувствуешь, как плоть рвется и зарастает одновременно? Чувствуешь? Посол закричал.

– Не нужно орать, – посоветовал Пес. – Все равно никто не услышит. Добрые жители этих мест вырезали католиков... Чтобы не мешали поклоняться Богу по-своему... Чтобы не угрожали чистым. Чтобы... Ну, там еще, чтобы землю пахотную не занимали... пастбища... Этот храм они обходят стороной. Тут уже и брать-то нечего. Правда, забавно? В Святой земле сарацины не трогают храмов... почти не трогают. Они считают христиан людьми Книги... Почти равными себе. Эти дикари даже уважают чужие убеждения... А вот мы... мы сами... Мы ненавидим друг друга за то, что кто-то из нас дерзнул утверждать, что Сатана – Сатанаил – был старшим братом Иисуса... Или за то, что кто-то это отрицает...

Посол снова закричал. Черная птица, сидевшая где-то под сводом, сорвалась с места и вылетела в открытую Дверь, под дождь.

– Ты думаешь, я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь? – спросил Пес, проворачивая кинжал. – Понимаю... Я ведь, когда выпил того же дьявольского снадобья, все попробовал на себе. И вот так... и так... особенно больно, когда вот так...

Посол уже не кричал – всхлипывал.

– Дело ведь не в боли. Дело в том, зачем тебе ее причиняют. Вот ты сейчас думаешь – зачем? Кто смеет пытать посланца самого Папы? Какой враг святой церкви? А если не враг? – Пес тихо засмеялся. – А если друг?

Защитник?

– Бес... бессмысленно... – прохрипел посол.

– Что ты сказал? – спросил Пес. – Бессмысленно? Чушь. Ничего не бывает бессмысленного. Все имеет смысл. Нужно только уметь его видеть... Вот ты, например. Ты отправлялся в замок у Трех деревень... Зачем? Смысл?

Пес спрятал клинок в ножны. Посол вздохнул с облегчением.

– Смысл, – повторил Пес.

– Я должен был уговорить... – посол запнулся, поняв, что рискует сказать слишком много.

– Ты должен был уговорить их отказаться от Договора, – сказал Пес. – Не бойся, я знаю и о Договоре, и о том, что он начал мешать...

– Я должен был провести переговоры...

– Чушь, – кинжал будто сам собой оказался в руке Пса. – Это ты так думаешь...

Два взмаха – крест-накрест по лицу.

– Это ты так думал. А на самом деле... Смысл твоего путешествия заключался... заключается в нашей с тобой встрече... В том, что ты должен был попасть именно сюда. Начальник твоей охраны думал, что должен был за тобой следить. Наемные арбалетчики думали, что должны перестрелять твою охрану и отправиться пропивать плату... Я не знаю, что подумают люди, когда найдут мертвых арбалетчиков. Я тебе честно скажу – не знаю, зачем мне нужно получить от тебя ответ на вопрос... На нелепый вопрос, если задуматься. Но я этот ответ получу...

Пес засмеялся.

– Понимаешь в чем дело... Я мог бы просто тебя резать на мелкие кусочки. По чуть-чуть... мелко строгать. Я даже хотел так поступить... Строгать молча, ничего не объясняя... И ты сам – сам – стал бы умолять меня спросить тебя хоть о чем-нибудь. Тебе страстно хотелось бы рассказать мне... придать всему происходящему хоть какой-то смысл... И вот, когда жажда говорить стала бы совершенно непереносимой, прозвучал бы тот самый вопрос. А потом прозвучал тот самый ответ... Честный. Правдивый.

Откуда-то из темноты выбежала крыса, подбежала к самому лицу посла и замерла, обнюхивая.

– Но потом я решил сделать все по-другому, – Пес неуловимым движением схватил крысу и швырнул ею об стену.

Влажный шлепок.

– Я вначале задам тебе вопрос, – сказал Пес. – А ты на него мне ответишь. Честно. Вопрос тебя, наверное, удивит, но ты подумаешь – и честно ответишь.

– А сколько вам платят за одного убитого оборотня? – спросил Длинный, ни к кому из охотников конкретно не обращаясь. – Или вам платят жалованье?

Парни переглянулись. А Ворюга усмехнулся. Все как всегда. В каждой зачуханой деревушке. В каждом городке. Иногда даже в монастырях... Один и тот же вопрос. Сколько платят? И на лице местных – страстное желание вступить в отряд. Стать охотником. Стать таким же крутым парнем, как эти ветераны. Сносить головы упырям, жечь ведьм, уничтожать оборотней. И потом рассказывать эти истории сопливым пацанам.

Вон как девки и бабы в Трех деревнях заинтересованно бросали косые взгляды на приезжих! Двух девиц побойчее отцы уже выпороли, чтобы не пошли к охотникам... за новыми впечатлениями.

– На жизнь хватает, – сказал Ворюга.

– И на смерть хватит, – сказал со странной ухмылкой Гвоздь. – А ты никак собрался нашим ремеслом заняться?

Длинный потупил взгляд, а Мышь откашлялся.

– Собрались, значит... – протянул Левша. – Слышал, Малый? Ты оказался не последним идиотом на этом свете.

Малый, последним из Охотников поступивший в отряд, равнодушно отвернулся.

– Почему идиотом? – спросил Мышь.

– Это очень весело, по-твоему, идти по лесу, прикидывая, кто кого поймает и поимеет – ты оборотня или он тебя? Смешно начинать с оборотнем махалово, понимая: одна маленькая рана на твоем теле – и твои же друзья тебя потом замочат? Радость – прибивать колом к земле девчонку лет семи только за то, что взрослый ублюдок сделал ее упырицей? Левша даже попытался засмеяться.

Получилось плохо.

– Чего уставились, лохи деревенские? – спросил Ворюга. – Козлы немытые... Думаете, корабли погибшие обдирать – это самое скучное занятие на свете? Устали с утопленников золото снимать? Шмотье с покойника под мышками жмет? Я лично за семь лет в отряде убил четырех своих приятелей, укушенных нечистью... Спасибо Левше, не пришлось мне собственного брата в расход пускать... Левша справился, выручил.

– Нас в отряде Ловчего – десять рыл, – сказал Молчун, как обычно не вступавший в разговоры, сколько это было возможно. – Десяток. А похоронили за четырнадцать лет – больше сотни. Таких как вы – зеленых. И крутых, повидавших виды... Всяких.

– А если бы не Ловчий... – добавил Малый, – так никого из нас бы здесь не было.

– Загнул... – протянул Гвоздь. – Так уж – никого...

– Правильно сказал... – Левша отбросил в сторону пустой кувшин. – Помнишь, в прошлом годе... В сарае. Когда все занялось... Он ворота с одного удара вышиб. И вон, Малого, Корягу со Стуком на руках вынес. Всех сразу.

Все замолчали. Только ливень продолжал пытаться сшить небо с землей. Безуспешно пытался.

– Ваш Ловчий... Он кто? – спросил Длинный, чтобы не молчать. – Он...

Первым засмеялся Левша. Потом захохотали остальные охотники. Смеялись искренне, до слез, до хрипоты. Ворюга хлопнул Длинного по спине так, что тот снова отлетел к стене.

Мышь хихикнул. Засмеялся. Засмеялись остальные парни. Даже Длинный засмеялся, хотя было очень больно.

– Кто такой Ловчий? – переспросил сквозь хохот Левша.

– Кто он? – спросил Пес.

Посла он посадил, прислонив спиной к стене. Сам устроился напротив, небрежно играя кинжалом.

– Это и есть ваш вопрос? – не поверил посол. – Из-за этого...

– Вы будете смеяться, – Пес усмехнулся, словно демонстрируя, как будет смеяться посол. – Это тот самый вопрос. Вернее – его часть. А полностью он звучит так...

Посол вздохнул глубоко и закашлялся. Пес подождал, когда кашель прекратится.

– Вы несколько дней назад познакомились с двоими, Которых называют Хозяином и Ловчим... А перед этим вы читали книгу Младшего Дракона. Я знаю – читали. Вам приказали это сделать. Вам приказали прочитать внимательно и вдумчиво, хоть книга эта полна греха и богохульства. Так?

– Так, – еле слышно сказал посол.

– И вы помните то место о встрече в пустыне? Вторая глава, сразу после описания греховной жизни разбойника. Я напомню...

Голос Пса стал напевным, он словно наслаждался тем, что произносил:

– Он был похож на человека. Он был так похож на человека, что пустынный разбойник не распознал в нем бога. Тень была на его лице, и разбойник подумал, что это возраст. А это были мысли о страдании людей...

– И был он не один, демон сопровождал его. И был демон похож на человека, так же, как на человека был похож бог. Они сидели у костра и говорили о Сущем, но разбойник не понял этого. Он только услышал, что демона зовут Бесом, а бога – Бродягой.

– И говорил бог о том, как было, и говорил Бес о том, как есть... Разбойник был зряч, но не видел. А потом ослеп, но узрел. Демон светом погрузил разбойников во тьму, а бог, закрыв им глаза рукой, зрение вернул. Черное всегда кроется в белом, и белое прячется в черном... Н тогда бог открылся разбойнику, который с того мгновения перестал быть разбойником. И сказал, что вернулся. И ушел...

– Так в каждом уходе скрыто возвращение, а в каждом возвращении прячется зерно ухода.

– Он ушел, не в силах больше терпеть человеческую глупость и божественное зло. И вернулся, чтобы научить людей и наказать богов. Чтобы дать один закон богам и людям...

Посол закрыл глаза. Он заткнул бы уши, если б мог. В пустой, разгромленной церкви слова из еретической книги звучали с особым смыслом, словно каждый звук призывал поверить... поверить в то, про что тысячи лет назад говорил пустынный разбойник. Не Бог, но бог. Бог и демон.

Это соблазн, подумал посол. Заставил себя подумать. Искушение. Ему дали элексир бессмертия... Теперь наступает расплата. Он вступил в сговор с Врагом рода человеческого... Надеялся, что это ему сойдет с рук.

– Не дергайся, дядя, – засмеялся вдруг Пес. – Не нужно. Я не знаю, что именно ты подумал, когда прочитал эту книгу. Но в ней – правда. Эти двое – бог и демон – были на самом деле. Одного звали Бродяга. Другого – Бес. Один и вправду был богом. Старым богом, из того мира, в котором богов было много, и никто не знал об Истинном Боге. А вот Бес... Это просто имя. На самом деле, он был человеком, получившим бессмертие... Вот таким, как мы с тобой. Бог, лишившийся своей Силы, и человек, мечтавший стать богом. Как ты... Посол дернулся.

– Не нужно, не психуй. Это я понарошку. Я ведь понимаю, что ты не хотел стать богом. Ты только хотел продать душу дьяволу, – Пес оскалил в улыбке зубы. – Так вот... Представь себе, что те двое – Бродяга и Бес, дожили до наших дней. И далее стали наблюдателями за Договором... Тем самым Договором. И стали Ловчим и Хозяином...