Текст книги "Под позолотой — кровь"

Автор книги: Александр Золотько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

   Азалия Семеновна дотронулась до лица, ощупала губы и поднесла руку к глазам. Кровь. Азалия Семеновна опустила глаза и увидела, что кровь капает на ее блузку, оставляя пятна. Азалия Семеновна автоматически потянулась к сумке и осторожно, стараясь не запачкать вещей, стала искать носовой платок. Она вся сосредоточилась на этом – нужно спасти одежду. Они ведь с Маргаритой собирались гулять по набережной, а в испорченной блузке этого нельзя будет сделать.

   Азалия Семеновна, копаясь в сумке, не обратила внимания на то, что Грек встал и обошел стол. Он перестал существовать, не было его удара, была только кровь, текущая на блузку, и нужен был платок, чтобы эту кровь остановить, и нужно было подумать, как же они пойдут на набережную, и…

   Прическа. Когда рука Грека коснулась ее волос, Азалия Семеновна подумала только о прическе. Он испортит ей прическу. Азалия Семеновна даже начала что-то говорить, но поверхность стола стремительно приблизилась к ее лицу. Удар.

   Азалия Семеновна снова не поняла, что же произошло. Она все еще думала о внешности, и никакие другие мысли не могли пробиться в ее мозг. Азалия Семеновна только поняла, что крови стало больше, теперь она текла еще из носа, на полировке стола появились кровавые полосы – это Грек с силой провел ее лицом по столу. Прическа испорчена. И еще эта кровь. И еще крик. Только после того, как Азалия Семеновна поняла, что кричит ее дочь, мысли о необходимости защиты одежды от крови стали отступать.

   Маргарита кричит. У нее что-то произошло. Азалия Семеновна подняла голову от стола и увидела ужас в глазах дочери. Азалия Семеновна попыталась что-то сказать. Может быть, о том, что нельзя так кричать в обществе чужих людей, но что-то сверкнуло у нее перед глазами, стул качнулся, и Азалия Семеновна упала.

   Это происходит с ней. Не с кем-то, а именно с ней и с ее дочкой. С ними никогда ничего не происходило такого. Это невозможно, но это было именно так. Азалия Семеновна шарила вокруг себя по полу руками. Нужно встать, пол грязный, одежда будет испорчена окончательно, нужно встать и успокоить дочь. Ей должны помочь встать. Ей должны…

   Это происходит с ней. С ней. С ней. С ней.

   Азалия Семеновна закричала. Страх и обида заполнили ее мозг, вытеснив все остальные чувства. Она перестала видеть и слышать. Ей уже не могло быть хуже. Просто не могло. Чтобы не происходило дальше – это уже не могло пробиться сквозь темную завесу ужаса в сознании Азалии Семеновны.

   И Грек это понял. Он еще раз ударил ее по лицу, залитому кровью, брезгливо отряхнул с руки капли крови. Поморщился. Услышать этот крик никто не мог, но он неприятно резал уши и не давал вставить хоть одно слово. И было понятно, что замолчит она только вместе со смертью.

   – Не повезло тебе с мамой, – сказал Грек Маргарите, – если бы она была чуть-чуть умнее – вы бы выбрались из этой передряги. Если бы она вспомнила, что именно этот парень был в кафе…

   – Не этот был, – неожиданно сказала Маргарита, – не тот, что на фотографии. Тому было около тридцати лет, он был в белой рубашке, черных брюках. Чуть-чуть выше вас, такой… сильный. Волосы русые. У него еще шрам на лице был, возле левого глаза.

   – Что?

   – Вы маму не бейте, пожалуйста, я вам сама все расскажу, я запомнила. Пожалуйста. С ним девушка была еще, я и ее запомнила, я расскажу, честно, только не бейте больше маму.

   Азалия Семеновна продолжала кричать. Грек нагнулся к девочке:

   – Рассказывай, маленькая, рассказывай.

   – Я… хорошо, только мама…

   – Мама сейчас перестанет плакать, сейчас, ты выйди на минуту из комнаты, сейчас, – Грек подтолкнул Маргариту к двери. Не вовремя. Если бы ты все это в милиции рассказала. А теперь – все! Теперь настоящий убийца нас уже почти не интересует. Теперь нам нужно только одно – чтобы все можно было свалить на другого. Теперь у нас как бы и выхода нет. Теперь вы нам только мешать будете. Если бы ты, дура, смогла понять. Просто понять, что нужно ткнуть пальцем в Карася и подтвердить, что это именно он был в кафе. А теперь…

   Грек наклонился над Азалией Семеновной и ударил. Крик стих, и тело обмякло. Стало слышно, как за дверью кто-то разговаривает с Маргаритой.

   Грек сел на стул и вынул из кармана сотовый телефон. Тут все понятно, но решение придется принимать Королю. И он его примет. Такое как нужно.

   Суета

   Темнело. Подполковник Симоненко не стал включать в кабинете свет, а сидел в полумраке, откинувшись на спинку кресла и заложив руки за голову.

   Все вокруг воняло. Король, Мастер, Лазарь и им подобные всегда распространяют вокруг себя вонь. Вышестоящее начальство и политики могут сколько угодно прикидываться, что носы у них заложены, и они не ощущают этого смрада. Пусть прикидываются.

   Он, подполковник милиции Симоненко, всегда ощущал этот запах. Как бы не старались они отмыть руки – ничего у них не выходило. Стоило только раз принять что-нибудь из их рук – и твои руки тоже начинали источать смрад крови и грязи. Симоненко всегда гордился тем, что его руки чисты. Насколько это, естественно, возможно при его работе.

   Насколько возможно. Потом он стал ощущать и от своих рук этот запах. И терпел. Насколько было возможно. Он вообще оказался слишком терпеливым, подполковник милиции Симоненко.

   Он даже смог терпеть себя нынешнего. Долго, очень долго. Слишком долго, для того, чтобы сохранить к себе уважение.

   Как он хотел не видеть себя, не ощущать себя деталькой механизма, управляемого Королем. Самое паскудное в том, что никто и не ждет от него ничего другого. Ни его руководство, ни его подчиненные – никто не хотел бы нарушения сложившегося равновесия.

   Даже он сам не хотел бы этого. Король решает свои вопросы сам. Те, кто в его делах не участвует – решают свои проблемы при помощи милиции и закона. И все это оказалось слишком тонким и непрочным. Стоило кому-то решить внести в ситуацию изменения, и равновесие стало захлебываться кровью.

   Девять человек убитых в кафе, несколько искалеченных парней из бригады Мастера, минимум один из них уже умер. Что дальше? Симоненко знал, что напряжение еще не достигло своего пика. Это пока завязка. Плюс внутренние разборки, чистка.

   Симоненко по своим каналам попытался выяснить, что будут предпринимать друзья Лазаря и ему сообщили, что там идет обсуждение. Уже несколько часов авторитеты решают, как поступить. Несколько часов решается судьба Короля и, по большому счету, судьба города.

   Симоненко пообещали сообщить сразу же, как только что-то прояснится. И у Симоненко появится возможность подготовиться. Принять меры. Например, бросить все и помчаться к Королю с сообщением.

   Симоненко встал и прошелся по темному кабинету. Ему предложили расхлебывать кашу самостоятельно. Король очень хочет, чтобы Симоненко занимался поиском убийц и не лез в дела Короля. Этого же хотят наверху. Все понятно, все видно как на ладони. Только существуют махонькие такие неувязочки, совсем крохотные. Кто-то нашел в горах парня и вызвал «скорую». Симоненко об этом сообщили сразу же, потому что у парня обнаружили деньги и ствол. Парень очень сильно побился, видно упал со скалы, а потом его волокло по осыпи.

   К чьим делам относится он? К делам Симоненко или к делам Короля? Это выяснится, когда парень придет в себя.

   Ствол у него чистый, это уже выяснить успели, в кафе стреляли из другого. Из другого. И слишком все это маловероятно – найти разыскиваемого убийцу прямо возле дороги. Слишком. С другой стороны – чего только не бывает на свете. Вот, например, сейчас начальник городской милиции поедет на доклад к человеку, которого следует именовать главарем преступной группы, а именуют мэром города.

   Симоненко включил свет, собрал со стола в портфель бумаги. Постоял минуту посреди кабинета, словно вспоминая что-то, затем выключил свет и вышел. Он чувствовал, что теперь воняет и от его рук. И это ему очень не нравилось.

   Палач

   Этого не может быть. Вернее, этого не должно быть. Не могут они совершить две такие ошибки подряд. Палач отбросил бумаги с заданием на край стола и поймал на себе удивленный взгляд Володи. Нельзя так демонстрировать свои чувства и эмоции. Нельзя.

   А разве можно так поступать с ним и его группой? Палач снова потянулся за бумагами левой рукой и поморщился от тянущей боли. Он забыл о разбитых костяшках пальцев. Да что же с ним такое? Что же такое с ними всеми?

   В самом задании ничего особенного нет – обычная операция устрашения. Как ничего особенного не было в операции по устранению в кафе. Все элементарно просто, почти как в учебнике. Все дело только в том, что сценарий расписан очень подробно и роли распределены неправильно.

   Еще в гостинице, возле Даши, в голову Палача впервые пришла эта мысль, о неправильном, ошибочном распределении ролей. Мелькнула даже мысль о том, что их подставили. И там же, в гостинице он попытался убедить себя в обратном. Вышла ошибка.

   Ошибки бывают даже в их деле. Но не две же ошибки подряд! Теперь Володя должен совершить то, чего он не сможет сделать.

   Палач взглянул на Володю поверх листа бумаги. Дремлет. Или делает вид, что дремлет. Он вообще производит впечатление очень спокойного человека. И обладает способностью мгновенно переходить из состояния обманчивого спокойствия к мгновенным и решительным действиям. В нем скрыта пружина, умеющая мгновенно распрямляться от малейшего прикосновения. Как ударник в гранате. Кольцо сорвано и… взрыв.

   Палач знал эту способность Володи и всегда умел ее использовать максимально эффективно. Но даже Палач не знал как поведет себя Володя, получив новое задание. Нельзя ему делать этого.

   План разработан очень подробно, подходы к дому, планы самого дома, фотографии тех, кто должен пострадать и тех, кого нельзя трогать ни под каким предлогом. И даже роли расписаны с соблюдением внешней логики. Из них троих действительно Палач лучше всего подходит на роль снайпера, обеспечивающего прикрытие. А Володя лучше всего справится с проникновением в дом и непосредственной работой по целям.

   Все логично. И правильно. Только вот цель, по которой Володе назначено работать непосредственно – не его цель. Сам Палач уже давно преодолел ту грань, за которой все равно кто в прорези прицела. Он выполняет приказ, и это снимает с него всякую ответственность. С Володей все сложнее. Он не переставал чувствовать себя человеком. Он не утратил способность любить и сопереживать, просто круг людей, которым он мог сопереживать и которых мог любить, сузился до двух человек. Палач и Даша.

   За этих людей Володя готов умереть. Это были не пустые слова. Палач знал, что это действительно так, и у него были возможности убедиться в Володиной готовности к самопожертвованию. Но так же точно он знал, что для Володи существует запрет. Женщины и дети. Дети и женщины, по мнению Володи, не могут быть настолько виновны, чтобы заслужить смерть.

   Этого не мог не знать тот, кто планировал акцию. Не мог не знать. И, тем не менее, спланировал все таким образом. На что он рассчитывал? Или в его планы входит именно провал акции? В таком случае он ошибся. Палач выполнит это задание, и Володя тоже его выполнит. Даже если ему придется умереть.

   Сейчас ему достаточно изучить только место операции и план дома. О том, в кого ему придется стрелять, он узнает только перед самым началом. И если он откажется… Если он вдруг откажется, у Палача будет право его устранить.

   Поломанное оружие выбрасывают.

   Палач сжал левую руку в кулак. Тонкая корочка на ранах треснула, и из трещин выступили капли крови. Поломанное оружие выбрасывают. Только вначале он сделает все, чтобы заставить его сработать, заставить его преодолеть эту слабость. Это для Палача единственный выход. Он всегда выполняет приказы. Всегда. Чего бы ему это не стоило.

   – Познакомься с планом, – Палач протянул Володе пачку бумаг, предварительно отложив в сторону фотографии и описания мишеней. – Я займусь снаряжением. Чтобы нам все успеть – нужно будет стартовать не позднее часа ночи. В двадцать три ноль-ноль ты заберешь Дашу из гостиницы. Вместе с вещами.

   – Хорошо, – сказал Володя. Он давно уже научился не выдавать своего удивления. Палач нервничал. Это было очень странно и непривычно. Но Володя Палачу верил. Только Палачу и Даше. Ему больше некому было верить.

   Глава 7

   Суета

   Локоть и Сявка психовали. Влипли, как последние мудаки. Какого рожна им было нужно бомбить лохов? Прав был Карась – не дело это – путать работу с отдыхом. Бабок было мало?

   Пень молчал. Он не собирался напоминать быкам, что именно они настояли на этом. Для Локтя и Сявки вообще только то препятствие, что нельзя пробить кулаком или головой. Они не привыкли сдерживать себя ни в развлечениях, ни в желании попсиховать. Тем более что это именно им приказали местные спустить Карася по острому гравию осыпи. Пня передернуло.

   Он не мог забыть, как окровавленное тело Карася вначале сползает по осыпи, потом, зацепившись ногой за дерево, переворачивается раз, другой, потом осыпь резко оседает и вместе с телом Карася в клубах пыли обрушивается на дорогу.

   Потом их отвезли к месту жительства и приказали ждать.

   – Не вздумайте делать ноги, – спокойно глядя на них сказал тот, который назвался Женей, – вы нам еще можете понадобиться.

   – Бля… – начал было заводиться Локоть, но Женя его перебил.

   – Жить хотите? Тогда сидите и ждите. Либо я приду, либо кто-нибудь от меня. За вами присмотрят. Дернетесь – пулю схлопочете. Сидеть и ждать.

   – Чего ждать? – спросил Пень, – пока замочите?

   – Хотели бы замочить – не выпустили бы из горы. Вник?

   – Вник.

   – Будете себя хорошо вести – еще и заработаете. У вас кто-нибудь тачку водить умеет?

   Тачку водить умели все, но Графину было не до разговоров – его время от времени рвало желчью, после удара в живот, а Локоть и Сявка и в обычном состоянии говорили мало. Пень попытался было тоже отмолчаться, но Женя не сводил с него глаз.

   – У меня прав нет, – выдавил из себя Пень.

   – Но водить умеешь?

   – Умею.

   – Вот и ладушки.

   Ладушки. На хрен такие манцы. Сразу после ухода Жени Пень вышел на крыльцо и увидел, что с противоположной стороны улицы стоит тот самый микроавтобус, на котором их увезли с набережной. Водитель помахал Пню рукой.

   – Влипли, – констатировал Графин в паузе между позывами к рвоте. – Как ударил, сука.

   – Били толково, – со знанием дела подтвердил Локоть.

   – Карася особенно.

   Упоминание Карася прозвучало некстати. Никто не хотел вспоминать, как с ним разговаривали в пещере.

   – У этого гада просто мозги поехали – такое с человеком сотворить. Какого они так на уши встали?

   – А ты чего у них сам не спросил? Они бы тебе объяснили.

   – Пошел ты на хер!

   – Да я тебе хлебало порву!

   Локоть и Сявка ссорились редко, но сейчас они готовы были драться. Их опозорили, и кроме этого, каждый из них ощущал страх и бессилие, которые могла бы испытывать драчливая собака столкнувшись с настоящим волком. Им хотелось чем ни будь стереть это неприятное чувство, и они знали только один способ справиться с ним – это выплеснуть свою агрессию на кого-нибудь другого, смять, унизить, растерзать кого-нибудь, чтобы хоть в собственных глазах снова стать сильными и опасными.

   – Заткнитесь, – вмешался Графин, – я сказал, пасти позакрывайте.

   – Ты еще здесь…

   – Надо было крутизну показывать, когда Карася с горы бросали. А сейчас сидите молча и думайте, как живыми остаться, – Графин снова согнулся над ведром.

   – А что тут думать – сидеть и ждать, – обреченно сказал Пень. Он уже решил довериться местным мужикам. Действительно, думал он, хотели бы замочить – замочили бы в пещере.

   – Давайте я вам головы промою, водкой, – предложил он, – а то вон в крови головы.

   – Давай, – согласился Сявка. – А как стемнеет – решим, что дальше делать.

   – Если ничего нового не произойдет, – продолжил Графин и увидев, как Локоть собирается хлебнуть из бутылки со стоном сказал – да не пей ты, козел, еще неизвестно, что будет.

   Король

   Секундная стрелка, нервно перепрыгивающая с одного деления на другое, постоянно притягивала к себе взгляд Короля. Как он не пытался забыть о циферблате настенных часов, как ни пытался отвлечься от мысли об идущем времени – все было напрасно, время перестало быть абстрактной категорией, и секунды проносились сквозь мозг Короля, словно ледяные иглы. Даже музыка, которую включил Король, не скрывала звука тикающих часов.

   Шло время, его время, время отведенное ему на размышление. Время его жизни. Король чувствовал, как внутри у него что-то стягивается в тугой узел. Человек действия, Король был обречен на ожидание наедине с секундной стрелкой.

   Нужно найти решение. Нужно пробиться сквозь глыбу оцепенения и победить. Как бы ни был выбит из привычной колеи Король, у него даже и мысли не появилось о том, что он может проиграть. Никогда. Проигрыш – удел слабых. Король не такой. Он думал только о возможности победы в этой ситуации, и чувство неуверенности у него возникало не от предчувствия поражения – он не мог найти пути к победе.

   Более того, он даже не мог себе представить, что именно может быть победой в этом случае. Когда ему пришлось драться за власть в городе, тут все было понятно. Все должны были признать его право на трон. Его слово должно было стать решающим. Те, кто противился этому, были врагами. Тогда он взвесил свои силы, оценил обстановку и понял, что враги должны погибнуть. Это было самым правильным в той ситуации.

   А сейчас… Совершенно понятно, что его решили уничтожить. Пусть это решение принял только один человек. Он попытался это решение выполнить, и не его вина в том, что все сорвалось. Король вспомнил лицо Калача.

   Гиена. Калач все время старался выглядеть уверенным в себе, но его выдавали глаза. Даже вступая в спор, Калач был настойчив только тогда, когда не наталкивался на возражения. Но как только звучало несогласие – Калач отдергивал руки и соглашался. Нет так нет, Бог с ним, я только хотел как лучше. И только глаза, спрятавшиеся в узких глазницах, смотрели с угрозой, даже нет, не с угрозой, а с уверенностью в том, что все будет, как хочет Калач. Не сегодня так завтра. И все знали, что с Калачом лучше соглашаться. Если он чего-либо захотел – он это получит.

   И вот теперь Калач захотел город Короля. И получит его. Получит, если Король не найдет решения этой задачи. Самое простое было на поверхности, более того, Король начал его обдумывать задолго до того, как грянул кризис.

   Устранить Калача. Пуля или взрывчатка. Грек несколько раз заводил об этом разговор с глазу на глаз. Убить. Так просто взять и убить. А потом держать ответ перед остальными. Калач поступил мудрее. Он решил все сделать руками Мастера. Даже проигрыш не сулил ему ничего особенно страшного. За все должен был расплатиться Мастер. И расплатился.

   Часы тикали уже в голове Короля. Стрелка описывала круги, царапая острием его мозг. Впервые за несколько лет Король был вынужден сидеть и ждать решения своей судьбы. От него не потребовали объяснений. Просто дали срок для поиска убийцы, а сами собрались, чтобы решить его судьбу. И даже не попытались позвать его, чтобы дать возможность защищаться.

   А если бы они его вызвали? Поехал бы он на эту разборку? В том-то и дело, что никто ничего сейчас не мог гарантировать. Всем придется действовать экспромтом, а это увеличивает вероятность ошибки. А ошибка, любая ошибка может стать роковой.

   Подал голос сотовый телефон. Король медленно взял трубку:

   – Да.

   – Это Грек.

   – Да.

   – У меня небольшая проблема со свидетельницей.

   – Проблема?

   – Она не будет опознавать убийцу.

   – Что значит «не будет»?

   – Не желает, у нее мозгов не хватает на это.

   – Чего она хочет?

   – Да ничего она не хочет, абсолютно ничего. Она просто не может понять, чего от нее хотят. То просто начинает трепаться, то бьется в истерике.

   – Я ведь просил все решить по-хорошему.

   – Я и пытался. Не веришь – сам приедь и посмотри.

   Король не успел ответить – загудел селектор.

   – Подожди, – в трубку сказал Король и нажал кнопку на пульте.

   – К вам приехал подполковник Симоненко.

   – Впусти его через пару минут. – Король выключил селектор и снова взял телефонную трубку. – Ко мне приехал Симоненко.

   – Так что мне делать? – спросил Грек.

   – Действуй. Минут через сорок приезжай ко мне – все обсудим подробнее.

   – Через сорок минут? Это будет начало одиннадцатого. Тогда я заеду в больницу, к убийце, а потом – к тебе.

   Король молча отключил связь. Грек хочет крови. Греку очень хочется крови, но при этом ему хочется, чтобы Король одобрил эту кровь. Кровь ни в чем не повинной женщины. И Король не стал его останавливать. Он только что обрек на смерть человека, который был вне его закона. Он только что отступил от своего принципа и с удивлением заметил, что все это произошло очень буднично, как бы само собой. Действуй.

   Король встал из-за стола и пошел к двери кабинета. Дверь открылась, и вошел Симоненко. Они встретились на полпути, словно репетировали. Король протянул руку. Подполковник протянул свою, но после паузы, после небольшой, совсем крохотной паузы, секундная стрелка успела только один раз болезненно чиркнуть в мозгу Короля. Он задержал руку Симоненко в своей руке, словно в отместку, внимательно посмотрел в глаза начальника милиции. Симоненко выдержал взгляд и осторожно высвободил руку.

   – Присаживайтесь в кресло, – предложил Король, – чай, кофе? Может быть, поесть?

   – Может быть, поесть – глухо ответил Симоненко.

   Король вернулся к столу и, нажав кнопку селектора, отдал распоряжение. Симоненко выглядит напряженным и недовольным. Его можно понять. Всех можно понять. Так уж все сложилось, что наиболее естественно сейчас быть напряженным и недовольным. Всем, но не Королю. Он умеет сдерживать свои эмоции и управлять обстоятельствами. Он – Король. Если бы не проклятая секундная стрелка в голове, это было бы проще, намного проще.

   Король обернулся в Симоненко и спокойным, до боли спокойным голосом спросил:

   – Что у нас нового?

   – Если вы о трупах, то новых пока нет.

   – Я о ходе вашего расследования.

   – Ход нашего расследования близок к предполагаемому. Результат около нуля. Или, если хотите, равен нулю.

   – У вас нет даже предположений?

   – Ну почему, предположения у нас есть. Я, например, совершенно точно уверен, что найти нам ничего не удастся. Можете считать это моим предположением. Если бы я знал результаты ваших исследований на эту тему, то мне было бы гораздо проще, – Симоненко говорил негромко, старательно глядя мимо Короля.

   Король механически проследил направление взгляда подполковника и вздрогнул. Часы. Проклятые часы, Симоненко как завороженый смотрел на них. Король обернулся к Симоненко, и ему показалось, что ресницы начальника милиции подрагивают в такт скачкам секундной стрелки.

   – Какие исследования?

   – Ваши, Олег Анатольевич, ваши. Те, которые вы проводили в пещере. О том, что вы их там проводите, я узнал сразу, а вот результаты… – Симоненко развел руками.

   – Результаты близки к нулю.

   – К нулю… Получается у нас с вами два нуля. Как в шашках – сортир. Глубокий и вонючий сортир.

   – Мне не нравится ваше настроение, Андрей Николаевич.

   – А у вас что, другое настроение? Или вам ситуация видится по-другому? – Симоненко упорно смотрел на часы и говорил бесцветным голосом.

   Пауза. Слишком большая пауза, понял Король, но чем ее прервать придумать не смог. Сказать, что уверен в нормальном исходе, и потребовать более решительных действий? Каких?

   – Но хоть что-то вы делаете? Или весь день провели в рассуждениях по поводу глубокого и вонючего сортира? – Король сознательно сказал это резко. Симоненко надо расшевелить, во что бы то ни стало. Расшевелить. Но добиться удалось только того, что Симоненко оторвал взгляд от циферблата и взглянул в лицо Короля:

   – Сейчас мы разыскиваем машину, – голос бесцветный и медленный.

   – Какую машину?

   – Легковую. Если судить по ключам, найденным у одного из убитых, он прибыл в наш город на «форде». Вот этот самый «форд» мы и разыскиваем. Что, неужели вам еще не успели доложить? Мы уже успели проверить практически все стоянки. Вы хотите знать результат? Ровно половина сортира. Овальный такой ноль. Может быть, машина стоит у кого-нибудь во дворе, в частном секторе. Мы начали ориентировать участковых.

   – А не проще послать по дворам ваши патрули?

   – Проще. Дадим им в руки автоматы, и пусть до самого рассвета выбивают ворота и двери. Веселья будет – до самой смерти не перехохочем. Завтра с утра.

   – Завтра утром может быть поздно.

   – Завтра с утра. Мои люди пойдут по дворам только завтра с утра. – Симоненко ударил рукой по ручке кресла.

   – Завтра с утра… – повторил за ним Король. Он не сразу расслышал ударение на фразе «мои люди». Действительно. Если милиция не сможет ходить ночью, то его, Короля, люди спокойно могут проверить все подозрительные места до рассвета. Это шанс, хотя и очень хлипкий.

   – Я понял, – сказал Король, – только завтра с утра.

   – Вот именно, и я бы хотел сразу же узнавать всю новую информацию. Всю.

   – Я вам обещаю, – сказал Король и осекся. Он не сможет рассказать Симоненко действительно всего, а, значит, дал обещание, которого не только не сможет выполнить, но даже и не собирается выполнять. Как там он говорил? Если у меня не будет моего слова, что же у меня будет? Что у меня будет?

   В кабинет без стука вошел секретарь с подносом. Кофе и бутерброды. Король посмотрел на то, как секретарь сервирует журнальный столик, и вспомнил, что сегодня не обедал. И не ужинал. Господи, подумал Король, как мало оказывается нужно, чтобы ко всем чертям полетел порядок жизни установленный, казалось, навсегда. Как мало. И как мало ему потребовалось сражаться с собой, прежде чем он отправил на плаху женщину и девочку. Только одним словом – действуй.

   Король сглотнул липкую слюну и положил бутерброд обратно на тарелку. Сейчас Грек уже в больнице. Он уже, наверное, готовит все для того, чтобы подполковник Симоненко из уст убийцы услышал имя Калача. И тогда те, кто поддерживает Калача, потребуют ответа у него. Они поверят. Они поверят в это, если в это поверит Симоненко. А для этого еще нужно, чтобы погибли двое – мать и дочь. А потом еще мнимый убийца. А потом… Кто еще погибнет, прежде чем будет отведена угроза от него и его города?

   Симоненко отставил в сторону пустую чашку, аккуратно стряхнул с колен крошки:

   – Кстати, об информации. Вы ничего не слышали о сорвавшемся со скалы парне?

   – Сорвавшемся со скалы? – Король удивился почти искренне. – Когда?

   – Сегодня, около семнадцати ноль-ноль. И, кстати, неподалеку от той самой пещеры. Я уж, было, подумал, уж не отходы ли это ваших исследований.

   Король изобразил на лице искреннее изумление и вдруг понял, что отличает этот их разговор от всех предыдущих. Симоненко впервые разговаривал с ним не как с мэром города, не как с высокопоставленным чиновником, а как с главой преступной группировки. Действительно, до этого времени им удавалось поддерживать чисто официальные отношения. Оба понимали, что подразумевается под всеми корректными разговорами о порядке в городе и о взаимодействии милиции с городскими властями, но это было как бы вынесено за скобки.

   А сегодня Симоненко не скрывает своего отношения к нему. Почувствовал, что трон шатается? Вряд ли, для него это тоже катастрофа. Симоненко не может не сознавать всех тех последствий, которые это может иметь для города.

   И вдруг как вспышка. Король даже закрыл глаза. А вдруг все это произошло с ведома Симоненко. Вдруг Калач связался с ним и уговорил. Купил неподкупного? И тогда все эти ухищрения с ложным следом, убийство свидетельницы – все это впустую? Король открыл глаза. Этого не может быть. Симоненко не может сделать такого, он просто не способен на такое. Не способен.

   Как был не способен Король на то, чтобы позволить убить невиновных. Все меняется. Король внимательно, даже чуть наклонившись, посмотрел в глаза Симоненко. Тот дернул углом рта. В его глазах не было скрытого торжества. Там была ненависть и презрение. Презрение и ненависть. И понимание.

   – Вы не бойтесь, Олег Анатольевич, я не с ними. И никогда с ними не буду. Я вам обещаю.

   В кабинет заглянул секретарь:

   – Извините, подполковника Симоненко просят к телефону.

   Симоненко встал, не торопясь подошел к столу, взял телефонную трубку.

   – Слушаю. Да. Понял. Выезжаю. – обернулся к напрягшемуся Королю, – пришел в себя мой скалолаз. Я в больницу.

   – Вы полагаете, что он может быть связан с нашим делом?

   – Я не знаю, связан ли он с вашим делом, я знаю только, что при нем был найден пистолет и почти штука баксов. Тысяча долларов. Сейчас попытаюсь узнать, может ли он говорить.

   – Пистолет, деньги. Может быть все–таки…

   Симоненко взялся за ручку двери, обернулся к Королю:

   – А вы бы поверили в возможность такой случайности? Вероятность такого равна нулю. Двум нулям.

   И Симоненко, не прощаясь, вышел из кабинета. Секундная стрелка в голове щелкнула и впилась в висок. Король прижал руку к голове. Проклятые часы. Они исполосуют его всего.

   Суета

   Боль не оставила Карася ни на мгновение. Когда он перестал кричать, это вовсе не значило, что боль перестала его терзать. У него просто кончились силы, чтобы на нее реагировать. Боль отрезала его от всего мира и захлестнула все внутри его, вытеснив все чувства и мысли, заменив их собой, необъятной и всепоглощающей.

   Она не пульсировала, не накатывала приступами и не пыталась смять его тело спазмами. Она достигла своего пика и полыхала у него внутри.

   Когда Сявка и Локоть на руках отнесли его к осыпи и неловко качнув бросили на камни, он не испытал ничего кроме своей слепящей боли. Ни камни, разрывающие его тело, ни удар об асфальт дороги к его боли ничего не добавили. В нем просто не осталось места для новой боли. Не осталось ни малейшего кусочка в его мозгу не занятого этой болью.

   Карась не мог ни шевелиться, ни кричать. Его рецепторы, его нервы были перегружены жгучими сигналами настолько, что больше ничего не могло втиснуться в этот хаос. Некоторое время мозг еще пытался управлять телом, но потом захлебнулся болью.

   Он ничего не видел и ничего не слышал, кроме стены, стены, возведенной вокруг него болью. Даже страха не было. Для него не было места. Даже сердце дало сбой, сжатое болевым шоком. И оно бы остановилось, если бы врач не ввел в тело Карася иглу.