Текст книги "Хроника посещения (сборник)"

Автор книги: Александр Золотько

Соавторы: Дмитрий Силлов,Владислав Выставной,Вадим Филоненко,Юлия Зонис,Александр Щеголев,Олег Бондарев,Денис Бурмистров,Владимир Яценко,Владимир Венгловский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Юлия Зонис
Мусорщик

– Знаешь, Хиль, у русских есть такой хороший анекдот.

Хиллер поморщился. Конрад был опытным техником, и им нужен был техник, никак при «треножнике» без техника, но слушать рассуждения Конрада было все равно что пережевывать по десятому разу одну и ту же табачную жвачку. Не то чтобы Хиллер пробовал жевать табак. Но ему казалось, что ощущения должны быть именно такие.

Конрад, ничуть не смущенный молчанием собеседника, продолжил:

– Так вот, заходит генерал в казарму и говорит солдатам: «У меня для вас две новости, хорошая и плохая. Плохая – из жратвы осталось только дерьмо. А хорошая – зато у нас его хоть жопой ешь». Так вот, у нас тут то же самое. Все, что мы тащим из зоны, – дерьмо. Зато его у нас хоть завались.

Хиллер скривил уголок рта, что с равным успехом могло означать и улыбку, и брезгливую гримасу. Техник Конрад выбрал первый вариант и довольно закудахтал. Пифия на «треножнике» снова затряслась и издала высокий щелкающий звук – что-то среднее между стрекотом сверчка и криком дельфина. Хиллер бросил взгляд на экран, где расцветились красным и зеленым зоны активности в височной и затылочной долях неокортекса. Экран с готовностью воспроизвел картинку с вторичной зрительной коры, только ни черта в этой картинке было не разобрать, как и во все предыдущие разы. Какие-то пульсирующие окружности, какие-то дергающиеся кривые, пятна… на энцефалограмме четкими пиками с плоскими шапочками плато шли пи-волны.

Пифия снова закричала и обмякла. Гипофиз на экране вспыхнул красным, датчики в кровотоке пифии зарегистрировали резкий выброс окситоцина.

– Кончила, – кратко резюмировал Конрад. – Сегодня уж вы от нее ничего не добьетесь.

Снова утробно хихикнув, он пошел снимать с пифии электроды и нашлепки датчиков. Хиллер дернул плечом и взглянул в окно. Из этого окна отлично просматривался Чумной квартал. Легкий ветерок развевал на антеннах волосяные мочала, а над ними было серое небо, а над серым небом был радиант Пильмана, хотя, возможно, и не было никакого радианта… физику Хиллер знал плохо. Паршиво, прямо скажем, знал. И экзамен сдал, списав все с учебника, который засунул в парту. Это было до того примитивно и тупо, что дежурные преподы, рыскавшие по аудитории в поисках электронных устройств, просто упустили его из виду. Так и сдал. Поэтому, есть ли радиант, нет ли радианта – это Хиллеру было неизвестно и до лампочки. Ему хотелось поскорей убраться из этой пыточной камеры с голой женщиной, нелепо и похабно восседавшей на «треножнике» – как в гинекологическом кресле, подумал он, колени разведены, тело безвольно откинулось – и пойти, например, в общежитие, и запереть, например, дверь, и включить какую-нибудь легкую музычку, и достать бутылку коньяку из бара… Нет, коньяк доставать нельзя. Саакянц, живущий по соседству, коньяк словно носом чуял, а это была хорошая подарочная бутылка. Значит, за коньяком придется тащиться в город, скажем в «Метрополь», хотя там цены отнюдь не божеские, а, прямо скажем, дьявольские цены. Но не в «Боржч» же. Нечего ему делать в «Боржче». Слишком велик шанс наткнуться на какую-нибудь из знакомых морд. В общежитие и в институт вход только по пропускам, и в «Метрополь» знакомые морды зарулят вряд ли, а вот в «Боржче» их наверняка хоть жопой ешь, если воспользоваться терминологией техника Конрада.

Тот, кстати, уже кончил высвобождать пифию из проводов, и к женщине подвалили санитары. Уложили на каталку и покатили в палату. Через восемь часов очухается, будет свежа и готова к очередным «пророчествам». Хиллер проводил каталку взглядом. Из-под простыни свешивалась тонкопалая рука. Ногти на пальцах были совсем синюшные, и нейробиолога передернуло, словно нажалась запретная кнопочка, приоткрылась запертая дверца… Приоткрылась и захлопнулась вместе с герметично закрывшимися за санитарами дверьми «пыточной».

Когда посторонних в помещении не осталось, Конрад нагло вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Вентиляция была настолько мощная, что даже запаха табака не чувствовалось, но Хиллер все равно нахмурился. Техник помахал рукой перед лицом и ткнул большим пальцем за плечо, туда, где открывался вид на Чумной квартал.

– Как думаешь, Хиль, почему стекла у нас с одной стороны не прозрачные? Думаешь, для того, чтобы журналистишки не подобрались на какой-нибудь вертушке и не засняли наши шибко ценные для науки эксперименты?

– Я вообще не понимаю, зачем в институте окна, – тихо ответил нейробиолог.

– Вот поэтому! – торжествующе заявил Конрад, как будто его слова что-то объясняли.

– Почему – поэтому? И вообще, перестаньте курить. Дождетесь когда-нибудь, что к нам наблюдатель нагрянет, а вы с сигаретой в зубах.

Техник осклабился.

– Наблюдатель сейчас у физиков. У Саакянца, за «пустышками» наблюдает. Не такой уж я дурак, как кажусь с лица. Почему, спрашиваешь? Потому что, когда ты слишком долго глядишь на Зону, Зона начинает пялиться на тебя. А ты не хочешь, чтобы на тебя пялилась Зона. Вот и окна у нас – с бельмами, слепые. Вроде как стоим к Зоне передом, а вроде и задом.

Все эти бесконечные непонятные прибаутки Конрада Хиллера немало раздражали. Он отвернулся к своему нейросканеру и сделал вид, будто просматривает последнюю запись. Это, однако, ничуть не остановило поток конрадовского красноречия.

– Откуда вы, ребята с дипломами, вообще взяли, что тренога – это средство связи? Что-то не очень она похожа на рацию или мобилу.

Хиллер пожал плечами и неохотно ответил:

– Как я понимаю, астрофизики обнаружили в радианте Пильмана источник излучения с той же частотой, что и пи-волны.

Он ткнул пальцем в пики на энцефалограмме.

– И они не рассеиваются. Все рассеивается. Тепло рассеивается. Свет рассеивается. Гамма-излучение. Только не пи-волны. Идеальная среда для передачи информации на большие расстояния.

– В смысле, в космос?

– В смысле, да.

Конрад, затушив окурок о ладонь и спрятав в пустую сигаретную коробку, почесал в затылке. Хиллеру показалось даже, что в нарочитой тишине пыточной он услышал скребущий звук, как будто вместо волос и кожи у техника там были кабанья щетина и чешуя. Нейробиолога передернуло.

– А почему бабы от этого кончают? – спросил Конрад, щуря белесые глаза.

– Побочный эффект вибраций «треножника».

Техник снова осклабился. Левый клык у него был с заметной щербиной.

– А если не побочный? Если эти ваши пи-волны – побочный? А на самом деле не «треножник» это никакой, а дильдо на батарейках для какой-нибудь инопланетной сучки.

Хиллер резко встал с кресла.

– Послушайте, Конрад, мне надоели ваши сальные шутки. Поймите, это неуместно и глупо…

– Вот ты как заговорил, – перебил его техник тихо и угрожающе. – А ведь я помню тебя, Хиль. Помню, как вы замочили ту девчонку…

Хиллеру пришлось вцепиться в угол нейросканера, чтобы не упасть. Ноги мгновенно ослабли и сделались ватными, внутри похолодело, а снаружи, наоборот, прошиб пот. Он дико взглянул на техника и непослушными губами выдавил:

– Что? Что вы сказали, Конрад?

– Я говорю, извините, господин Хиллер. Привык со своими, вот и забываю, что вы человек образованный, и понятия у вас совсем другие…

Биолог отер лоб. Ладонь была противной, влажной и дрожала, и кожа на лбу тоже была холодной, влажной и противной.

Он медленно опустился в кресло и, отвернувшись от Конрада, отрывисто сказал:

– Идите. Ну, идите же. На сегодня все. Завтра начинаем в обычное время.

За спиной протопали шаги. Раскрылись и снова с шипением сомкнулись створки двери. И все затихло. Только ветерок за окном играл мочалами в Чумном квартале, да истошно стучал пульс: у горла и в висках.

* * *

Жить в чужом саду совсем не так весело, как кажется на первый взгляд. Даже если в чужом саду растут яблони, вишни и декоративные японские персики, а на старом ореховом дереве висят качели. Даже если в большом доме посреди сада живет твой друг. Ну, скажем по-честному, не друг. Если тебе десять, а другу четырнадцать, то это скорей не друг, а приятель. Или начальник. Как хозяин большого дома и отец приятеля – начальник папы. И не только папы, но и всех работающих в цеху: их там человек пятьсот, а, может, и больше. У папы особая работа. Он следит за большой печью, в которой сжигают мусор. Работает по ночам. Работа очень тяжелая, потому что приходит он всегда грязный, злой, пропахший гарью и чем-то химически-кислым и, оттолкнув мать, сначала идет под душ и долго там плещется. Своим плесканием он будит Малышку. А Малышка, проснувшись, начинает квакать и пищать в кроватке и будит Геллерта. Потом приходит мама и забирает Малышку в их с папой комнату. Глаза у мамы покрасневшие и усталые – это видно даже в бледных лучах, пробивающихся сквозь занавеску и листья растений, стоящих в горшках на подоконнике. Как будто в саду всего этого мало.

И все же сад – это отчасти и неплохо, потому что другие семьи рабочих живут в заводских кварталах. Там дома в облупившейся, когда-то белой, а теперь пожелтевшей и посеревшей краске, листья на деревьях пожухли, а кое-где и никаких деревьев не осталось – так, сухие столбики. И дымы. Даже так – Дымы. На заводской окраине Дымы определяют все. Вплоть до того, что даже «Хармонтская волна», местное радио, каждое утро и каждый вечер объявляет направление и силу ветра, хотя вместо всех этих «северо-западный, умеренный, до трех метров в секунду» можно сказать проще: «к заводу» или «от завода». «К» – это хорошо, это значит, что сегодня не придется истошно кашлять, щурить глаза и прикрывать лицо шарфом или чем попало. «От» – это плохо. Даже когда сидишь в школе и смотришь в окно, не видно ни школьной площадки, ни сквера за ней, ни аптеки и пожарной каланчи – только желтые клубы, липнущие, жмущиеся к стеклу, словно тоже хотят послушать слова учительницы.

Когда-то, когда Геллерт был маленьким, они жили там. Потом начальник цеха пригласил их с папой и мамой (Малышки тогда еще не было) на вечеринку у себя дома. Он каждый год такие вечеринки проводил, и народу набиралась уйма, но мама обычно не ходила – сидела с маленьким Геллертом. А теперь он подрос, и можно было сходить на вечеринку. На вечеринке взрослые много пили, и начальник делал маме комплименты. Она была в бабушкином платье, которое сама перешила. Очень красивое платье, темно-синее, и мамины серые глаза тоже казались синими, а улыбка стала совсем молодой. Хотя Геллерт не особо на нее смотрел. Он с другими детьми носился по саду. Ватагу возглавлял, конечно, Эрик, сын начальника. Он выстроил их и поделил на охотников и добычу, и даже сочинил какую-то сложную историю, что-то про каменный век и саблезубых… Геллерт не помнил уже. Сад наливался темнотой, голоса гулко разносились между деревьев. Ближе к дому на яблони была наброшена сетка из мелких-мелких лампочек, переливающихся желтым, зеленым и синим. На веранде горели огни, звенели бокалы, взрослые смеялись, переговаривались. Но Геллерт брел по доисторической саванне и думал о пещере, в которой притаился тигр. Эрик его сразу принял в охотники и выдал копье. Геллерт сжимал древко влажной от пота ладонью и весь дрожал, с ног до головы, в каком-то странном предвкушении, словно белые доски забора были белыми скалами, а в скалах и вправду жил тигр…

После той вечеринки они переселились во флигель. Начальник любезно пригласил их папу пожить во флигеле – ведь Дымы плохо влияют на здоровье мальчика. То есть его, Геллерта. И на цвет лица госпожи Хиллер. Папа поначалу спорил и не соглашался, но мама его уговорила. Геллерт был очень рад. Сад ему с самого начала понравился. И Эрик – с соломенного цвета вихрами, с прищуром прозрачно-серых глаз и чуть заметными веснушками на носу, Эрик, почти взрослый и все же принявший его в охотники, Эрик-сын-начальника, ему понравился тоже.

Теперь, четыре года спустя, сад нравился Геллерту куда меньше. Все дело было в том, как вечером хлопала стеклянная дверь на веранде, как мама, торопливо накинув на плечи легкую кофточку, убегала к большому дому по усыпанной гравием дорожке и растворялась в сумерках – как будто сад мог съесть ее, однажды проглотить и не вернуть. Мама делала это только тогда, когда была уверена, что Геллерт и Малышка спят. И никогда в те ночи, когда отец оставался дома. И она всегда возвращалась раньше отца, до того, как тот, ругаясь и воняя Дымами, приходил со смены. И все же… все же…

– А где твоя мама? – однажды спросил он у Эрика.

Тот выплюнул зубочистку, которую грыз уже несколько минут, стукнув кедами, спрыгнул с перил веранды и сказал:

– Пошли, покажу.

Пройдя по яблоневой аллее, они вошли в большой дом через кухонную дверь. Черная Бригитта, кухарка, сердито замахнулась на них полотенцем. Эрик хмыкнул и, выскочив в зал, пулей взлетел до второго лестничного пролета. Лестница, Геллерт знал, вела на второй и третий этажи, в спальни хозяина, игровую комнату и спальню Эрика, библиотеку и комнаты для гостей.

А над лестницей, на стене, обшитой дубом, висел большой портрет очень красивой и очень молодой женщины. Она была в синем платье, темно-синем, и чем-то напоминала маму, хотя была куда красивей и моложе.

– Дымы, – сказал Эрик, пиная носком кеда ступеньку. – Мама не могла переносить Дымы, даже здесь, на другом конце города. Она уехала. Папа остался. И если ты меня спросишь, приезжает ли она повидать меня, я дам тебе в глаз.

Ступенька обиженно скрипела. А вот Геллерт совсем не обиделся. Тогда – не обиделся.

* * *

У «Метрополя», как всегда, было душно, людно, пыльно, от стеклянных дверей пялился швейцар в бордовой ливрее, слонялись голубые каски – словно бы и не по делу, но с видом деловым, отчего отчетливо запахло Квотербладом. Хиллер выбрался из такси, расплатился с индусом в тюрбане – из последней генерации таксистов, тех, что уже не мечтали о лихой судьбе сталкера и быстрых деньгах, а просто приехали в растущий, как на дрожжах, город и развозили по отелям богатеньких туристов и сомнительных дельцов – и, взбежав по отделанным мрамором ступенькам, вошел в холл. У бара, сверкающего хромом, никелем и загадочными этикетками, на высоком табурете сидел Ричард Нунан. Был он розов, пухл, свеж и жизнерадостен, как младенец. А если точнее, как младенец, родившийся где угодно, только не в Хармонте. Хиллер невольно поднес руку к лицу и потрогал подбородок, колкий, в двухдневной щетине. И от рубашки его пахло чем-то нехорошим. Нунан был сама опрятность, просто грех нести свое пропотевшее тело через бар и плюхаться на табурет рядом с таким совершенством, но именно так Хиллер и поступил.

Увидев его, Ричард радостно всплеснул руками, словно они не виделись по меньшей мере лет пять, а не встречались позавчера в директорском кабинете.

– Геллерт, дорогой мой! Как вам нейросканер?

– Отличный нейросканер, – с прохладцей ответил Хиллер и заказал себе виски со льдом.

Нунан укоризненно покачал головой и заметил:

– Геллерт, вы совершенно не умеете пить. Вы не цените вкус напитка. В этом баре подают не какое-нибудь третьесортное пойло вроде «Джека», а односолодовый шотландский виски. И что вы делаете? Вы разбавляете эту прелесть водой. Вы же ученый, Геллерт. Где ваша логика?

И тут Хиллера все достало. То есть, вероятно, все достало его еще раньше – достал Конрад, достала визжащая и скрипящая пифия, «треножник» достал, мочала, Зона, родной городишко Хармонт – но почему-то именно сейчас, глядя в добрые, благожелательные глаза Нунана, он окончательно взорвался.

Взрыв выражался в том, что Хиллер отхлебнул виски, отставил стакан и заговорил очень спокойно, намного спокойней, чем с тем же Конрадом:

– А где ваша логика, Нунан? – спросил он. – У вас прибыльное дельце. Отличные контракты с японцами. Да поставка оборудования в институт – это же золотая жила, сидеть на ней не пересидеть. Но вам не сидится. Вам надо повсюду поспеть. Зачем вы вложили деньги в бордель? Зачем скупаете хабар? Ведь это гроши, мелочишка – «черные брызги» все это ваши, «булавки», «пустышки». Вы же только неприятности наживете. Вот решит Квотерблад, что вы ему недостаточно отстегиваете, – и наживете.

Глаза Нунана, по замыслу, должны были в ответ на эту тираду изумленно расшириться. Вместо этого они сузились, и лицо предпринимателя на мгновение окаменело, став каким-то сухим и жестким. Впрочем, всего лишь на мгновение – уже в следующее он широко улыбнулся и хлопнул нейробиолога по плечу.

– Ах, Хиллер, Хиллер… все время забываю, что вы из местных. А от местных ничего не скроешь. Телепатия у вас тут после Посещения развилась, что ли?

Злость Хиллера уже перегорела, и он угрюмо припал к стакану. Никогда не умел долго злиться. И держать удар. А ведь, если вдуматься, нет в жизни ничего важнее – разозлиться в правильное время и держать удар, когда больше держать уже нечего.

Нунан отхлебнул свою «Кровавую Мэри» и продолжил как ни в чем не бывало:

– Никогда не верил я во всю эту чушь с эмигрантами и репатриацией. Ведь вас сюда по программе репатриации направили, так?

Хиллер не ответил, но и без того все было понятно. В Хармонт никто добровольно не возвращался. Но их находили, извлекали из всех щелей, куда эмигранты пытались забиться последние двадцать лет, и сметали обратно поганой метлой. Говорили, они приносят несчастья. Хиллер в это не верил. Все несчастья, которые он мог принести, остались в Хармонте.

– И ведь отметьте, – добавил Нунан, словно подслушав его мысли. – И умнейшие люди в это верят. Валентин Пильман в это верит. Нарушения причинно-следственных связей. Статистические аномалии. А по мне – просто очередное проявление этой… как ее… что-то греческое.

– Ксенофобии, – устало подсказал Хиллер и опорожнил стакан.

О стекло стукнули подтаявшие кубики. Последний глоток и вправду оказался противным – вода наполовину с виски, и следующую порцию он заказал уже без льда.

– Вы устало выглядите, – заметил коммерсант. – Отдохнуть вам надо. На пикник съездить. Представляете, Барбридж открыл дело – пикники у Горячих Ключей, у Черной Скалы. Говорят, многие ваши сотрудники там уже побывали…

Хиллер и сам не заметил, как побелели пальцы, сжимавшие стакан.

– Отличное место для пикников – Горячие Ключи, – душевно продолжал Нунан.

Он даже закатил глаза, как будто в сладостном предвкушении.

– Я слышал, горожане часто там отдыхали до того, как… ну, вы сами понимаете. Вам, должно быть, было лет одиннадцать-двенадцать, когда все это началось? Не выезжали с семейством, так сказать, на природу? Или, допустим, с друзьями?

У Хиллера побелели уже не только пальцы, а и скулы. Казалось, вместо костей там кусочки льда, и этот лед режет тонкую кожу изнутри и вот-вот прорвется наружу.

– Чего вы хотите, Нунан? – тихо спросил он, глядя в стакан.

Светло-коричневая, янтарная жидкость в стакане чуть подрагивала, покачивалась – это дрожала рука. «Что вы знаете?» – хотел спросить Хиллер, но не спросил.

Нунан ответил сам.

– Чего я хочу? Я хочу, Хиллер, чтобы вы отдохнули. Съездили на пикник. Отличные у Стервятника пикники, весь город от них гудит… Да что там город.

Неожиданно предприниматель фыркнул, чуть не окатив рубашку Хиллера кровавыми брызгами «Мэри».

– Я говорил, что мы недавно общались с Пильманом? Так вот, он утверждает, что Зона – это остатки пикника, который у нас тут устроили инопланетяне. Высадились со своего космического корыта, траву потоптали, пожгли костры, разбросали конфетные фантики… Да. Правда, пикники разные бывают. Где фантики разбрасывают, а где и использованные гондоны. А в общем, мне нравится его концепция. Представьте: явились такие малолетние инопланетные гопники, натрахались, напились до зеленых чертей, поразбивали бутылок, наблевали повсюду «ведьмина студня», банки пивные разбросали по поляне… Дай бог, если не прикопали где-нибудь тут трупик одного из своих.

Хиллер вскинул голову. Лицо Нунана опять изменилось, как и речь. Куда делся сладкоголосый толстячок? Хищный человек перед ним сидел, и улыбался он хищно и хищно смотрел на Хиллера, а тот перед хищниками всегда пасовал.

– Чего вам надо? – повторил нейробиолог. – Чего вы хотите?

Предприниматель улыбнулся и послал стакан по стойке к бармену. Тот, уже зная вкусы постояльца, принялся сооружать очередную «Мэри».

– Я хочу, – тихо и ясно сказал Нунан, – чтобы вы скатались на пикник к Барбриджу и узнали, как они там с девочками зажигают, и откуда в городе появляется новый хабар. А еще я хочу вам кое-что показать. Ну-ка пошли.

Махнув бармену и сказав: «Запишите на мой номер», – толстяк ловко скатился с табурета и поспешил к двери. Хиллеру ничего не оставалось, кроме как поплестись за ним.

* * *

Ее звали Эва. Или Эвита, Вита. Мама Виты восхищалась Эвитой Перон, вот и назвала так дочку. Эва Ковальски. И она была совсем не похожа на аргентинскую красотку. Никаких жгучих черных глаз, никакой голливудской улыбки. Вита была сероглаза, с прямыми волосами цвета соломы, в которые мать всегда заботливо вплетала голубые ленточки. Косы расплетались, и ленточка терялась где-то ко второй перемене, сменяясь вылинявшей бейсболкой. Вита носилась с мальчишками по школьному стадиону (на футбольных воротах красовалась латунная табличка, извещавшая, что стадион построен на щедрые пожертвования папы Эрика), гоняла полусдувшийся грязный мяч, в заляпанных гольфах – один вечно спускался, обнажая тонкую лодыжку и до крови разбитую коленку. В их школе отчего-то все играли в европейский футбол, может, потому что отец Эрика был из Европы и в детстве так же гонял мяч, вот и поставил футбольные ворота. В соседних городках и в Джорджтауне ребята по большей части занимались регби, поэтому никакой спортивной команды у них так и не сложилось, играть-то, получается, не с кем.

Вита училась на два класса старше Геллерта и на два младше Эрика, но так уж получалось, что мяч они гоняли вместе, одной компанией. Геллерт, как младший, стоял на воротах в огромных, не по размеру, кожаных рукавицах. Он прилежно падал животом на мяч или подпрыгивал, но чаще пропускал голы. Отбитые ладони болели. Эрик щелкал приятеля по макушке. Вита щурилась и называла его смешно – «Гелек». Дома его имя никогда не сокращали, вот поэтому и получалось смешно. А так – Гелек и Гелек. Почти элемент «гелий». Или почти «Гелиос», греческий бог солнца. Что плохого? Даже когда на переменках вместо футбола Вита и Эрик перекидывались в теннис и посылали Геллерта за сбежавшими мячиками – ну и подумаешь, отчего бы и не принести? А если Джек и Джош, рыжие близнецы, однажды обозвали его «собачкой», так ведь Эрик первым дал Джеку подзатыльник и велел Геллерта не трогать. И еще раньше, когда был тот неприятный случай с отцом, и когда Геллерт впервые подумал, что Эрик ему как брат или почти как брат…

К своему седьмому классу Вита вытянулась, став ростом почти с Эрика, и у нее появились сиськи. Это изменило расклад. Теперь Эрику приходилось ходить, запихнув кулаки в карманы и оттопырив нижнюю губу, кидая мрачные взгляды на старшеклассников. А старшеклассники кидали взгляды на Виту. И косичек ей мать больше не заплетала, а делала красивую прическу с обручем. И в футбол она не играла, сидела на скамье и смотрела на игру, как старшие девчонки – но как-то наособицу, перекинув ногу за ногу, откинувшись, прищурившись, и чем-то теперь действительно походила на легендарную аргентинку. Эрик хмурился все чаще. Старшеклассники пялились все наглее. Геллерту было неловко до того, что краснела даже кожа на голове под волосами – но он тоже нет-нет да и поглядывал на проступающую под блузкой грудь Виты и на белую полоску трусиков, мелькавшую под юбочкой, когда девчонка перекладывала ноги: медленно, как будто специально, как будто подглядела это в каком-то фильме.

К середине года Вита уже почти не подходила к Эрику, поэтому Геллерт очень удивился, когда старший друг объявил:

– В субботу едем на Горячие Ключи. Отец разрешил взять джип.

– У тебя же прав нет, – резонно заметил Геллерт. – Тебе ж только пятнадцать, а права с шестнадцати.

– Права, не права, – буркнул Эрик. – Какая разница? Отец всех копов знает, они у него вот где.

Он сжал кулак, наглядно демонстрируя, где у отца копы.

– Пусть только попробуют остановить. Так что, ты с нами, нет? Вита тоже поедет.

Геллерт и так не собирался отказываться, а после этого согласился уже окончательно и бесповоротно. Ему поручили купить лимонад – всякие там «колы» и «спрайты», Вита любила «спрайт». Геллерт знал, что обычно старшеклассники берут на такие пикники пару ящиков пива, но Эрика спрашивать не стал. Наверняка т от сам все учел. Эрик был из тех, кто всегда все учитывают. И никогда не попадаются, даже если уводят из гаража отцовский «форд эксплорер» без разрешения – а уж тем более, если им разрешили.

* * *

Нунан притащил его на какую-то забытую богами окраину. Обшарпанные домишки скучились здесь в тени гигантской покосившейся водонапорной башни. Выходя из нунановского «пежо», Хиллер сощурился – ему на мгновение показалось, что на верхушке башни болтаются «мочала». Нет, почудилось, просто какое-то тряпье, зацепившееся за железный шест громоотвода. Парило. И жарило. От жары дрожал и струился над крышами воздух. Рубашка мгновенно промокла на спине и под мышками. Хиллер провел ладонью по затылку, ладонь стала липкой и влажной от пота. Отчего-то нестерпимо захотелось ее лизнуть.

– Так что вы мне хотели показать, Ричард? – сердито спросил нейробиолог.

Он уже злился, что так размяк там, в «Метрополе», и позволил себе дурацкую вспышку, и поддался на дурацкие, темные и нехорошие подначки Нунана. Это все Зона. Вот был честный предприниматель, делец, поставлял всякую электронику в институт, добродушно пил свой односолодовый виски… А как связался с Зоной и сталкерами, сразу потянуло от него кислым и гнилым душком – Дымами, прокоптившими завод, а теперь провонявшими и всю Зону.

– Вы ведь занимаетесь пифиями? – как ни в чем не бывало поинтересовался Нунан.

Говорил он легко и непринужденно, словно они сидели в директорском кабинете и обсуждали очередные поставки оборудования, а не стояли посреди пыльной, безлюдной улицы, куда, похоже, даже бродячие псы – и те не заглядывали. Краска на фасадах домов шелушилась, и повсюду слышался тихий треск. То ли какие-то насекомые в пожелтевшей траве, то ли трещало на солнце рассевшееся старое дерево.

– Скорее, «треножниками». Пифии – это только необходимая часть эксперимента.

– Инструменты? – уголками губ улыбнулся Нунан. – Измерительные приборы? Или препараты?

Нейробиолог пожал плечами.

– Мы пришли сюда, чтобы обсуждать моральные аспекты работы института? Им платят. Так же, как и лаборантам, которые еще пять лет назад ходили в Зону за хабаром – фактически, те же сталкеры. Но они получали зарплату и числились в штате. Вот и вся разница. Вы хотите поговорить об этом, Ричард? – сказал Хиллер, чувствуя, что вновь закипает.

Проклятая жара!

– Нет, Геллерт, – спокойно ответил Нунан, доставая платок и промокая лоб. – Как вы уже поняли, я хочу вам кое-что показать.

Он поднялся на крыльцо ближайшего дома, придерживаясь за некогда синие, а теперь серые перила. Хиллер ожидал ужасного скрипа, но крыльцо промолчало, словно почуяло хозяйскую ногу. Зато когда начал подниматься Хиллер, оно взвизгнуло, как собака, которой наступили на больную лапу. Нейробиолог вздрогнул. За стеклянной дверью (одно стеклышко было выбито и заменено картонкой) открылась гостиная, довольно большая, с пыльными шторами на окнах, пыльным ковром и пыльным камином. Пыль была потревожена только на узком участке между ковром и лестницей. Лестница вела вверх, наверное, к хозяйским спальням, и вниз, в подвал, – там обычно размещались стиральные и сушильные машины, стоял бойлер и прочая техника. Хиллер остановился в нерешительности, топчась по ковру. Нунан развернул к нему белый в полумраке овал лица и сделал знак идти следом. Вздохнув, нейробиолог зашагал к лестнице и начал спуск. Ступеньки, молчавшие под ногами Нунана, под его ботинками пели на все лады.

Внизу обнаружились железная дверь, табуретка и сидящий на табуретке амбал в майке и цветастых гавайских шортах. На руках и плечах амбала курчавилась жесткая черная шерсть, и во рту торчала потухшая сигарета. Амбал, казалось, дремал – но, заслышав шаги, распахнул глаза и беспокойно задвигал сигаретой. Разглядев Нунана, он успокоился, коротко кивнул и сдвинулся вместе с табуретом, открывая проход к двери. Коммерсант стукнул о железо четыре раза. Изнутри застучало, залязгало, и наконец дверь распахнулась. Внутри было темно. Хиллеру пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, и он тут же чуть не загремел вниз, потому что тут была еще одна лестница. Нунан впереди тихо ругнулся и взял спутника за руку. Ступеньки здесь, судя по ощущениям, были уже каменные. Пахло плесенью, крысами, свечами и машинным маслом. Внизу замаячило пятно желтого света, тусклого, вроде бы свечного или, может, каминного. Хиллер неслышно хмыкнул. «Все любопытственней и любопытственней», – подумал он и попытался понять, страшно ли ему. Страшно не было. Было отчего-то смешно, как будто посреди институтского коридора он наткнулся на сходку заговорщиков в черных балахонах и масках.

«Все-то и дело в том, – подумал он, осторожно ступая следом за Нунаном, – что Зона проста. Мы тут крутим вокруг нее, вертим что-то такое наподобие теории всемирного заговора, а на самом деле она просто есть. Верно подметил этот Пильман. Остатки пикника. Зона есть, как груда мусора или лужа блевоты. И, конечно, крысы. Там, где есть мусор, всегда заводятся крысы».

Кажется, именно встреча с представителями этого семейства грызунов ему и предстояла.

Внизу горели не свечи и не камин, а керосиновая лампа. Полукругом выстроились тени, в которых смутно угадывались человеческие фигуры, а в центре, на бетонном полу, стоял… «треножник». Стоял, мелко вибрируя и гудя, совсем как у них в лаборатории. На «треножнике» восседала пифия. Еще девчонка, лет пятнадцати, мулаточка: смуглая, а теперь пепельно-серая от тусклого света и от усталости кожа, черные завитки волос, задорные маленькие груди с темными бусинками сосков… Пифия была обнажена по пояс, ноги и верхняя часть «треножника» покрыты какой-то клетчатой тряпкой. Пухлые влажные губы девочки были раскрыты, из них вырывался привычный полукрик-полустон, иногда переходивший в почти ультразвуковой визг. Судя по состоянию пифии, сеанс длился уже не меньше четверти часа. В подвале остро пахло потом, горелой проводкой и мятной жвачкой, и чуть ощутимым грозовым привкусом озона, как всегда рядом с работающим «треножником».

Нунан, по-прежнему державший Хиллера за руку, протиснулся в угол. На них оглянулись, но ничего не сказали. Пришли люди, значит, так и надо, а если не надо, не пришли бы.